Глава 2

РАЗВИТИЕ СОЦИАЛЬНОЙ ПОМОЩИ НА ВОСТОКЕ (V-XIX вв.)

1. Развитие социальной помощи в Индии, Китае, Японии.

1. Благотворительность в мусульманских странах Ближ­него и Среднего Востока.

2.1. Развитие социальной помощи в Индии, Китае, Японии

Структура общества в средневековой Индии осталась в принципе прежней: абсолютно доминировало государ­ство, осуществлявшее редистрибуцию ренты-налога, сте­пень централизации которой, однако, во многом зависела от политической ситуации. Процессы колониальной экс­пансии европейских держав на Востоке, начало которым было положено на рубеже XV—XVI вв., затронули прежде всего Индию. Англичане сравнительно легко укрепились здесь потому, что индуистская традиция по своей сущ­ности была безразлична к политической власти и весь­ма терпима к инакомыслию.

Развитию движения благотворительности в средневе­ковой Индии, где оно, как и в древности, рассматрива­лась, в основном, как сугубо религиозное дело, способст­вовал буддизм и индуизм. К XII в. буддизм растворился в ин­дуизме, значительно повлияв на него. Количество индуистов по сравнению с Древней Индией увеличилось. В средние века ок. 95 % всех индуистов мира находилось в Индии. Спецификой этой религии является особое отношение к чувствам всех живых существ, к их страданиям в цик­личном существовании, где они оказались по неведению. Сострадание и милосердие являются основными постула­тами религий, распространеных в Индии.

Для индуизма характерно представление об универ­сальности и всеобщности верховного божества, что осо­бенно проявилось в учении бхакти, на основе которо­го, главным образом в XII—XVII вв., развилось сектант­ское движение. Бурный рост вишнуизма в средние века

115

в немалой степени способствовал росту исключитель­ной популярности образов Рамы и Кришны. Современ­ный индуизм существует в виде двух учений: вишнуизма и шиванизма.

Одна из основных заповедей индуизма (как и буддиз­ма) ~ щедрость в благотворительности. Монахам полага­лась жить милостыней, и поэтому щедрость мирян счита­лась праведным актом. Благотворители всячески восхваля­лись, их деятельность широко пропагандировалась, служила примером для подражания. Будде приписывается приня­тие богатых даров от царя Бимбисары, от купца Анатха-пиндики и др. Священнослужители проводили специаль­ные ритуалы, нацеленные на развитие у всех присутст­вующих чувств альтруизма и сострадания, умиротворения, для чего порой использовалась графическая модель Все­ленной — мандалы ~ выполненная из песка, драгоценных и редких пород минералов. Индия отличалась особой ус­тойчивостью философских, этических и правовых пред­ставлений индуизма.

В средневековой Индии развивались различные формы помощи маргинальным и социально уязвимым слоям населе­ния. Следует отметить возрастание в этот период доли вне-кастовых изгоев, неприкасаемых (хариджан, как их стали называть позже), выполнявших наиболее тяжелые и гряз­ные работы. По-прежнему значительную роль в защите интересов своих членов играли варны. В условиях отсутст­вия гражданского общества для подавляющего большин­ства населения они порой были единственным субъектом помощи и гарантией от произвола. Без них количество без­домных и нищих, неполноценных и бесправных, непри­касаемых могло бы возрасти в невероятных размерах.

Традиционная индийская община, построенная на ос­нове варно-кастовой системы, по-прежнему незыблемо сохраняла свою роль в деле помощи и поддержки нуждаю­щихся. Внутренняя жизнь общины была основана на прин­ципе джаджмани, суть которого сводилась к строго обяза­тельному реципрокному (взаимному) обмену, отрегули­рованному веками порядку в обмене продуктами и услугами. В городах касты и корпорации ремесленников, торговцев и т.д. решали все вопросы от качества продукции до по­жертвований на благотворительные цели. Государство обес­печивало постоянное функционирование различных об­щественных служб: от зерновых амбаров и бань до город-

116

ской охраны. Традиционные органы власти в голодные годы освобождали крестьян от налогов и предоставляли им льго­ты. От имени правителей некоторые категории государст­венной земли, согласно индийской традиции, дарились индуистским храмам или общинам брахманов.

Колониальная администрация была относительно да­лека от такого рода благотворительности, однако и она стремилась защитить интересы крестьянина, так как во мно­гом существовала за счет его выплат: налог с земли и мо­нополия на опиум и соль давали в середине XIX в. 85 % доходов. Во многом ее подтолкнули к этому крестьян­ские движения.

Социальная помощь в средневековой Индии развива­лась под значительным влиянием правовой системы, кото­рая, в свою очередь, значительно видоизменилась под влия­нием мусульманского права, привнесенного в страну му­сульманскими завоевателями. Действия норм мусульманского уголовного права на территории Индии продолжалась до 1832 г., когда колониальными властями был принят за­кон об его отмене применительно ко всем немусульманам [107, с. 31].

