Глава III

Литературный английский язык в США

Статус американского варианта литературного английского языка

Вопрос о статусе американского варианта литературного англий­ского языка по отношению к британскому варианту затрагивался в предыдущей главе в разделе, посвященном эндоглоссной ситуа­ции. Подробнее он рассматривался автором в другой работе [Швейцер 1971]. Сейчас же нас интересует статус литературного английского языка в США как часть общей проблемы со­циальной дифференциации английского языка в Соединенных Штатах.

Вопрос о том, какие языковые образования следует относить к категории литературных языков, продолжает оставаться дискус­сионным. Существуют различные точки зрения относительно того, какие признаки литературных языков являются универсальными [ср., например: Филин 1974; Гухман 1976; Общее языкознание 1970; Русская разговорная речь 1973]. При этом намечаются два различных подхода к решению этого вопроса. Одни авторы пытаются найти различительные признаки литературного языка в нем самом, в его отличии от других языковых образований, в его собственных функциональных характеристиках. Другие

78

видят свою основную задачу в точном определении коллектива носителей литературного языка.

Первый подход характерен, в частности, для работ М. М. Гух-ман, стремящейся выявить набор универсальных черт литератур­ного языка. В качестве таковых выдвигаются: 1) большая или меньшая обработанность; 2) отсутствие спонтанности речевого произведения и связанная с этим селективность (этим обусловли­вается его противопоставление разговорно-бытовой стихии); 3) над-диалектность, проявляющаяся в разных формах, и 4) большая или меньшая полифункциональность. Уточняя эти критерии, M. M. Гухман указывает на то, что степень обработанности, наддиалектности и полифункциональности литературного языка варьируется от одной языковой ситуации к другой. Однако при этом обработанность и наддиалектность всегда предполагают известный отбор явлений из общего инвентаря языка на основе более или менее осознанных критериев, что нередко связано с известной регламентацией даже при отсутствии кодифицирован­ных норм. Отсюда следует, что стандартность, наличие письменной фиксации и кодификации норм не являются универсальными признаками литературных языков, а национальный литератур­ный язык, обладающий гомогенностью, стандартностью и коди­фицированными нормами, является лишь одной из возможных разновидностей литературного языка.

Наддиалектность, т. е. обособление от диалекта, может реали­зоваться в двух направлениях: 1) в отказе от узкорегиональных фонетических, морфологических и лексических черт диалекта, что нередко сопровождалось объединением признаков разных диа­лектных ареалов, и 2) в функционально-стилистическом обособле­нии, обусловленном спецификой тех жанров, в которых реали­зуется данный литературный язык. Однако наддиалектность, подобно стандартности и наличию письменной фиксации, не яв­ляется определяющим признаком литературного языка. Из всей совокупности показателей, выделяющих литературный язык среди других языковых образований, специфичными для любой его разновидности, по мнению M. M. Гухман, являются селективность и обработанность [Гухман 1976, 5—8].

Несколько иной подход к определению дифференциальных черт литературного языка предлагает Л. И. Скворцов, который считает, что и неопределяющие признаки литературного языка (к их числу он вслед за М. В. Пановым относит нормированность, стилистическую дифференциацию, общеобязательность и «поли­валентность») могут в своей совокупности (в которой присутствует определенная иерархия) определять существо литературного языка [Скворцов 1980, 118].

Различая универсальные и неуниверсальные, определяющие и не определяющие признаки литературных языков, M. M. Гухман рассматривает понятие «литературный язык» в исторической пер­спективе, в диахронном варьировании его форм. Однако думается, что высказываемые ею соображения приложимы и к синхронному

79

варьированию различных форм реализации этой категории. В част­ности, представляется правомерным рассматривать книжно-письменную форму литературного языка лишь как одну из его форм, существующую наряду с его устно-разговорной разновид­ностью, а кодифицированный литературный язык — как одну из его разновидностей, предполагающую и наличие других, некодифицированных форм литературного языка. Такого взгляда придерживаются, в частности, авторы коллективной монографии «Русская разговорная речь», ставящие перед собой задачу изучить литературный разговорный язык как одну из разновидностей литературного языка, противопоставляемую кодифицированному литературному языку, с одной стороны, и просторечию — с дру­гой [Русская разговорная речь 1973, 5—17].

Думается, что включение в категорию «литературный язык» литературной разговорной речи не противоречит указанным выше основным, определяющим критериям литературного языка. В са­мом деле, селективность и обработанность в известной мере при­сущи и литературной разговорной речи. Это, в частности, выте­кает из принципиального отличия нормы литературной разговор­ной речи от диалектных норм: если в диалекте понятие норматив­ности совпадает с понятием общепринятости, то литературной разговорной речи, как отмечает Е. А. Земская, присуще не только понятие общепринятого, но и понятие правильного / неправиль­ного. И хотя сфера допустимого в разговорной разновидности литературного языка далеко не всегда достаточно четко очерчена, само по себе наличие известных запретов предполагает существо­вание механизма отбора явлений из общего репертуара языка [там же, 26—27].

Другой подход к определению границ литературного языка и к отграничению его от смежных языковых образований мы на­ходим, в частности, в коллективной монографии «Русский язык по данным массового обследования». Авторы этой работы исходят из того, что, поскольку ни сам термин «литературный язык», ни совокупность его носителей не имеют в науке точных опре­делений (содержание этих понятий, по-видимому, обусловлено национальной спецификой), необходимо прежде всего определить, исходя из теоретически обоснованной гипотезы, некоторые при­знаки, которыми должны обладать носители литературного языка. Применительно к литературному русскому языку выдвигаются следующие признаки: 1) русский язык является для его носи­телей родным; 2) они имеют высшее или среднее образование и 3) являются жителями городов. Как видно из этого перечня, в качестве критериев выделения совокупности носителей литера­турного языка взяты не языковые характеристики, т. е. харак­теристики самого литературного языка, а социальные (т. е. харак­теристики коллектива его носителей).

Указанные выше социальные ограничения аргументируются следующим образом: во-первых, лица, для которых русский язык неродной, обнаруживают в своей речи черты, обусловленные

80

воздействием структурных свойств родного языка на второй язык; во-вторых, «образовательный» критерий оказывается необходи­мым, поскольку годы учения в школе и вузе способствуют устра­нению из речи диалектных черт, наиболее резко контрастирующих с литературно-нормированной речью; в-третьих, город способ­ствует столкновению и взаимному влиянию разнодиалектных ре­чевых стихий, их смешению, и именно в городе наиболее интен­сивно проявляется влияние языка радио, газет, речи образован­ных людей [Русский язык по данным массового обследования 1974, 17-18].

