VII. Постромантизм Лермонтова. К постановке проблемы.

Герой В. Набокова рассуждает о свойствах поэтического дарования, "начиная с очень редкого и мучительного, так называемого чувства звездного неба, упомянутого, кажется, только в одном научном труде, паркеровском "Путешествии Духа" [Набоков 1990, с.147,148]. Герой Набокова не вспоминает о Лермонтове, но мы тотчас спрашиваем о нем. Очевидность умолчания в этом случае создает незаурядный художественный образ, являет энергичное самоопределение поэзии в XX вехе. Лермонтов не предшественник и даже не предтеча, он ровня этой поэзии и этому веку, в некотором смысле он сам эта поэзия и этот поэтический век. И как родственному по духу современнику – Пастернак: "Посвящается Лермонтову", - книга, которую поэт считал главной в своей жизни. Пастернак пишет Ю. Кейдену: "Я посвятил "Сестру мою жизнь" не памяти Лермонтова, но самому поэту, точно он еще жил среди нас - его духу, всё еще действенному в нашей литературе. Вы спрашиваете, чем он был для меня летом 1917 года? Олицетворением творческой смелости и открытий, началом свободного поэтического утверждения повседневности" [Пастернак 1990а, с.356].

Попытаемся понять высказывание с несколько иной точки зрения, чем это уже было сделано выше. Комментатор утверждает, будто это значит, что "творческий дух Лермонтова жив и способен открыть для новой поэзии еще неизвестные eй пути к "повседневному творческому постижению жизни" [Маркович 1993, с.78]. Парадоксальное высказывание Пастернака переведено на язык традиционного литературоведческого дискурса. Исследователь истолковывает форму мысли, переформулирует, пренебрегая первородством пастернаковского переживания, в этой форме определившегося. Очевидно, речь идет о том, что находится за пределами только человека или только творчества: не создателя классических произведений имеет в виду Пастернак и не "творческий дух" Лермонтова.

Рассмотрим высказывание Пастернака в связи с философскими взглядами М. Хайдеггера. В принципе невозможно "схватывание" всего сущего "в его безусловной совокупности". Однако "мы все же нередко видим себя стоящими посреди так или иначе приоткрывшейся совокупности сущего", например, при настоящей скуке. "Глубокая тоска, бродящая в безднах нашего бытия, словно глухой туман,

смещает все вещи, людей и тебя самого вместе с ними в одну массу какого-то странного безразличия. Этой тоской приоткрывается сущее в целом" [Хайдеггер 1993, с.20]. В. Бибихин, автор примечаний к тексту, указывает на подобные переживания в поэзии Тютчева [Бибихин 1993, с.407]. "Другую возможность такого приоткрывания таит радость от близости человеческого присутствия - а не просто личности - любимого человека". Это "приоткрывание" сущего в целом "есть в то же время фундаментальное событие нашего бытия" [Хайдеггер 1993, с.20]. Эта мысль, несомненно, восходит к Платону [ср. также: Уайлд 1993, с.29]. С точки зрения предложенного дискурса артикулируется высказывание Пастернака: живое присутствие Лермонтова, "воскрешаемого" Пастернаком (такова сила переживания!), делает возможным "схватывание" им "сущего в целом", т.е. можно сказать: делает возможным "последнее" переживание (как "последние" вопросы Достоевского). Для Пастернака – это "фундаментальное событие бытия".