Положение женщин в средневековой Индии осталось практически неизменным по сравнению с древними вре­менами. Согласно нормам частного права регламентирова­лись брачно-семейные и наследственные отношения, права личного статуса. В семьях выполнялись обряды, связанные с культом предков, который был религиозной основой большой семейной общины, ее связующим началом. С этим был связан культ брака, как священный акт между семья­ми жениха и невесты, делающий нерасторжимым их союз.

Вместе с тем, в средневековой Индии все большее влия­ние приобретал шактизм (санскр. «шакти» - сила, энер­гия), течение в индуизме, в основе которого лежало по­читание обожествленной женской энергии. Она понима­лась как ипостась энергии бога, как правило, Шивы. Распространение шактизма значительно способствовало повышению роли женщины в социальной жизни средне­векового индийского общества. Появившиеся в период колониализма и построенные по европейскому образцу общества стремились очистить индуизм от его наиболее одиозных наслоений, в т. ч. и по отношению к женщине.

Помощь детям осуществлялась чаше всего через благо­творительность в образовании. Одной из ее форм была соб-

117

ственность, пожертвованная в пользу индусской школы. Наиболее распространены они были в пользу матха, ко­торый напоминал монастырь без постоянных монахов. По­жертвования в его пользу были напрямую связаны с рас­пространением сектантского движения в Индии. Матхи соз­давались для проповеди тех или иных учений. Управителем школы (махантом) часто выступал глава секты (касты) или ведущий член ее органа самоуправления (панчаята). Отдельные крупные матхи имели свои местные отделения (питхи). Наиболее известными и распространенными в сред­невековой Индии были матхи, основанные в VIII в. Шанка-рачарьей. Матхи, устоявшие перед натиском ислама, играли преобладающую роль в развитии индуизма не только как религии, но и философии, политической мысли, помощи нуждающимся, в первую очередь — обездоленным детям.

В период колониализма в системе образования произош­ли определенные изменения. В 1835 г. генерал-губернатор Макалей провел реформу, смысл которой заключался втом, чтобы ускорить подготовку кадров колониальной администрации из самих индийцев. В 1857 г англичане от­крыли в Индии первые три университета — Калькуттский, Бомбейский и Мадрасский с преподаванием на англий­ском языке и по английским программам. В дальнейшем количество университетов и колледжей возрастало.

В средневековой Индии вполне определенно регла­ментировались права аномальных яиц. Так, права всех сонаследников, в принципе, были равны, кроме ано­мальных лиц (идиотов, слабоумных или уродов), кото­рые не имели права требовать выделения их доли из со-наследственной собственности или участвовать в управ­лении делами большой семьи.

Особо следует отметить роль милосердия и сострада­ния в индийской медицинской практике по отношению к неимущим больным как составную часть теории мило­сердия в религиозных верованиях. Врачи назначали мини­мальные цены за свои услуги или проводили лечение бес­платно. Такие люди, согласно религиозным представлени­ям, были определены самим Буддой, чем и объяснялись их благотворительные действия. Определяя причины забо­леваний, медики подходили индивидуально к каждому больному. Одним из условий выздоровления считалась доб­рота к людям и всем живым существам. Необходимо было

118

быть снисходительными к людским недостаткам, мило­сердным и сострадательным. Представлялось, что в основе всех болезней лежали незнание и невежество, которые по­рождают 3 яда: страсть, гнев и глупость. Большое значение б практике излечения имели медитативные упражнения. Их суть в том, что медитирующий должен осознать все чувствующие существа, которые были добры к нему в про­шлых жизнях, а сейчас оказались на разных уровнях бытия.

В Индии, как и в других странах Востока, были свои особенности в отношении проявлений социальной патоло­гии. Так, сохранялись древние традиции в отношении к про­ституции. В ритуалах шиваистской секты тантризма исполь­зовались приемы йоги и «производились необычные сек­суальные акты» [116, т. 1, с. 315], перед которыми бледнела и «Кама Сутра». Об этом (в приверженной к индуизму со­седней Камбодже в XVI в.) свидетельствует, например, тот факт, что «ни одна девушка не выходила замуж, не быв предварительно лишенной невинности бонзами (жреца­ми). В Индостане тысячи невинных девушек, часто из луч­ших фамилий, посвящались богам, растлевались брами­нами и затем оставались при храмах как для религиозных услуг, так и для удовлетворения половых потребностей жрецов» [20, с. 321].

Индуизм запрещал употребление алкоголя, однако его многочисленные ответвления и секты трактовали требова­ния этой религии по-своему. Их члены зачастую употребля­ли алкоголь «вплоть до полнейшего опьянения» [116, т. I, с. 315]. Даже индуизм, с его исключительными требова­ниями к этике поведения индивида, не мог противостоять одному из самых распространенных пороков в истории че­ловечества.

В средневековой, как, впрочем, и в современной Ин­дии, сохранились древние представления о суициде. В част­ности, в шактизме сохранялось поклонение древней та­мильской богине войны Коттравей агрессивной, кро­вожадной, страшной, принимавшей кровавые жертвы (в т.ч. ритуальные самоубийства) [116, т. 1, с. 315]. Сегодня самосожжение буддийских монахов как акт протеста про­тив войн и других варварств современной цивилизации вполне укладывается в рамки религиозных норм. Как пра­вило, в тех государствах, где влияние религии слабее и ре­лигиозные нормы, связанные, в частности, с самоубий­ством, мягче, процент суицидальных действий выше.