Думается, что оба этих подхода к определению границ литера-турного языка и его различительных черт и определяющих харак­теристик отнюдь не являются взаимоисключающими и в принципе вполне могут быть совмещены. Современный литературный анг­лийский язык, в том числе и его американский вариант, может и должен быть охарактеризован с помощью комплекса как лингви­стических, так и социальных признаков. Так, для литературного языка характерно сложное взаимодействие письменной и устной форм, тогда как диалекты тяготеют к сфере устной народной речи. Книжно-письменная форма, как указывалось выше, не является единственной формой реализации литературного языка, но ее на­личие среди других его форм, несомненно, является одной из раз­личительных черт литературного языка. В функциональном отно­шении литературный язык отличается всеобъемлющим характером. Это язык культуры, науки, публицистики, основа языка худо­жественной литературы. Его полифункциональность противо­поставляется монофункциональности диалектов. В отличие от диа­лектов литературный язык характеризуется целенаправленным отбором языковых фактов, регулируемым литературной нормой, или, иными словами, селективностью и обработанностью. Хотя эта норма не всегда и не во всех разновидностях литературного языка носит кодифицированный характер, само по себе наличие в его составе кодифицированной подсистемы может рассматри­ваться в качестве одного из дифференциальных признаков лите­ратурного языка.

Литературный язык относится к числу социолингвистических категорий. Именно поэтому в его основе лежат не только лингви­стические, но и социологические признаки. Играя доминирующую роль в современном обществе и будучи воплощением общенарод­ного образца, литературный язык оказывает значительное влия­ние не только на письменную, но и на устную речь самых широких слоев населения. Одним из существенных признаков литератур­ного языка в современном обществе является его высокий социаль­ный престиж, опирающийся на престиж коллектива его носителей. Социальные характеристики последних могут варьироваться от общества к обществу и от одной языковой ситуации к другой. Так, для современного литературного русского языка характерно значительное расширение его социальной базы. Если в начале нынешнего века только представители интеллигенции призна-

6 А. Д. Швейцер 81

вались той частью общества, которая действительно говорит на литературном языке, то сейчас, по данным авторов указанной монографии, положение существенно изменилось. Говорящими на литературном русском языке являются не только люди с выс­шим образованием (интеллигенция), но и рабочие, окончившие среднюю школу, многочисленный слой служащих, имеющих сред­нее образование, студенты вузов и учащиеся техникумов [Русский язык по данным массового обследования 1974, 24].

Однако в любой языковой ситуации ядро носителей литератур­ного языка составляют представители так называемых референт-, ных групп, пользующихся высоким социальным престижем и во­площающих в той или иной мере определенную совокупность социальных эталонов, в том числе речевых. Это в основном так называемые образованные слои населения — понятие, которое может иметь разное социальное наполнение в различных соци­ально-исторических контекстах. Не случайно литературный язык иногда обозначается в лингвистической литературе термином «престижный диалект» (prestige dialect [см., например: Francis 1958, 46, 48]), подчеркивающим его положение в структуре со­циальной дифференциации языка, или термином «стандартный язык» [Брозович 1967], акцентирующим внимание на выполняемой им эталонной функции.

Как отмечалось выше, между тем или иным языковым образо­ванием и компонентами социальной структуры общества отсут­ствуют взаимооднозначные связи. Литературный английский язык в США — это, разумеется, не только язык указанных выше «референтных групп». Однако нельзя не признать, что эти группы выделяются среди других наиболее последовательной ориента­цией на литературный стандарт. На другом полюсе континуума располагаются социальные группы, в речевом репертуаре которых элементы литературного языка сочетаются с элементами диалекта. Речевое поведение этих групп характеризуется переключением с литературного языка на диалект и с диалекта на литературный язык под воздействием меняющейся социальной ситуации (под­робно см. в гл. V).

В гл. I выдвигался тезис, согласно которому структура со­циальной дифференциации языка представляет собой многомерное образование, в котором выделяются две плоскости социально обусловленной вариативности — стратификационная и ситуатив­ная. Сказанное в полной мере относится и к литературному языку. Социальная неоднородность его носителей находит свое отражение в его стратификационной вариативности, зависящей от тех или иных параметров социальной структуры общества, и в вариатив­ности ситуативной, определенной параметрами социальной си­туации.

Вопрос о статусе английского языка в США до сих пор вызы­вает оживленную полемику как среди филологов, так и среди широкой общественности. В свое время, как отмечает Э. Стивенсон [Stephenson 1977, 211—218], споры шли в основном между пу-

82

ристами, среди которых было немало педагогов с их абсолютиза­цией литературной нормы, унаследованной от таких грамматистов XVIII в., как Р. Лоут и Л. Маррей, и характерной почти для всех опубликованных с тех пор школьных учебников, и лингвистами, опиравшимися на современные научные исследования узуса английской речи. Атаки «правых» (как именует пуристов Стивен­сон) продолжаются и в наши дни. Так, в 60-е годы пуристы обру­шились на составителей нового (3-го) издания словаря Уэбстера, обвиняя их в подходе к английскому языку с позиций вседозволен­ности.

В настоящее время Standard American English стал объектом нападок со стороны тех, кто ставит под сомнение его онтологи­ческий статус. Исходя из того, что литературный язык трудно поддается строгому определению, сторонники новой «радикаль­ной» теории полагают, что это понятие может быть полностью исключено из рассмотрения. Проанализируем некоторые из вы­двигаемых при этом аргументов. У. Мейерса, автора статьи, озаглавленной «Можно ли (и нужно ли) определять Standard American English?», не удовлетворяет популярное определение Standard American English из учебного пособия для студентов 1-го курса («Standard English — это язык образованных людей, язык, внушающий уважение, язык высокого социального и про­фессионального статуса»), поскольку неясно, кого именно следует считать образованными людьми. При этом он ссылается на ошибки и отклонения от нормы, которые порой встречаются у образован­ных американцев. Столь же неудовлетворительны, по мнению У. Мейерса, попытки уточнить понятие «образованные люди». Например, в одном из пособий по стилистике в качестве эталона предлагается «письменная речь образованных людей интеллигент­ного труда». Однако такие типичные ошибки, как: Whom do you think you are? (вместо Who do you think you are?) и They gave the present to him and I (вместо to him and me), едва ли возможны в речи необразованных людей и характерны именно для нелитера­турной речи образованных (educated non-standard English). У. Мейерс ставит под сомнение и другие попытки определить Standard American English, исходя из социальных характеристик его носителей (например, встречающееся у У. Уолфрама и Р. Фей-солда определение: «язык образованных представителей среднего класса» [Wolfram, Fasold 1974, 21]). Однако гораздо важнее для него другой вопрос: а следует ли вообще определять Standard American English?