Попробуем прояснить посвящение Пастернака иначе. М. Мамардашвили пишет: "Декарт говорил - можешь только ты. Суть его философии можно выразить одной сложноподчиненной фразой: мир, во-первых, всегда нов (в нем как бы ничего ещё не случилось, а только случится вместе с тобой), и, во-вторых, в нем всегда есть для тебя место, и оно тебя ожидает. Ничто в мире не определено до конца, пока ты не занял пустующее место для доопределения какой-то вещи: восприятия, состояния объекта и т.д. И третье... если в этом моем состоянии все зависит только от меня, то, следовательно, без меня в мире не будет порядка, истины, красоты. Не будет чисел, не будет законов, идеальных сущностей, ничего этого не будет [Мамардашвили 1993, с.26]. Контакт-понимание мира всякий раз есть личное свершение. С человеком что-то происходит в мире, но что-то происходит и с миром: он становится таким, как есть; он есть как этот мир благодаря человеку, занявшему свое место. Поэтому задаваясь вопросом о сущем, нам следует не в последнюю очередь вопрошать о человеке. Надо ли говорить, в какой степени это относится к творцу, сообщающему миру определенность. Само это размышление Мераба Мамардашвили меняет мир: Декарт покидает отведенное ему картезианцами место, историческую "клетку", потому что "Декарт, который проделал опыт медитации, сам, как человек, проживший необычную жизнь, является проблемой философии" [там же, с.33]. Декарт как такая проблема

есть "мир", взыскующий понимания и порождающий форму такого понимания – философию, вот эти самые медитации М. Мамардашвили. Не произведения Декарта или его мысль, "творческий дух" продолжают открывать нечто и способствовать поиску путей понимания, но он сам, выявленный в произведениях, является предметом размышлений, как бы порождает духовность – особенную форму человечности.

Похожим образом формулирует проблему гуманитарных дискурсов историк Л.М. Баткин: "субъект далекой эпохи, выказавший себя в тексте, это-то и есть культурная суть" [Баткин 1989, с.14]. Т.о. понять "культурную суть" - значит найти такой угол зрения, при котором в поле осмысления (восприятия, интеллектуального переживания) одновременно будут находиться поэт и текст как единосущное, как мир [ср.: Сент-Бёв 1987, с. 40].

Адекватная, как нам представляется, ориентация высказывания Пастернака относительно новейших дискурсивных практик свидетельствует об актуальности переживания поэта XX века. Выражение этого переживания есть одновременно постановка проблемы поэтического в рефлективном отношении к классике XIX века. Классика, по определению, - это культурное явление, которое помимо непреходящей значимости характеризуется постоянной изменчивостью, открывается новыми смыслами. Понимание классики меняется, в первую очередь, там я тогда, где и когда возникает новое понимание поэзии (искусства). Так произошло в Италии эпохи Возрождения. Что произошло с искусством в Европе начала XX столетия? Философский дискурс свидетельствует умонастроение, пастернаковский текст - поэтическое переживание.

Вплоть до конца XIX века можно говорить о своеобразной "эпической" стадии европейской литературы, на которой осуществляется её поступательное развитие в многообразии форм. При этом литература и искусство сотворили человека духовного, совершалась созидательная работа художественного познания. В результате человек оказался всесторонне определен эстетически в его многообразных связях и отношениях. Вся литература от Гомера до Толстого свидетельствует: вот каков европейский человек. Художественное совершенство сотворенного текста, его безусловная нравственная и эстетическая значимость начинают довлеть жизни и человеку, предопределять сознание и формы существования. Человек попадает во власть текста, становится "цитатен": он "читает" жизнь и "прочитывается".

Открытое в тексте однажды уже не исчезает, становится жизнью, а жизнь постепенно становится текстом. Поиски и обретение все новых степеней свободы приводят к тому, что классическое искусство в ХIХ в. подходит к границам своих возможностей. С точки зрения формы классическое искусство "автоматизируется" (Шкловский), утрачивает эстетическую власть над человеком. Литература этой стадии принципиально реалистична благодаря рационализму эстетического сознания [cм. об этом: Ортега 1991, с.235].

На рубеже веков ослабло магическое воздействие искусства, и детерминированный текстом человек остро почувствовал и осознал свою зависимость, "клетку" из пересечения текстов. Стремление к свободе есть главная и неизбывная характеристика человека, и он устремился за пределы, положенные классическим искусством. Как только спасение посредством искусства стало по меньшей мере проблематичным, обнаружилось, что существование человека есть неизбывная драма. Экзистенциальное понимание драматизма, невозможность снятия, обретения выхода качественно отличают миропонимание XX в. Не вдаваясь пока в сложности полного определения, мы понимаем модернизм и постмодернизм как драматическую стадию развития искусства в XX веке.