119

В Индии, после завоевания ее англичанами, бурно рас­цвела наркомания. В XIX в. выращивание мака было превра­щено в монополию Ост-Индской компании, обязываю­щей индийских крестьян производить это растение и сда­вать его в качестве налога коллекторам компании. Купцы, имевшие патент компании, доставляли его к китайскому побережью. За серебро опиум продавали китайским куп­цам. Огромный рынок опиума в фактически разоренном к тому времени иностранцами, нищем и обкуренном Ки­тае приносил огромные барыши. Искусственно стимули­ровалась опиекурение и в самой Индии. Власти страны не в состоянии были противостоять нажиму иностранцев, да и не желали этого, так как сами имели от такой торгов­ли немалые доходы.

В истории Китая не раз происходили социальные ка­таклизмы, связанные с возвышением или распадом той или иной правящей династии, набегами кочевников, подъ­емом и спадом экономического производства, сопровож­давшиеся как полным разорением страны, так и периодами ее процветания. Китай был не только крупнейшей, но и наи­более развитой страной средневекового мира. Так, по уров­ню грамотности (20-30 % населения) он, по меньшей мере, на порядок опережал Западную Европу [ 112, с. 216]. Все это, разумеется, не могло не наложить своего отпечатка на раз­витие теории и практики помощи и поддержки.

Значительную роль в судьбе Китая сыграл буддизм. Монахи и индийские проповедники приходили в страну через Центральную Азию и обосновывались сначала в Гань-сю, Шэнси и Хэнани. В V в. в южные царства прибыли видные вероучители буддизма Хинаяны, которые доби­лись различных льгот при дворе. Одна из причин популяр­ности буддизма состояла в том, «что он открывал каждо­му перспективу индивидуального спасения и тем самым утверждал самоценность отдельной личности, в то время как конфуцианство рассматривало человека исключитель­но в рамках семьи и государства» [112, с. 159].

Конфуцианство как официальная идеологическая док­трина в тот период как бы ушло на второй план, пропус­тив вперед буддизм и даосизм. Последний, пережив пора­жение, связанное с восстанием «желтых повязок» (184—204), вновь обрел свои прежние позиции и наряду с буддизмом стал популярной религией.

120

Теория и практика благотворительности в средневеко­вом Китае во многом основывалась на буддизме с его эти­кой равенства людей и всеобщего сострадания. Как и в Ин­дии, в Китае бодхисатва Авалокитешвара (один из главных богов в буддийской мифологии) считался олицетворением сострадания. Он поклялся, что и в нирване будет содейст­вовать спасению других. В Китае образ Авалокитешвара (по кит. Гунаньинь) претерпел значительные измене­ния: он приобрел женский образ и почитался как богиня милосердия. Имеется множество практик и обетов по взра­щиванию альтруизма (бодхичиты), сострадания, милосер­дия, где эта богиня занимает центральное место. Удовле­творяя потребности человека в стабильности и психологи­ческом комфорте, буддизм играл в китайском обществе интегрирующую роль. По всей стране было построено мно­жество монастырей. В смутные времена стены буддийских монастырей давали человеку, находящемуся в трудной жиз­ненной ситуации, реальную защиту. В обязанности будди­стов-мирян входила поддержка монахов и пожертвования монастырям. Со временем в распоряжении монастырей ока­зались значительные земельные угодья со множеством сво­бодных крестьян, зависимых и рабов. В середине IX в., с уси­лением при императорском дворе позиции конфуцианцев, имущество монастырей подверглось конфискации. Как бы то ни было, но бесспорным остается факт, что буддийские монастыри и храмы значительную часть своих средств затра­чивали на благотворительную деятельность, превратившись в один из основных субъектов социальной помощи и под­держки в средневековом Китае. Обаяние буддизма с его щед­рой благотворительностью даже в годы гонений со стороны властей не дало ему исчезнуть. Своему «спасению» буддизм во многом обязан конфуцианству, идеи которого он широко пропагандировал по всему миру.

В период правления династии Сун (960-1279) в Китае появилось неоконфуцианство. Философ Чжу Си (1131 — 1200) модернизировал конфуцианство, придал ему универсаль­ный и систематизированный характер. Учение приобрело ярко выраженную этическую интерпретацию: любой ас­пект бытия трактовался в моральных категориях, единых для Космоса и общества. Чжу Си удалось снять противоре­чие между даосско-буддийскими учениями и конфуцианст­вом в трактовке характера взаимоотношения человека

121

и природы как взаимосвязанных сторон единого мира. Се­годня эти идеи нашли отражение в теории социальной работы концепции экосистем.

Китайское государство, в котором, по Конфуцию, как в большой семье, «верхи» должны заботиться о благе «ни­зов», продолжало оставаться главным субъектом социаль­ной помоши и поддержки, гарантом социальной справед­ливости. Для этого оно использовало различные формы и методы: от репрессивных до профилактических, орга­низационных. Так, государство поддерживало способных молодых китайцев фактически независимо от их происхо­ждения, видя в них резерв для пополнения армии чинов­ников, управляющих по законам справедливости. В прав­ление династии Суй (581-618) вернулись к системе экза­менов при назначении на государственные должности, разработанную Конфуцием и принятую в период Хань. Вступивший на престол в 604 г Ян Гуан учредил экзамен на высшую степень, которую мог получить государствен­ный чиновник, - «цзиньши» («продвинутый муж»), под­черкнув тем самым приоритет гуманитарного, граждан­ского начала в стране. Система экзаменов на получение одной из трех степеней была усовершенствована в эпоху Тан (618-907), Испытания проводили главы администра­ций один раз в три года. Все экзамены подразделялись на уездные, провинциальные и столичные. Экзамены на степень «цзиньши» проводились при императорском дво­ре. Эта степень давала право на замещение ключевых ад­министративных постов [112, с. 166-167, 175,293]* В Ки-

* К экзаменам допускались представители всех слоев общества с 19-20 лет, кроме детей «подлых» (парикмахеров, актеров, проститу­ток, хозяев публичных домов и слуг). Соискатель должен был предста­вить свидетельство соседей о правоспособности, где указывалось, что он пользуется безукоризненной репутацией, не был под судом и что его предки в трех поколениях не принадлежали к числу лиц «непристой­ных профессий». Строгие экзамены выдерживали 2—3 % участвующих. Подбиралось специальное здание со множеством комнат с единствен­ным окошком. Соискателю, предварительно обыскав его, выдавались две доски на глиняных подпорках, лист бумаги с фамилией соискателя и номером комнаты, записки с темой сочинения, бумага, тушь, кис­точка, на ночь - лежак, с утра — продукты, чашки для чая и проч. В конце коридора находилась будка с надзирателем. На третий день пре­бывания в «экзаменационной комнате» сочинение сдавалось надзира­телю. Через сутки — новый экзамен с новой темой для сочинения. Од­нако и здесь не обходилось без подтасовок, взяток и других злоупотреби лений, вплоть до замены соискателя.

122

тае положение в обществе определялось в большей степе­ни занимаемой должностью, чином, чем богатством.

Совершенствовались взаимоотношения государства с со­циально уязвимыми и маргинальными слоями населения. Во­царение почти каждой династии знаменовалось объявле­нием программ помощи голодающим. Для их выполнения использовались государственные склады, регулярно попол­нявшиеся зерном, которое раздавали населению в голод­ные годы, использование трудовой помощи через привле­чение к общественным работам, наделение неимущих зе­мельными наделами и т. п. средства, известные еще в Древнем Китае (см. предыдущую главу). Так, ведомство общественных работ определяло их характер и объем, кон­тингент привлекаемых к ним, планировало и осуществля­ло строительство и устройство дорог, ирригационных сис­тем и т. п. По эдикту 624 г. каждый трудоспособный мужчи­на получал право на садово-огородный надел и пахотное поле в 80 му. С XI в. крестьянам (как и мелким торговцам) выдавались денежные ссуды на ведение хозяйства.

Государство поддерживало существование деревенских общин, которые с их системой круговой поруки (баоцзя) продолжали играть важную роль в предупреждении и пре­одолении бедности и нищенства, в борьбе с делинквент-ным поведением. Старосты и органы общинного самоуправ­ления вели учет населения, обеспечивали социальную помощь нуждающимся (немощным старикам, у которых не было родственников, детям-сиротам, вдовам, неиму­щим и т. д.), следили за тем, чтобы в округе не было бег­лых разбойников и контрабандистов. Деревенские храмы были одновременно и местом проведения общих собра­ний общины, на которых решались различные житейские проблемы, в т. ч. и вопросы помощи, борьбы с асоциаль­ными проявлениями и т. п. Подаяние же нищим всегда считалось священным долгом каждого китайца. Под влия­нием буддизма в образе оборванного, уродливого ни­щего стало изображается китайское божество Ли-те-гуай, как символ святости бедности.

Сохранившиеся в стране в начале VII в. институт раб­ства постепенно отмирал. С приходом к власти династии Тан были освобождены все крестьяне, проданные в рабст­во. Подать с хозяев рабов была уменьшена вдвое. Государ-

123

ственные рабы получали полный или половинный надел, что фактически превращало их в обычных крестьян. Эдикт 736 г. побуждал беглых возвращаться к своим наделам, обе­щая предоставить налоговые льготы [112, с. 168—170, 184]. Рабами по-прежнему оставались пленные, захваченные во многочисленных войнах, которые вел Китай. На протяже­нии XVIII—XIX вв. рабство все в большей мере приобрета­ло черты крепостных отношений. Раб всегда и везде был весьма дорогостоящим и нерентабельным производителем.

Положение женщин в средневековом Китае мало чем отличалось от того, что было в древние времена. Глава се­мейства доминировал во всем. Правда, его власть должна была основываться на справедливом порядке. Конфуциан­ский канон «Великое Учение» предписывал: «Тот, кто хотел управлять своим государством, прежде устанавливал поря­док в своей семье. Тот, кто хотел установить порядок в своей семье, прежде учился владеть самим собой» [270, с. 148].

Характерной чертой истории средневекового Китая стала значительная роль в политической жизни евнухов, которые обслуживали императорские гаремы. Масштабы их вовлечения в государственную политику значительно возросли в годы правления династии Мин (1368—1644). Гарем оставался реальным фактором социальной полити­ки. Уже в 1420 г. при дворе была основана специальная школа, в которой евнухов обучали основам государствен­ного управления. На протяжении XVI—XVII вв. правление временщиков из числа евнухов стало настоящим бедстви­ем для страны [112, с. 251].

Систему воспитания и образования детей, как и ранее в Древнем Китае, определяло конфуцианство, вновь за­нявшее в период Суй и Тан позиции официальной идео­логии. Однако учиться стало не легче, поскольку значи­тельно увеличился объем усваиваемых знаний. Появились фундаментальные исторические труды, которые включа­ли в себя сведения об экономике, культуре, войнах, на­родных восстаниях, астрономических явлениях, стихий­ных бедствиях, этикете, о мире в целом. Суйские и тан-ские императоры платили шелками за доставленные в их библиотеки древние книги, свитки или их фрагменты. При дворе императора Ли Лунцзи в VIII в. было создано высшее собрание конфуцианских ученых под названием

124

«Академия Ханьлинь». Ученые восстанавливали тексты, на­писанные на шелке и бамбуковых планках и переписыва­ли их на бумагу, широко распространенную к тому вре­мени в обычных школах. По имеющимся сведениям, втан-ских городах и провинции в специальных школах учились до 60 тыс. чел. [ 112, с. 192]. Дети простолюдинов также имели доступ к высшему образованию. Они назывались цзюньши шэн - «выдающимися от рождения» [208, с. 204].

В XI в. наряду с казенными учебными заведениями поя­вилось немало частных школ. Как правило, они создава­лись при архивах правительственных учреждений, книго­хранилищах или частных библиотеках выдающихся ученых. Преобладал традиционный для китайской культуры ме­тод передачи знаний — от учителя к ученику. Вместе с тем механическое зазубривание древних канонов по-прежне­му имело место. Сельские школы строились и содержались в основном из средств сельской общины. Здесь также име­ла место благотворительность. В XVIII-XIX вв. получили распространение «училищные» земли, доход от которых шел на содержание деревенской школы, оплату учителям, пособия талантливым детям бедняков, решивших продол­жить образование. Пособие можно было получить и за счет доходов с «благотворительных» земель, предназначавшихся для помощи наиболее бедным членам общины. Эти кате­гории земель запрещалось продавать и покупать без согла­сия всех общинников [112, с. 284]. Иногда сельские храмы использовались как школьные здания, в котором грамот­ные общинники обучали детей своей деревни. Если доста­вало средств, то для этой цели нанимали шэньши (имею­щий пояс) — сдавших экзамен на получение ученого звания. Зачастую учителями становились чиновники, вышедшие в отставку. Однако потребности государства и общества в об­разованных людях во многом не удовлетворялись. Даже из поступивших в школу закончить ее удавалось далеко не всем. Дети в средневековом Китае рано приобщались к изнури­тельному сельскохозяйственному труду.

Помощь раненым и больным совершенствовалась с раз­витием науки. Лекари постигали новые целебные свойства растений, алхимики в поисках эликсира бессмертия изо­брели не только порох и т. п. , но и неизвестные до этого лечебные препараты. Многие из появившихся тогда лекар-

125

ственных рецептов, секреты которых до конца не раскры­ты научной медициной, успешно используются и сегодня. По-прежнему в исцелении больных была велика роль буд­дийских монахов, которые оказывали помощь нуждающим­ся на безвозмездной основе. Она особенно возрастала во вре­мена кровопролитных войн и эпидемий. Благотворитель­ная деятельность буддийских монахов проявлялась не только в лечении в стенах монастыря, но и в проведении широ­ких противоэпидемических мероприятий: медико-социаль­ная пропаганда среди населения, создание и оборудова­ние колодцев, строительство мостов, бесплатных столо­вых и общественных бань, уборка мусора и т. п. Много сделали для развития медико-социальной помощи и пред­ставители других религий.

Возросла роль государства и общества в деле призре­ния больных, раненых и инвалидов. Для них государство и частные лица стали строить специальные лечебные заве­дения. В крупных городах специальные цехи доставляли воду, чистили улицы и площади от мусора и нечистот, несли пожарную службу, что способствовало улучшению противоэпидемической обстановки и сокращению смерт­ности населения. Цехи в средневековом Китае не только регламентировали свои хозяйственные дела и стояли на страже цеховых секретов, но и были субъектом помо­щи и поддержки мастеров и подмастерьев, членов их семей в случаях болезни, инвалидности, открытии собственного дела и т. п. что было закреплено в цеховых уставах.

В значительной мере под влиянием религии и прогрес­сирующего общественного мнения все больше средств вде­ла филантропии и меценатства стали вкладывать не толь­ко аристократы и влиятельные сановники, но и купцы, предприниматели, ученые и т. д., несмотря на то, что ки­тайское руководство вплоть до конца XIX в. продолжало придерживаться политики ограничения активности пред­принимательского слоя. Пример, как и ранее, показывали первые лица страны. Так, император Ли Шиминь жертво­вал значительные средства на отливку статуй Будды, строил заведения общественного призрения. Императ­рица У Цзэтянь предоставила монастырям большие льго­ты, в т. ч. и на пользование землей. При императорском дворе поощрялось светское искусство. Владелец значитель-

126

ной коллекции реликвий прошлого Оуян Сю собирал пре­жде всего надписи на каменных стелах, анализировал их, сопоставляя с династическим историями, внося в послед­ние существенные уточнения [112, с. 194, 198, 219]. Знаме­нитый комплекс летних императорских дворцов Юань-миньюань, разграбленных и сожженных колонизаторами в 1860 г., во многом на средства благотворительности строи­ло не одно поколение выдающихся китайских зодчих.

В Китае вплоть до XX в. в силу ряда объективных при­чин с некоторым трудом решались вопросы преодоления социальной патологии. Профилактика и преодоление делин-квентного поведения по-прежнему составляла одну из глав­ных забот государства и общества. Так, публичное уличе­ние чиновника во взятке всегда означала его гражданскую смерть; совершенные чиновниками даже незначительные проступки (например, нарушение установленных сроков обработки документов) влекли за собой суровое наказа­ние. Во времена Танской империи даже высокопоставлен­ного сановника могли понизить в должности или разжа­ловать в простолюдины. Конфуцианская мораль нашла свое отражение практически в каждой юридической норме. Во многом наказание зависело от социального статуса ви­новного и жертвы. Например, хозяина за убийство раба наказывали ста ударами большой палки, а даже неумыш­ленное убийство господина рабом или слугами влекло за со­бой смертную казнь. Отцеубийство признавалось тягчай­шим преступлением. За контрабанду солью и чаем карали смертной казнью. С целью преградить доступ в города пре­ступным элементам, ворота на ночь запирались, специ­альные отряды патрулировали улицы. Закон предусматри­вал наказание в виде семидесяти палочных ударов каждому, кто в неположенное время стремился перебраться через го­родской вал или внутренние заграждения [112, с. 173—174, 176-177, 180, 186].

Делинквентное поведение во многом было обусловле­но социальной несправедливостью и ростом имуществен­ного неравенства. В последней трети XVII] в. когда в ре­зультате социальной дифференциации в обшине особенно распространился сельский бандитизм, вокруг зажиточных Деревень, в особенности в южных провинциях страны, стали воздвигать оборонительные укрепления, а сельские

127

храмы превращались в штабы, руководившие местными отрядами самообороны.

Уже в период Троецарствия (III—IV вв.) изменилось прежде строгое отношение к пьянству. Поэтические стро­ки Цао Цао «За вином нужно петь! Ведь жизнь человека, как утренняя роса» стали главным лейтмотивом той и по­следующих эпох. В период правления династии Суй была отменена винная монополия, что повлекло за собой рас­ширение алкоголизации населения.

В средневековом Китае была легализована проститу­ция. Публичные дома обычно размещались на рынках или вблизи их и находились под контролем городских властей. «Верхи» же всегда имели склонность к обладанию самыми прекрасными представительницами древнейшей профес­сии. В средневековье по заказу влиятельных людей их кра­соту стали воспевать лучшие поэты страны. Таким обра­зом, проституцию в Китае можно разделить на элитарно-имперскую и народную. «Практически каждый трехсотый житель Китая (как женщина, так и мужчина), — отмечает С. Раскольников, — зарабатывал на жизнь проституцией. Пожалуй, ни в одном другом языке вы не найдете столько ласковых, а порой и смешных прозвищ, которыми назы­вали жриц любви «певички», «фазанчики», «влажная роза», «напомаженная головка» и т. д.» [210, с. 92—93]. У про­ституток была своя иерархия. На высшей ступени находи­лись те, кто прошел длительное обучение в специальных школах, и куда принимали девочек с 13—14 лет. Они полу­чали прекрасное образование, изучали классическую ли­тературу и философию, знали мистические и эротические трактаты, пели, свободно беседовали на любые темы, об­ладали светскими манерами, их посвящали в тайны лю­бовного искусства. Окончание обучения завершалось празд­нично обставленным ритуалом лишения девственности и рассматривалось как экзамен на знание любовных пре­мудростей. Тогда это называлось «открыть сумку». Право первой ночи предоставлялось самому почетному и богато­му мужчине города и стоило весьма недешево. Место, где такая проститутка принимала посетителей, называлось «за­лом для бесед». Обязательным ритуалом было курение опиу­ма. «Певичка» должна была знать более трехсот эротиче­ских позиций и более ста способов возбуждения мужчин, а также около ста способов телодвижений во время поло-

128

вого акта. Кроме того, она должна была знать более двух­сот рецептов целительных блюд и напитков, стимулирую­щих мужскую потенцию*

Буддизм, преобладавший в Китае, Японии и других южно-азиатских странах определил отношение к суициду. Согласно буддизму, самоубийство не может прервать сан-сару, но лишь привести к дальнейшему перерождению. Это перерождение будет, но не в облике человека, а, на­пример, животного или голодного демона. Поэтому ис­тинный буддист отвергал суицид. Вместе с тем это явление было весьма распространено в средневековом Китае, чему немало способствовали объективные социально-экономиче­ские условия, противоречия между бедностью и богатством, нуждающимися и пресыщенными благами жизни, свойства личности самоубийцы и различные жизненные коллизии.

Одной из главных проблем для Китая стала наркомания. Опиум был известен в Китае как медицинское средство с VIII в. Предполагается, что он был завезен в страну араб­скими купцами. Его производителем и экспортером в Ки­тай стала держава Великих Моголов еще до ее превраще­ния в английскую колонию. Курение опия, в первую оче­редь верхами китайского общества, а затем и его низами фактически стало национальной традицией с начала XVIII в. Это вызвало обеспокоенность китайского руководства. Императорскими указами 1796 и 1800 гг. ввоз опиума был запрещен. Однако эти указы не исполнялись. Коррумпиро­ванные местные китайские власти не были заинтересова­ны в прекращении доходного промысла. К 40-м гг. XIX в. опиеторговля и опиекурение в Китае приобрели масшта-

* Рангом пониже стояли «чансани», которые также предназнача­лись для богатых людей и были не менее образованы и мастеровиты, чем «певички». Еще ниже были те, которых называли «раз-два», или «две-три». Они обслуживали представителей среднего класса и цена за их ус­луги была невысока — на выпивку и закуску. Бедняки же пользовались услугами «соленых свинок». Группа мужчин могла купить такую «свин­ку» сообща и пользоваться ею по очереди. Это называлось «разрубить свинку». В Китае существовали специальные магазины, где работали «соленые свинки». На самом низу иерархической лестницы находились «фазанчики», которые работали на улице и получали крайне низкий «гонорар». Если же не удавалось распалить пьяного или старого клиен­та, с ними могли обращаться крайне жестоко. Такую проститутку по­просту избивали. За затяжку опия работали в опиумокурильнях прости-^тУтки, которых называли «цветки» [210, с. 93-94.].

⁵ Зак. 726

129

бы национальной трагедии. По некоторым оценкам при­страстие к наркотику охватило около 2 млн. чел. чему не­мало способствовало вмешательство европейских «пред­принимателей», политиков и военных. Прибыли Англии от торговли опиумом перекрывали доходы от импорта шел­ка и чая, а прибыли самой Ост-Индской компании пре­вышали одну десятую всех ее доходов [112, с. 301— 302]. «Большие деньги», получаемые европейцами от торговли опиумом, стали предметом большой политики. Дело дош­ло до так называемых «опиумных войн». Китай, несмотря на ожесточенное сопротивление, не мог противостоять ев­ропейским «предпринимателям». Слишком высок был спрос в Европе на дешевые наркотики из Китая [25, с. 50]. Ввоз опиума в Китай продолжался, и даже в больших мас­штабах, чем в прошлом.

Самобытными чертами было отмечено развитие соци­альной помощи в Японии. Заселение островов Японии ухо­дит в глубь тысячелетий. На рубеже нашей эры на основе смешения монголоидных маньчжуро-тунгусских племен с полиазиатскими и малайскими сложилось ядро собствен­но японцев. К III в. в Японии еще существовал родовой строй с пережитками матрилинейности и матрилокально-сти. Фундамент первого на островах государства заложила этническая группа Ямато. Основную массу населения со­ставляли платившие ренту-налог в казну крестьяне. Кроме них были неполноправные «бэ» (в основном это мигранты из Китая и Кореи) и рабы из числа иноплеменников. По­следние находились в собственности государства либо были под началом знати [36, т. I.e. 433-434]. Именно в те давние времена закладывались основы социальной помощи нуж­дающимся. Она охватывала как попавших в бедственное положение крестьян-общинников, так и неполноправных (сэммин). До приезда первых ученых и переселенцев из Ки­тая и Кореи в Японии не существовало письменности. Японцы заимствовали китайские иероглифы для передачи своих слов. Мигранты принесли с собой идеи в области экономического, государственного и административного устройства. В России до XVII в. о существовании Японии даже не знали.