Для некоторых авторов (например, для У. Лабова) определе­ние Standard American English — средство для достижения наме­ченной цели. Этой целью является обеспечение возможности для низших слоев населения овладеть литературным языком. Однако Мейерс высказывает сомнение относительно того, необходимо ли жителям Нью-Йорка овладеть стандартным произношением (ска­жем, произносить bad как [bæd], a не [bed]). Несостоятельными представляются ему утверждения о том, что литературный язык

83 6*

выполняет объединяющую и выделительную функции, выступая в качестве символа национального единства, поскольку едва ли представления о национальном единстве совпадают у негра — шофера такси из Гарлема, у белого юриста из Ричмонда и у фер­мера-мексиканца из Калифорнии.

Не кажется убедительной У. Мейерсу и конформистская точка зрения, согласно которой овладение литературным языком явля­ется путем к жизненному успеху, поскольку Standard English — это язык наиболее могущественных и влиятельных членов об­щества. Неубедительны, по его мнению, и те языковые признаки, которые кладутся в основу определения Standard American Eng­lish. Ведь если различие между диалектом и литературным язы­ком определяется, как утверждают некоторые авторы, на основе фонетических признаков, то можно говорить с диалектным про­изношением как Turn on the electric precipitator, так и Turn on the spigot (первая фраза взята из научно-технического текста, а вторая —из разговорно-бытовой речи).

В заключение Мейерс утверждает, что едва ли есть необходи­мость определять Standard English — не существующую в настоя­щее время разновидность языка. Он признает, что литературный язык иногда может быть «полезной фикцией» точно так же, как полезной фикцией является чисто синхронное состояние языка. Однако это не является, по его мнению, аргументом в пользу создания стандарта, которому, как писал в свое время Джонсон по поводу целесообразности создания Академии английского языка, «никто не хотел бы повиноваться, а многие считали бы такое неповиновение делом чести».

Думается, что в аргументах, выдвигаемых У. Мейерсом, есть известная доля истины. Верно то, что однозначное определение литературного языка не только затруднительно, но и едва ли воз­можно. Во всяком случае, было бы нереалистично требовать от лингвистов такого определения, которое давало бы возмож­ность однозначно выявлять статус любой языковой единицы с точки зрения ее принадлежности к литературному языку. Ведь между литературной и нелитературной речью отсутствуют жесткие, раз и навсегда установленные границы. Немало языковых единиц находится в состоянии перехода из диалектов или региональных койне в общенациональный литературный язык. Эти единицы образуют промежуточный слой, так называемую серую зону (grey area), в которой однозначная идентификация элементов лите­ратурного и нелитературного языка попросту невозможна. У. Мей­ерс прав, обращая внимание на неубедительность некоторых попыток установить прямолинейные связи между Standard Ame­rican English и той или иной социальной группой. Такие попытки обречены на неудачу, поскольку, как отмечалось выше, социаль­ный состав носителей литературного языка далеко не однороден. Однако из этого никак не следует, что понятие «Standard American English» является фикцией.

84

Едва ли можно согласиться с Мейерсом, когда он в качестве аргумента против ориентации на язык образованных американцев ссылается на отдельные ошибки в их речи. Ведь литературный язык — это не то же самое, что реальная речевая практика, в ко­торой всегда возможны отдельные ошибки и отклонения от нормы. К числу таких отклонений могут относиться и приводимые выше примеры гиперкорректной речи типа Whom do you think you are? и . . .to him and I и т. п. Понятие «литературный язык», несом­ненно, является абстракцией, идеализированным конструктом, точно так же как абстракцией является и само понятие «язык». Однако эта абстракция не является фикцией, поскольку в основе ее лежит языковая реальность. В этом легко убедиться, прочитав хотя бы статью Мейерса, написанную, как и любое другое произ­ведение этого жанра, на Standard American English.

Разумеется, понятие о национальном единстве может быть раз­ным у различных слоев населения. Но при любом понимании этой категории язык всегда остается одним из существенных эле­ментов единства нации, а литературный язык как вершина на­ционального языка, как его важнейший компонент, несомненно, играет существенную роль в цементировании национального единства. Standard American English выполняет объединяющую и выделительную функции в отношении американской нации. Его отличия от Standard British English, какими бы незначитель­ными они ни представлялись порой с чисто лингвистической точки зрения, приобретают совершенно иные масштабы, становясь символом национальной самобытности.

Выше отмечалось, что стандартизация американского вари­анта наименее четко выражена на фонетическом уровне. Именно этим, очевидно, объясняется то, что, пытаясь доказать отсутствие общенационального американского стандарта, Мейерс привлекает в основном фонетический материал. По-видимому, не случайно в качестве примера вариативности нормы он приводит колебания между /аз/ и /е/ в речи жителей Нью-Йорка. Однако, по данным Лабова, на которого делается при этом ссылка, эти колебания свидетельствуют о незавершенном процессе фонетического изме­нения, когда четкая ориентация на нормативное произношение представляется наиболее затруднительной [Labov 1972b, 134]. В то же время Мейерс не касается таких стабильных социальных маркеров, как наблюдаемое в том же ареале и получающее отри­цательную социальную оценку произнесение Idi и Iti в словах типа there и thing. И, разумеется, в статье Мейерса обходятся молчанием многочисленные примеры четкой дифференциации литературной и нелитературной речи на морфологическом, син­таксическом и лексико-семантическом уровнях. Естественно, специфические черты литературного языка следует искать не только на фонетическом уровне, но и на всех других, хотя, как отмечалось выше, регулирующее воздействие литературной нормы проявляется на каждом уровне по-разному.

85

В целом аргументы Мейерса бьют мимо цели. В качестве ми­шени он избирает некоторые наиболее уязвимые утверждения своих оппонентов (например, взгляд на овладение Standard American English как на путь к жизненному успеху, попытки свести лите­ратурную норму к норме произносительной или отождествить литературный язык с языком среднего класса). Вместе с тем сам он фактически ставит под сомнение не столько необходимость выработать строгое определение Standard American English, сколько необходимость ориентации на него.

Активизация противников Standard American English в конце 60-х—нач. 70-х годов является своего рода знамением времени, реакцией на языковую политику американского «истэблишмента». Весьма характерна с этой точки зрения статья известного амери­канского фонолога и диалектолога Дж. Следда, в которой оспа­ривается установка американской школы на обучение негритян­ских школьников Standard American English как средство их бо­лее тесной интеграции в рамках американского общества. Эта установка, исходящая из ориентации на «бидиалектизм», т. е. селективное использование двух языковых систем — Standard American English и Black English, расценивается им как попытка «навязать детям любого социального происхождения и цвета кожи речь и ценности среднего класса белых» [Sledd 1973, 375]. Подобная установка явилась, по словам Следда, своеобразной реакцией на борьбу негритянского населения «черных гетто» за свои гражданские права в 60—70-х годах. Для того чтобы превратить потенциальных революционеров, по словам Следда, в «угодливых, карабкающихся наверх и старательных прислуж­ников истэблишмента», был сформирован «отряд лингвистов и квазилингвистов», которые должны были делать вид, что помогают неграм говорить, как белые, в тех случаях, когда это нужно власть предержащим [там же, 362]. Следд характеризует Standard American English как «одно из основных средств сохра­нения существующей структуры власти, ибо он глубоко внедряет систему классовых различий в сознание ребенка: язык, овладение которым делает ребенка членом человеческого коллектива, одно­временно делает его членом социального класса. . .» [там же, 378].

Показательно то, что в отличие от У. Мейерса Дж. Следд не отрицает сам факт существования Standard American English. Однако едва ли можно согласиться с его гневными тирадами в ад­рес последнего как средства сохранения существующей структуры власти. Прямолинейное приравнивание Standard American Eng­lish к языку белых американцев среднего класса в какой-то мере напоминает давно преодоленное советским языкознанием увле­чение идеей «классового языка», согласно которой литературный язык приравнивался к языку буржуазии (см. гл. I). «Как всякое общественное явление в классовом обществе, — писал В. М. Жир­мунский, — язык отражает в своем развитии процессы классовой дифференциации общества и классовой борьбы. Значит ли это, однако, что общий для народа язык распадается на противопостав-

86

ленные друг другу классовые диалекты или классовые языки? Такая точка зрения представляет собой одну из форм вульгари­зации марксизма, против которой, как известно, боролся Энгельс в последние годы своей жизни. . . Классовые отношения и классо­вая борьба определяют собой развитие всех общественных явлений в классовом обществе, но определяют не непосредственно, а в ко­нечном счете с учетом всех сложных условий функционирования общественного механизма» [Жирмунский 1969, 5].

Как и любой литературный язык, Standard American English сам по себе нейтрален в отношении того или иного идеологического направления, той или иной ценностной ориентации. На нем гово­рят и пишут представители самых различных идеологических течений. Такова объективная сторона дела. Однако из этого не следует, что субъективные установки в отношении литератур­ного языка в Америке столь же нейтральны. В предыдущей главе отмечался в целом высокий социальный престиж Standard Ame­rican English в американском обществе. Однако из этого не сле­дует, что в отдельных случаях не могут иметь место и отрицатель­ные установки в отношении этой языковой системы, установки, основанные, как это нередко бывает, на переносе на язык тех или иных представлений о его носителях. О том, что от такого рода «оценочной метонимии» не застрахованы даже лингвисты, сви­детельствует статья Дж. Следда. В целом отрицательные уста­новки в отношении Standard American English наиболее часто встречаются у некоторой части подвергающихся дискриминации ' социальных групп. Так, в той же статье Следда отмечается, что некоторые воинственно настроенные подростки и взрослые негры, разделяющие их социальные установки, ассоциируют Standard American English с системой ценностей белого американского общества.

Отдельные случаи такого рода неприятия литературного стандарта отмечаются и среди других слоев населения. Например, один из информантов У. Лабова, разочаровавшись в системе цен­ностей буржуазного общества, сознательно пытался избавиться от тех навыков литературной речи, которые ему прививали в кол­ледже. Однако субъективные установки "этого информанта явно не соответствовали его реальному речевому поведению, которое, по наблюдениям Лабова, характеризовалось примерно такими же показателями ориентации на литературную норму, как и речь других информантов той же социальной группы [Labov 1972b, 104-105].

Независимо от субъективных установок тех или иных носите­лей American English в отношении американского варианта лите­ратурного английского языка объективные факты свидетельствуют о том, что Standard American English является основной формой существования английского языка, используемой в большинстве сфер американской общественной жизни. Показательно и то, что писатели-негры, решительно выступающие против расовой дискри­минации и сегрегации (например, Дж. Болдуин), пишут свои

87

произведения на Standard American English, используя элементы Black English лишь в качестве средства речевой характеристики персонажей.

Помимо полифункциональности, наддиалектности и обрабо­танности Standard American English (во всяком случае, его книжно-письменная разновидность) отличается наличием кодифицирован­ных норм. Кодификация литературной нормы опирается на много­численные практические пособия по стилистике (style manuals, style handbooks), нормативные грамматики, популярные толковые словари английского языка с их системой ограничительных помет.

Особый интерес представляют попытки некоторых американ­ских лингвистов поставить изучение литературной нормы и узуса на объективную научную основу [подробнее см.: Stephenson 1977, 214—2171.

Одной из первых таких попыток был анкетный опрос, пред­принятый в 1932 г. С. А. Леонардом. Он предложил список из 230 выражений, употребление которых характеризуется крайней неустойчивостью, «жюри», состоявшему из 229 представителей престижных социальных групп, в том числе профессионалов-лингвистов, членов Национального совета преподавателей англий­ского языка, известных писателей, редакторов и видных бизнес­менов. Членам «жюри» предлагалось оценить каждое выражение по шкале, включавшей различные оценочные характеристики [Leonard 1932]. На основе этих оценок Леонард сгруппировал обследованные выражения под тремя рубриками — «утвердив­шиеся» (established), «спорные» (disputable) и «неграмотные» (illiterate). В качестве «утвердившегося» фигурировало исполь­зование формы мн. числа с none (none of them are here), расцени­вавшееся как «субстандартное» во многих школьных грамматиках.

В 1938 г. А. Марквардт и Ф. Уолкотт подвергли проверке данные Леонарда: все выражения, характеризовавшиеся как спорные, были сверены с данными таких авторитетных лексико­графических источников, как опубликованное в 1933 г. приложе­ние к «Оксфордскому словарю» (Oxford English Dictionary) и 2-е издание словаря Уэбстера (Webster's New International Dictio­nary), вышедшее в свет в 1934 г. Оказалось, что «жюри» Леонарда было гораздо консервативнее составителей этих словарей. 87% «спорных» выражений не сопровождались в словарях никакими ограничительными пометами и в результате проверки были отне­сены к узусу литературного английского языка [Stephenson 1977, 214-215].