Этот период отмечен новым отношением к классике. В частности, оно поэтически выражено в статье О. Мандельштама "Слово и культура". В представлении поэта история культуры завершилась. Рациональной последовательности, линейности в понимании истории Мандельштам противопоставляет единство, принципиальную незавершенность поэтического творчества. Культура существует здесь и сейчас, сегодня и всегда. Мандельштам пророчествует: "А я говорю: вчерашний день еще не родился. Его еще не было по-настоящему. Я хочу снова Овидия, Пушкина и Катулла, и меня не удовлетворяют исторические Овидий. Пушкин, Катулл". Поэзия "воспринимается как то, что должно быть, а не как то, что уже было"; "ни одного поэта еще не было. ''Мы свободны от груза воспоминаний. Зато сколько радостных предчувствий: Пушкин, Овидий, Гомер" [Мандельштам 1987, с.41]. Так преодолевается драматизм. Продолжение традиции означает, что поэты живы [ср. рассуждение об истории: Мамардашвили 1991, с.57].

Вот и в пастернаковском посвящении выражено "нелинейное" понимание культурной непрерывности, которое не поддается описанию в формах классической рациональности. Немецкий ученый В. Вельш "говорит о новом типе рациональности,

непосредственно связанном с постмодернистским мироощущением - "перпендикулярном"... разуме" [см. об этом: Иванова 1999, с.135]. Истолковать пастернаковское "Посвящается Лермонтову" - значит прикоснуться к сущности искусства XX в., вообще к сущности искусства как формы человеческого самостояния. В видении Пастернака что-то произошло с миром. В этом тексте означено, что с ним произошло. В этом мире что-то произошло с Лермонтовым.

В посвящении Пастернака поставлена проблема понимания поэзии, решение которой требует совершенствования филологического усилия. Мамардашвили останавливает внимание на "странной фразе" Канта: "Душа (не речь), преисполненная чувств, - это высшее из возможных совершенств." "Речь идет о состоянии человека, который максимально долго находится в возбуждении и напряжении всех своих душевных струн - восприятия, интенсивности и концентрации мышления и т.д." "Кант имеет в виду... событие в мире, называемое душой"; "у этого события есть какие-то условия, не являющиеся или не совпадающие с содержанием переживания души." [Мамардашвили 1992, с.120]. Нам кажется, в работе Мамардашвили обозначено основание новейших гуманитарных поисков "культурной сути" (Баткин), хайдеггеровской экзистенции и переживания-посвящения Пастернака. Если это так, то мы обретаем направленность литературоведческого исследования, проблему филологического дискурса. Возможно ли постижение таким образом понятой души-события? По крайней мере перед нами, несомненно, сверхзадача исследования литературы.

Слово - весть о событии "души, преисполненной чувств", невыразимом окончательно, но внятном переживании бытия. Заключенные в слове смыслы и судьба поэта - это единый жест бытия. Посредством души бытие говорит миру. Сравним два существенный высказывания: "язык как среда человека есть мир" [Бибихин 1993, с.17] и "язык есть дом бытия" (Хайдеггер). Возникает плодотворное для понимания поэзии различение "бытие - мир". Переживаемое в слове бытие становится миром, т.е. дано человеку посредством языка – то, что уже уловлено, прояснено, но и мерцает, таится в ауре слова, не став предметностью, источник душевных вибраций. Предчувствие - зыбкая грань бытия и мира как мы их теперь понимаем. Мир восходит к бытию неизбывностью смысла поэтического слова, глубиной молчания, бесконечностью невысказанного; слово указывает на несказанность бытия, принципиальную невозможность его

освоить. Полнота бытия явлена человеку в созерцании. Становясь интеллектуальным переживанием, бытие запечатлевается в тексте. Поэтический гений творит мир, и как творец обретает бессмертие. Мир ширится, вырастает из индивидуального свершения художника, которое становится миром. В этом мире можно жить по слову поэта.

Этот мир Мандельштам называет - Лермонтов: