7. Проблема автора и Западный Канон. Гарольд Блум.

В рассмотренной ранее книге Г. Блума автор (сильный поэт) жив;

это трагический герой культуры, отважно сопротивляющийся "смерти поэзии", но обреченный вместе с нею на гибель - таков сюжет новоевропейской трагедии. Иначе: художественный мир, составлявший центр западной культуры, сжимается, как шагреневая кожа, и становится маргинальной сферой, закоулком технической цивилизации.

Развитие взглядов Блума-критика в "Западном каноне"(1994) связано с последовательным отрицанием любого редукционизма в понимании литературы. Блум выступает за эстетическую критику, в основу которой полагается индивидуальность: "Я лично настаиваю, что индивидуальность - единственный способ и полное мерило постижения эстетической ценности" [Блум 1999, с.79]. Но индивидуальность, оригинальность являются также условием создания эстетической ценности. "Если вы поклоняетесь сложному Богу литературного процесса, то ваша судьба отрицать Шекспира, его осязаемое эстетическое верховенство, действительно скандальную оригинальность его пьес". Именно индивидуальность Шекспира, пишет Блум, "не радует сердца феминистов, Афроцентристов, Марксистов, инспирируемых Фуко Новых Историцистов или Деконструкционистов - всех тех, кого я характеризую как членов Школы Негодования" [с.76]. Блум последовательно обсуждает противоречие между самодостаточностью поэзии и редукционизмом перечисленных выше господствующих критических стратегий. Эстетическая ценность открыта лишь тем, кто способен её переживать на собственном опыте, поэтому "литературная критика, как искусство, всегда была и будет элитарным феноменом" [с.72]. Художник и критик перестают различаться в переживании эстетической ценности, в прямой причастности эстетической полноте поэзии. По существу в дальнейшем Блум рассматривает традицию-канон с точки зрения автора, упуская из виду роль и место критика.

Литературная позиция самодостаточна, не подвержена внешним влияниям и сама себя формирует. "Канон - слово

религиозное по своему происхождению стало означать выбор между текстами, борющимися друг с другом за выживание". Этот выбор сделан "поздно пришедшими авторами, которые в свою очередь чувствуют себя выбранными для этой цели определенными фигурами предшественников" [с.75]. Канонизация определенного автора рассматривается как самоочевидное и естественное явление. Например, "Мильтон... просто овладел традицией и внедрился в нее". "Человек врывается в канон только благодаря своей эстетической мощи, которая изначально конституируется как амальгама из мастерства образного языка, оригинальности, познавательной силы, знания, буйной живости речевого выражения" [с.84,85].

Как и в "Страхе влияния", Блум сопрягает в своей мысли фрейдистский образ (эротическая аналогия) с ницшеанской риторикой (мощь, сила и пр.), игнорируя идеологичность марксистского/фукоистского толка, если не усматривать таковую в "познавательной силе" и "знании", содержащихся в "эстетической мощи". Традиция-канон складывается в ницшеанской борьбе и либидозном влечении. Но что значит канон и чему он учит? Канон учит смерти, это опыт смерти. "Мы овладеваем Каноном, потому что смертны..." [с.86]. Можно считать, значение Канона заключено в его существовании; он есть, и это главное событие культуры. Канон придает европейской человечности форму, устойчивость которой обеспечена бессмертием "сильного поэта". "Смерть автора, прокламированная Фуко, Бартом и многими клонами после них, есть очередной антиканонический миф, подобный боевому кличу негодования, которое охотно изгнало бы "всех этих мертвецов - белых европейских мужчин"... Но они не мертвецы сравнительно с живущим автором, кто бы он ни был... Канон действительно есть критерий жизненности, измерение, пытающееся нанести на карту несоизмеримое" [с.95,96]. "Мощь канона" обеспечивает жизненность поэзии, "писательское бессмертие". Автор спасается, спасен теперь уже в сложном религиозно-светском контексте: "Католическое различение божественного бессмертия и человеческой славы", которое нарушил Данте, "полностью уже никогда не вернулось" [с.92].

"Элегия о Каноне" оставляет нас в состоянии воодушевления, но и в некотором замешательстве. Полемика с теми, "кто учит интерпретации", приводит Блума к устранению критика и, соответственно, читателя, которые обозначены

в тексте словом "мы". Западный Канон напоминает Абсолютный Дух Гегеля, который в самопознании разделяет и выявляет сам себя то в качестве поэта, то - критика/читателя. Блум придает своему гегельянству человеческое измерение: Абсолютный Дух принял обличие Шекспира, помещенного в центр канона. В конечном счете блумовская концепция-канонизация устраняет живого автора - такова цена его бессмертия. Нет ли возможности совместить блумовское постоянство с интерпретационным изменением смысла культурных явлений, чтобы автор и читатель существовали одновременно, животворящим взаимодействием являя вечный и постоянно меняющийся смысл поэзии-традиции?

Основополагающая для традиции коллизия "автор - критик/читатель" разрешается трагически, причем либо устранением автора и обожествлением критика/читателя, либо самоустранением критика и обожествлением автора. Оба направления мысли берут начало в ницшеанском "Бог мертв". Но Дионис, Иисус – умирающие и воскресающие боги - определяют своим существом парадигму европейской мысли, диалектику культурного развития. Ницше утверждал "мистериальное учение трагедии", согласно которому гомеровские мифы переживали второе рождение (метемпсихоз): "В трагедии миф раскрывает свое глубочайшее содержание, находит свою выразительнейшую форму; в трагедии он еще раз подымается, как раненый герой, и весь сохранившийся еще остаток силы вместе с мудрым спокойствием умирающего загорается в его очах последним могучим светом" [Ницше 1990, т.1, с.96]. Это мистериальное качество, явленное трагедией, следует понять как основополагающее для литературной традиции, которая получила своеобразную актуализацию в некоторых достижениях русской литературы и филологической мысли XX века.