Одну из первых попыток научно обоснованного изучения грам­матических норм литературного английского языка в США пред­принял известный грамматист Ч. Фриз в 1940 г. в своей «Грамма­тике английского языка в Америке». Перед ним стояли две задачи: во-первых, выделить на основе более или менее объективных кри­териев ту группу носителей языка, чью речь можно было бы при­нять за эталон, и, во-вторых, попытаться получить достаточно-репрезентативную выборку, отражающую речь этой группы. Фриа

подверг анализу около 3 тыс. писем, хранившихся в правитель­ственных архивах США, используя некоторую информацию об их авторах. На основании корреляции полученных данных он разде­лил письма на три группы: в первую группу вошли письма от лиц, окончивших колледж и работавших в качестве преподавателей высших учебных заведений, врачей, юристов, священников и др.; во вторую — от лиц, окончивших от одного класса High School (т. e. старшей ступени средней школы, включающей классы от 9 до 12) до одного курса колледжа, а в третью — от неквалифици­рованных рабочих, окончивших не больше восьми классов средней школы. Фриз условно обозначил язык первой группы термином «Standard English», язык второй группы — «Popular (Common) English» и язык третьей группы — «Vulgar English». На этой основе Фриз попытался установить языковые формы, характерные для узуса каждой из выделенных им групп. Результаты его иссле­дования внесли некоторые коррективы в представления о литера­турной норме, основанные на предписаниях школьных грамматик. Так, в письмах от носителей Standard English почти во всех слу­чаях «нарушалось» правило нормативных американских грамма­тик об обязательном употреблении существительного в притяжа­тельном падеже перед герундием. Подавляющее большинство авторов писем употребляло конструкцию типа: There is no neces­sity for her son being with her, а не: . . .for her son's being with her [Fries 1940].

По другому пути пошли Дж. Хук и Э. Мэтьюс, авторы книги «Современная американская грамматика и узус», чьи обобщения относительно норм литературного английского в США в области грамматики основывались на составленной ими подборке отрыв­ков из книг, журналов (таких, как «Сатердей ревю», «Атлантик мансли» и др.) и газет («Нью-Йорк таймс», «Крисчен сайенс мо­нитор» и др.). Авторы приводят сотни документированных цитат из этих источников. Их выводы также свидетельствуют о необхо­димости пересмотра некоторых догматических установок, уко­ренившихся в американской нормативной традиции. Так, Хук и Мэтьюс убедительно опровергают запрет, налагавшийся во мно­гих нормативных пособиях на употребление due to в обстоятель-ственных оборотах (например, he hesitated due to fear; предпола­галось, что единственно «правильным» вариантом является his hesitation was due to fear), и приходят к выводу, что обстоятель­ственная конструкция с due to широко используется в современ­ном литературном языке [Hook, Mathews 1956, 340].

Пожалуй, наиболее фундаментальной и тщательно документи­рованной работой такого рода является книга «Современный аме­риканский узус» М. Брайант, опубликованная в 1962 г. Эта книга, по мнению Э. Стивенсона, содержит наиболее достоверный и наибо­лее надежный материал. Книга представляет собой словарь узуса. Однако в отличие от многих других пособий такого рода, изобилующих излишне категорическими и несколько догмати-

89

ческими суждениями, чрезмерно упрощающими картину реаль­ного речевого употребления, работа М. Брайант отличается диф­ференцированным подходом к нормам литературного языка, стрем­лением учесть их вариативность. В качестве примера можно привести выражение feel badly, которое в течение длительного времени считалось «гиперкорректным» и «субстандартным». Вполне возможно, что своим происхождением это выражение действи­тельно обязано гиперкоррекции (корректируя «субстандартные» выражения типа I can do it real quick, говорящий переносит по аналогии «корректную» модель на литературное feel bad). Однако широкая употребительность изначально «гиперкоррект­ного» feel badly существенно изменила его статус. По данным Брайант, обе формы (feel bad и feel badly) характеризуются при­мерно одинаковой употребительностью. Однако feel bad преобла­дает в официальной книжно-письменной речи, a feel badly — в непринужденной разговорной речи. Таким образом, исследова­тель учитывает ситуативную вариативность литературного анг­лийского языка, наличие в нем разговорной разновидности. Вто­рая часть словарной статьи озаглавлена «Данные» и содержит иллюстративные примеры из Э. Хемингуэя, Э. Пайла и У. Лип-мана [Bryant 1962].

Вместе с тем было бы неверно полагать, что, описывая норму литературного английского, лингвисты исходят из молчаливой презумпции вседозволенности. Во всех указанных работах при­водятся примеры языковых явлений, отвергаемых литературной нормой. Совпадение такого рода оценок в большинстве случаев свидетельствует о том, что при всей вариативности его норм Stan­dard American English отнюдь не фикция, а языковая реальность, воплощенная как в объективном, так и в субъективно-оценочном (аксиологическом) аспекте языковой ситуации. В качестве при­меров явлений, «субстандартный» статус которых не вызывает никаких сомнений, можно привести complected, употребляемое вместо complexioned в таких композитах, как lightcomplected. С. Леонард считает такую форму просторечной (uncultivated). По данным Ч. Фриза, местоименная форма мн. числа встречалась лишь в речи информантов третьей группы, т. е. малообразованных людей. Дж. Хук и Э. Мэтьюс не обнаружили ни одного случая употребления глагола enthuse 'проявлять энтузиазм', образован­ного по обратной деривации от существительного enthusiasm, в авторитетных литературных источниках. М. Брайант рассма­тривает как «субстандартное» considerable, используемое в уси­лительной функции («considerable more»), drug — как претерит глагола drag и др.

Значительную роль в кодификации литературной нормы иг­рают толковые словари, широко используемые американцами и выходящие как полными, так и сокращенными популярными изданиями. Пять крупных американских издательств специали­зируются на публикации таких словарей — «Мерриам», «Фанк энд Уэгнолс», «Рэндом хаус», «Американ херитедж» и «Уорлд».

90

Заметным событием в американской лексикографии был выход в свет в 1961 г. 3-го издания словаря Уэбстера (Merriam Webster's Third New International Dictionary). Составители этого словаря видели свою задачу в том, чтобы отразить вариативность языко­вой нормы во всем ее многообразии, всю сложность реальной языковой ситуации, ничуть не пытаясь ее улучшить или изменить. Таким образом, определяющей для этого словаря была установка его авторов на описание, регистрацию языковых явлений, отказ от нормализаторской функции. Стремясь как можно полнее отра­зить картину реального словоупотребления, составители вклю­чили в словарь около 450 тыс. слов. Помимо лексики литератур­ного языка в него вошли единицы просторечия, территориальных и социальных диалектов, вульгаризмы и окказиональные образо­вания.

Установка на отказ от нормализаторской роли проявилась прежде всего в отсутствии в словаре предписывающих помет, а также в устранении из него некоторых обычных стилистических помет, по-видимому, в связи с тем, что последние могут быть истол­кованы как имплицитные предписания. Именно поэтому критики словаря (например, Л. П. Ступин) отмечают довольно суженный репертуар используемых в нем помет, указывающих на при­надлежность языковых единиц к «сниженному» стилю и отсутствие каких-либо указаний на их принадлежность к «высокому» стилю, а также отсутствие помет «разговорное» или «просторечное», которые, как правило, имеются во всех словарях национальных языков, и в частности английского [Ступин 1979, 28].

Как уже отмечалось выше, 3-е издание словаря Уэбстера стало предметом ожесточенных нападок. В отказе его составителей от предписывающих помет усматривалась сознательная установка на вседозволенность, на «порчу языка». Высказывалось возмуще­ние по поводу включения в словарь «субстандартных» форм, таких, как ain't или like (в функции союза). «И те, кого передергивало от рекламы сигарет, которые taste good like a cigarette should (известная реклама сигарет „Уинстон"». —А. Ш.), с прискорбием узнают, что новый Уэбстер благословляет like в качестве союза, цитируя при этом Арта Линклеттера: "Like I do on the air", — писал журнал «Ньюсуик» в 1962 г. [Швейцер 1963, 192].

Взрыв негодования по поводу 3-го издания словаря Уэбстера исходил в основном от не искушенных в лингвистике читателей, видевших в толковом словаре блюстителя чистоты языка. Харак­терным для их высказываний является цитируемое Р. Макдэвидом замечание авторитетного нью-йоркского литературного кри-тика Д. Макдональда, который был возмущен, узнав, что соста­вители словаря вместо того, чтобы навязывать языку свои оце­ночные суждения, «регистрировали как одержимые» все то, что создает язык [McDavid 1980, 301].

Своеобразной реакцией на 3-е издание Уэбстера было появ­ление толкового словаря «Heritage Illustrated Dictionary of the English Language», составители которого исходили из совершенно

91

иных установок в отношении функций и роли словаря. Их пози­ция излагается редактором словаря У. Моррисом в его вступи­тельной статье и в статье М. Бишопа по поводу узуса. Явно имея в виду составителей 3-го издания Уэбстера, Бишоп пишет, что установка дескриптивистов на описание языка, исключающее пред­писывающие оценочные суждения, является, попросту говоря, самообманом. «В самом деле, — утверждает он, — не включая в словарь alrite, хотя такое написание all right на самом деле существует, лексикограф тем самым имплицитно оценивает это написание как неправильное. С другой стороны, если он, пытаясь проявить научную объективность, сообщает, что ain't использу­ется в устной речи в большинстве районов США образованными людьми, то его описание неадекватно в дескриптивном отношении, поскольку оно не учитывает контексты использования этой формы» [Bishop 1975, XXIII].

Составители словаря «Heritage», как отмечает в предисловии его редактор У. Моррис, исходили из того, что «хороший словарь несет ответственность за правильную ориентацию своих читате­лей» [Morris 1975, VII]. Поэтому они отказались от «научного» заблуждения, согласно которому словарь не должен содержать оценочных суждений. Эти суждения порой присутствуют импли­цитно, как, например, в тех случаях, когда составители не вклю­чают в словник некоторые «вопиющие солецизмы», или выража­ются эксплицитно в таких пометах, как slang, nonstandard и regional. Вместе с тем составители считают, что оценочные сужде­ния по поводу литературного узуса должны исходить не от «уче­ных-теоретиков» и не от «необразованных людей, неосознанно использующих язык», а от просвещенных членов общества, кото­рые в своих печатных трудах и устных выступлениях проявили мастерское владение языком.

Исходя из этих соображений составители выбрали жюри из 100 человек — известных политических деятелей, писателей, пуб­лицистов, ученых, которым было предложено оценить ряд выра­жений с точки зрения их соответствия литературным нормам. На основании их ответов были составлены примечания к некото­рым словарным статьям, призванные ориентировать читателя в литературном узусе.

Словарь «Heritage» вызвал резко отрицательную реакцию со стороны ряда лингвистов. Консерватизм его составителей, их попытки регламентировать язык, ориентация словаря на «пра­вых» (т. е. на пуристов) — все это создавало ему репутацию «сло­варя Голдуотера», «словаря Джорджа Уоллеса» и «словаря Джо Маккарти». Особенно резкие возражения вызвал используемый составителями словаря «метод жюри». В частности, отмечалось, что «жюри было подобрано в основном из лиц, выступавших против 3-го издания словаря Уэбстера» [McDavid 1980, 302], Даже М. Бишоп был вынужден признать, что члены жюри в своих суждениях по поводу языка проявляли непоколебимую уве­ренность в собственной правоте и многие из них придерживались

92

позиции, напоминающей скорее взгляды известного английского лексикографа д-ра С. Джонсона, нежели воззрения современных лингвистов. Иными словами, они считали, что «английский язык провалится в преисподнюю, если они этого не предотвратят» [Bishop 1975, XXIII].

Для того чтобы дать оценку этой борьбе двух лексикографи­ческих тенденций, нашедшей свое выражение в диаметрально про­тивоположных платформах словарей Уэбстера (3-е изд.) и «Heri­tage», необходимо прежде всего рассмотреть общетеоретическую проблему, связанную с правомочностью противопоставления двух функций толкового словаря — нормализаторской и дескриптив­ной.

В своем фундаментальном исследовании проблемы норматив­ности в истории английской и американской лексикографии Л. П. Ступин выделяет два типа словарей — регистрирующий и предписывающий. Ссылаясь на мнение Л. В. Щербы о том, что хороший нормативный словарь не придумывает нормы, а описы­вает ту, которая существует в языке, Ступин истолковывает его как призыв к словарю регистрирующего типа [Ступин 1979, 11]. Вместе с тем вся история английской лексикографии характери­зуется, по его словам, постепенным отказом от предписывающей точки зрения на словарь в пользу взгляда на словарь как на беспристрастный и объективный регистратор развития языка. Словарь Уэбстера 1961 г. Ступин расценивает как дальнейшее развитие идеи словаря регистрирующего типа, как продолжение традиции объективного описания языка, восходящей к «Боль­шому Оксфордскому словарю» [там же, 30].

Л. П. Ступин, несомненно, прав в том, что лексикограф не должен и не может придумывать норму, а должен извлекать ее из узуса. Справедливо и то, что словарь не должен предписывать языку того, чего нет в узусе. Критерием надежности словаря является его адекватность реальной языковой действительности. Однако из этого не следует то, что роль словаря сводится к роли бесстрастного регистратора фактов. Ведь тот же Л. В. Щерба, на которого ссылается Л. П. Ступин, отмечая, что становление и формирование нормы происходит «помимо всяких нормативных словарей», не отрицал, а, напротив, подчеркивал нормализатор-скую роль, принадлежащую словарям, которые могут «помогать естественному ходу вещей, а могут и мешать ему» [Щерба 1974, 278].

По сути, в любом словаре находят свое проявление и дескрип­тивная (регистрационная) и нормализаторская функции. Любой словарь, даже при самых пуристических установках его состави­телей, не может не быть дескриптивпым в той мере, в какой он отражает (пусть недостаточно адекватно) реальную языковую си­туацию. В то же время и словарь, следующий дескриптивной ориентации, не может полностью отказаться от своей нормали­заторской и кодификационной роли. Эта роль проявляется не только в отборе языковых единиц (на что правильно указывает

93

M. Бишоп), но и в таких пометах, как standard/nonstandard, formal/informal, slang и т. п. Такие пометы всегда носят в извест­ной мере предписывающий характер (разумеется, не в том смысле, что они предписывают языку нечто в нем отсутствующее, а в том, что они предписывают его носителям некоторые каноны слово­употребления). Используя те или иные из перечисленных выше помет, лексикограф как бы включает зеленый или красный свет.

Словарь Уэбстера 1961 г. не избежал известного влияния ме­тодологических установок популярного в те годы дескрипти-визма. Одной из таких установок было существовавшее в аме­риканской лингвистике строгое ограничение, согласно которому оценочные суждения информантов по поводу языка (в популяр­ной в тот период бихевиористской терминологии «вторичные и третичные реакции» — secondary and tertiary responses [см.: Bloom-field 1944]) — не должны были приниматься в расчет. Впо­следствии социолингвистика подвергла эту установку коренному пересмотру. Как отмечалось выше, структура социальной диф­ференциации языка существует в двух измерениях: в объективной языковой реальности и в субъективно-оценочном аспекте. Разу­меется, субъективные суждения носителей языка должны сопо­ставляться с объективными данными лингвистического анализа, но независимо от их истинности или ложности они подлежат изучению как один из существенных элементов языковой ситуации.

С другой стороны, нельзя не признать, что критические заме­чания в адрес составителей словаря «Heritage» также не лишены оснований. Прежде всего обращает на себя внимание несколько тенденциозный подбор жюри. Составители словаря признают, что жюри представляет собой «культурную элиту» с явно консерва­тивными установками в отношении языка [Bishop 1975, XXIV]. Консерватизм жюри находит свое проявление в педантичном под­черкивании некоторых различий между синонимичными выраже­ниями даже в тех случаях, когда эти различия в значительной мере стерлись в реальном речевом употреблении. Так, члены жюри полагают, что прилагательное anxious может использо­ваться в тех же контекстах, что и eager, лишь тогда, когда подра­зумевается озабоченность или тревога. При этом приводится при­мер из Р. Киплинга: Charlie had never fallen in love, but was anxious to do so on the first opportunity. Выражения типа anxious to see your new car неприемлемы в письменной речи, по мнению 72% членов жюри, хотя 63% считают его приемлемым в устной речи.

Думается, что более объективно реальное положение вещей отражено в словаре «Random House», где в качестве одного из значений anxious приводится full of eagerness, earnestly desirous (например, anxious to please). В то же время в примечании к сло­варной статье указывается, что педантичные авторы не исполь­зуют anxious в качестве синонима eager в официальных контек­стах.

94

В ряде случаев жюри отвергает ту или иную форму без учета ее употребления в разговорной литературной речи. Например, они полностью отвергают употребление like в качестве синонима as (Не manipulates an audience like a virtuoso commands a mu­sical instrument. The engine responds now like good machinery should), хотя такое употребление like весьма характерно для не­принужденной разговорной речи и письменных текстов, репре­зентирующих разговорную речь,

В ряде случаев консерватизм жюри проявлялся в неприятии неологизмов, достаточно прочно утвердившихся в американском варианте литературного английского языка. Лишь 48% членов жюри одобрительно отнеслось к употреблению bus в качестве переходного глагола (to bus children). Между тем такое употребле­ние характерно не только для разговорной, но и для официальной письменной речи. Например, в законодательных актах о десегре­гации школ существуют положения о перевозке детей в школы на автобусах, где широко используется как глагол bus, так и су­ществительное bussing. 56% членов жюри отвергают hopefully в качестве модального модификатора (hopefully, we shall com­plete our work in June), хотя этот неологизм прочно утвердился в современном литературном узусе. Наконец, в оценочных суж­дениях жюри «Heritage» порой встречаются отголоски старых представлений, опровергнутых объективным анализом реального словоупотребления. Например, они возрождают запреты в отно­шении адвербиального употребления due to и формы badly (to feel badly) (см. выше).

Из сказанного отнюдь не следует, что оценочные суждения жюри «Heritage» не заслуживают внимания. Напротив, они пред­ставляют несомненный интерес, но при этом их ни в коей мере не следует отождествлять с реальным речевым узусом. Мнения членов жюри отражают лишь ценностную ориентацию определен­ной социальной группы — интеллектуальной и профессиональ­ной элиты с ее специфическими установками в отношении языка. Так, в их оценках сквозит неприязнь к неологизмам официально-деловой речи (ср. высказывание одного из членов жюри, писа­теля-фантаста Айзека Азимова, по поводу глагола finalize: «Это всего лишь бюрократическая безграмотность»), к клише средств массовой коммуникации, например к популярному эвфемизму se­nior citizens в значении 'престарелые', по поводу которого сотруд­ник журнала «Нью-Йоркер» Б. Руше саркастически замечает: «Я скорее соглашусь на то, чтобы называть бедняков неприви­легированными (underprivileged)». «Никому из них, — признает М. Бишоп, не нравится официально-деловая речь, но особую не­нависть они испытывают к языку Мэдисон-авеню ¹» [Bishop 1975, XXIV].

Борьба пуристской и антинормативной тенденций вокруг Standard American English свидетельствует о том, что между кон-

¹ Улица в Нью-Йорке, где находятся крупнейшие рекламные^ агентства.

95

серваторами а сторонниками вседозволенности есть немало об­щего. И те и другие склонны гипертрофировать некоторые черты литературного стандарта. Так, консерваторы преувеличивают его единообразие, общеобязательность его норм. Они фактически игнорируют вариативность литературного языка, рассматривая его как абсолютно гомогенное, одномерное образование. Отсюда и категоричность их суждений: языковой факт может быть либо приемлемым, либо неприемлемым, либо соответствующим норме, либо отвергаемым ею. С другой стороны, представители антинор­мативной тенденции преувеличивают вариативность языка, игно­рируют то стабильное общее ядро, которое цементирует литера­турный язык во всех его ипостасях, и порой приходят к отрицанию объективного существования литературного языка. Их суж­дения также отличаются категоричностью: все, что есть в языке, все, что отмечается в узусе, приемлемо.

Для представителей этих двух противоборствующих направ­лений в равной мере характерно чрезмерное преувеличение роли субъективного фактора в развитии языка. Если пуристы верят в то, что с помощью нормативных словарей, грамматик, стилисти­ческих пособий и т. п. им удастся предотвратить «порчу» языка или даже законсервировать его в нынешнем виде, то для «ради­калов» корень всех зол — сам литературный язык, в статусе ко­торого они видят правовое неравенство. Вместе с тем и становле­ние литературного языка, и встречающие неодобрение пуристов языковые инновации представляют собой объективно развиваю­щиеся процессы, остановить которые не дано никому.

Складывается впечатление, что представители двух указанных тенденций порой излишне драматизируют существующие между ними расхождения. Показательно то, что спорных лексических единиц, по поводу которых высказывали свое мнение члены жюри «Heritage», насчитывается не свыше 300 (из 100 тыс., вклю­ченных в словарь). Относительно же подавляющего большинства единиц, фигурирующих в словарях, оценки составителей, выра­женные в соответствующих пометах, как правило, совпадают. Например, в словаре «Heritage» по поводу формы ain't, вызвав­шей столь горячие споры между «консерваторами» и «радика­лами», говорится: «Все члены жюри, за исключением немногих резко осуждают ain't в письменной и устной речи, если только последняя не носит намеренно разговорного характера и если эта форма не используется в юмористических целях, для того чтобы шокировать слушателя, а также ради других стилисти­ческих эффектов». Составители словаря «Random House», среди которых видную роль играл Р. Макдэвид, резко критиковавший словарь «Heritage», сопровождают ain't следующим примечанием: «Ain't настолько широко и традиционно расценивается как не­стандартная форма, что ее следует избегать, так как ее использо­вание создает впечатление неграмотной речи. Ain't окказионально используется в бытовой речи образованных людей, в особенности в умышленно просторечных и юмористических контекстах (Ain't

96

it the truth! She ain't what she used to be), но совершенно непри­емлемо в официальной письменной и устной речи». Оба словаря единодушны в оценке irregardless как «субстандартной» просто­речной формы, myself (вм. mе в такой фразе, как Не asked John and myself) и thusly (вм. thus) как нарушений литературной нормы, between you and I (вм. between you and me) как гипер­корректной формы, не соответствующей общепринятым нормам Standard English.

Количество подобных примеров можно легко умножить. Все они свидетельствуют о том, что лексикографическое описание языка (порой вопреки методологическим установкам самих лек­сикографов) не может не считаться с объективно существующей языковой реальностью. Единодушие лексикографов самых раз­личных направлений в отрицательных оценках большинства ле­жащих за пределами литературного языка единиц и — в еще большей мере — отсутствие ограничительных помет при много­численных единицах, чья принадлежность к литературному языку не вызывает никаких сомнений, — все это лишний раз подтверж­дает факт объективного существования Standard American English.

Вместе с тем американский вариант литературного англий­ского языка отнюдь не изолирован от других социально-комму­никативных систем и подсистем, конституирующих языковую си­туацию в США. Напротив, он постоянно соприкасается и взаимо­действует с ними, чему в немалой мере способствуют некоторые существенные для языковой ситуации социальные процессы. На­пример, миграция населения, его географическая и социальная мобильность существенным образом влияют и на структуру ли­тературного языка. Выше уже отмечалось, что в результате кон­такта между носителями различных региональных койне и тер­риториальных диалектов происходит подобное тому, что и при языковых контактах, — упрощение системы, нейтрализация не­которых оппозиций за счет устранения элементов, специфичных лишь для некоторых из соприкасающихся друг с другом систем. Нечто подобное происходит и в самом литературном языке. Рас­ширение его социальной базы за счет носителей других социально-коммуникативных систем приводит к нейтрализации некоторых факультативных, неуниверсальных оппозиций. Так, еще в 1958 г. Р. Макдэвид писал, что «кумулятивный эффект индустриализации, урбанизации и образования в особенности заметен в речи сту­дентов колледжей района Великих Озер. Этот эффект проявля­ется в сокращении числа фонологических контрастов: hoarse и horse почти всегда являются омонимами у этой группы; white и whip произносятся с /w-/ в 50% всех случаев и cot (в особенно­сти в районе Кливленда) зачастую омонимичен caught» [McDavid 1958, 511]. Следует отметить, что речь здесь идет об оппозициях, не имеющих высокой функциональной нагрузки и потому легко подвергающихся нейтрализации.

Другим заметным последствием расширения социальной базы литературного языка является приток гиперкорректных форм,

7 А. Д. Швейцер 97

частично порожденных так называемым spelling pronunciation, т. e. произношением, обусловленным графической формой слова. Сюда относятся такие отмечаемые Р. Макдэвидом в той же работе факты, как, например, растущая тенденция к восстановлению дифтонга /ei/ в yesterday, Sunday и др.

Оказывая влияние на социальные и территориальные диалекты, литературный язык в то же время не является непроницаемым для некоторых единиц, преимущественно лексических, проникаю­щих в него снизу, из диалектов тех или иных социальных групп. Обычно наибольшим инновационным потенциалом обладают группы, привлекающие к себе особое внимание, даже если они являются элементами «контркультуры». Так, появившееся в школьном сленге выражение dropout означало, по данным «Словаря американского сленга» Г. Уэнтуорта и С. Флекснера, прекращение занятий в школе и ученика, выбывшего из школы [Wentworth, Flexner 1975, 164]. В языке хиппи drop out стало означать «удаляться из мира, где царит коммерческий дух, стано­виться хиппи, наркоманом и т. п.» [там же, 695]. Именно в данном значении этот возникший в социальном диалекте неологизм был подхвачен средствами массовой коммуникации и проник в лите­ратурный язык. Этому сопутствовало и известное расширение значения dropout («человек, уходящий из традиционного об­щества, чтобы присоединиться к радикалам, хиппи и др.» [The Barnhart Dictionary of New English 1973, 138—139]; «ушедший из данной социальной группы» [The Heritage Illustrated Dictio­nary 1975, 400]). Ср. следующий пример из книги Дж. Рестона: And by the end of the decade, there was a marked reaction among white middle-class Americans against the rebellious Negroes, the defiant university students, and the social dropouts (J. Reston. Focus on the Nation, 1970, p. 25). Показательно, что 97% членов жюри «Heritage» считают dropout приемлемой единицей, хотя не­которые из них полагают, что использование этого слова в наи­большей мере характерно для публицистики.

Проницаемость для нелитературных пластов языка, например для сленга, издавна является одной из характерных черт Stan­dard American English. Об этом, в частности, пишет автор пре­дисловия к «Словарю американского сленга» С. Флекснер, отме­чающий, что «О. К., jazz и A-bomb еще недавно считались слен­гом, а сейчас вошли в литературный узус» [Wentworth, Flexner 1975, VII]. Именно этим объясняются размытые границы между литературным английским языком в США и различными «суб­стандартными» языковыми образованиями, наличие значитель­ного числа переходных случаев, статус которых вызывает споры среди лексикографов.

98