С конца ХН в. до 1867 г. Япония находилась в руках сегунов (сегун - титул правителей Японии в 1192-1867 гг.). Всего было три династии сегунов, при которых импера­торская династия была лишена реальной власти: 1Минамо-

130

то (1192-1333), Асикага (1335-1573), Токугава (1603-1867). В отличие от стран Европы, для которых эпоха Возрожде­ния была переломной, открывшей возможности для ка­питалистического развития, Япония оставалась феодаль­ной страной. Ведение крестьянами своего хозяйства, их быт и жизнедеятельность строго регламентировались предпи­саниями Бакуфу (японское правительство). «Бакуфу запре­щало крестьянам всякую роскошь, предписывало им упот­реблять только грубую пищу, разрешало носить одежду только из хлопчатобумажных тканей, запрещало построй­ку более удобных и просторных жилищ, запрещало упот­ребление носилок при свадьбах, запрещало класть на сед­ла ковер, запрещало в случае бедствия или неурожая изго­товление и продажу сакэ (рисовой водки), удон (род макарон), пшеничной муки, соба (макарон из гречихи), пшеничных лепешек и тофу (творог из бобов), так как это считалось излишней тратой зерна; употребление в пищу риса, как роскошь, конечно, было запрещено. К этому надо добавить, что всякие ограничения простирались даже на развлечения и удовольствия: запрещалось, например, устраивать какие бы то ни было театральные представле­ния; не разрешался въезд, выезд и пребывание в деревнях всякого рода актеров» [264, с. 120]. В деревне была установ­лена круговая порука, они были разделены на «пятерки» (гонингуми), где каждый крестьянский двор отвечал за со­стояние дел в другом дворе. Возможно, что только это, да древние традиции взаимопомощи не давали пропасть обнищавшему крестьянину и его семье. Стремясь поддер­жать японское дворянство (самураев), Бакуфу прибегало к аннулированию их долгов. Самураи в своем стремлении выжить все ниже сгибали свои гордые головы перед рос­товщиками. «Поистине нищета, как яд, влияет на челове­ческие сердца», — гласит японская поговорка.

Социальная помощь нуждающимся в Японии вплоть до начала XX в. не претерпела значительных изменений, благодаря укоренившимся еще с древности традиционным связям «верха низа», структуре взаимоотношений, ос­нованной на самурайских идеалах долга и повиновения старшему. Однако нельзя сказать, что подвижек вообще не происходило. На рубеже XVI-XVII вв. многие формы социально-экономической жизни претерпели существен­ные изменения по сравнению с феодализмом классиче-

131

ским. В XVII век Япония вступила мощным централизо­ванным государством с быстро прогрессирующей эконо­микой. Военачальники и диктаторы Ода Нобунага (1534— 1582) и Тоетоми Хидэеси (1536—1598), которым наследо­вал объявивший себя сегуном (1603) Токугава Иэясу (1542—1616), объединили страну и упорядочили управле­ние ею. Невиданный ранее рост городов и товарно-денеж­ных отношений стали важными факторами японской ис­тории XVI в. Экономические возможности быстро бога­тевшего купечества, чему способствовало расширение внешнеэкономических связей, привели к тому, что неко­торые города откупались от феодала и получали самоуправ­ление. Благодаря торговым операциям состоялось знаком­ство японцев, которые до этого поддерживали связи лишь с Китаем и Кореей, с материальной культурой Запада, его ремеслами, естественно-научными познаниями и т. п. Японская почва стала прорастать капиталистическими всхо­дами. Уже в XVII в. в Японии возникли богатые торговые дома, вт. ч. и знаменитые сегодня Мицуи и Сумитомо.

Купечество и частично ремесленники, не обладавшие какими-либо политическими привилегиями, обладали, од­нако, реальной экономической мощью. Для них было ха­рактерно стремление к свободе, которая первоначально понималась как свобода наслаждения радостями земного бытия. Быстро разбогатевшие, они становятся главными субъектами социальной помощи. Применительно к XIX в. уже можно говорить о сложившемся национальном само­сознании японцев на основе рационального образа мыш­ления, возобладавшего над традициями средневекового мировосприятия. Соответственно изменяются и формы помощи нуждающимся. В основе практики помощи и под­держки лежали, прежде всего, идеи синтоизма*, конфу­цианства и буддизма.

Прижившееся в Японии конфуцианство, занесенное в страну из Китая буддийскими миссионерами, имело своих

* В основе синтоизма (от япон. «синто», букв. — путь (учение) бо­гов) лежит обожествление природы и предков. Высшее божество — бо­гиня солнца Аматэрасу Ее потомок Дзимму (мифический предок япон­ских императоров, потомок Аматэрасу) вступил, согласно мифам, на японский престол в 660 г до н. э. В 1868—1945 гг синтоизм — государст­венная религия Японии. В 1873—1948 и с 1967 г решением правительст­ва Японии вступление на японский престол Дзимму отмечается как праздник основания империи |25, с. 353, 1100).

132

сторонников среди определенных слоев населения, прежде всего среди старой аристократии. После создания централи­зованной империи Суй, а затем Тан, конфуцианское влия­ние стало весьма значительным. В середине XIX в. даже были попытки модифицировать конфуцианство и буддийский ка­нон на основе кантианской этики. Однако дух «японизма» восторжествовал. «В Европе учению Конфуция нечего проти­вопоставить: он создал совершенно единственное, великое этическое учение, которое подобно религии», — утверждал один из видный японский ученых в конце XIX в. [208, с. 428].

В Японии длительное время доминировал буддизм в его махаянской форме. Две главные причины сравнительно бы­строго распространения буддизма в Японии: 1) потребно­сти в общегосударственной идеологии, которой соответ­ствовали положения буддизма и 2) потребности в буддизме как мировоззрении, прежде всего низших слоев общества, чему способствовало нарастающее социальное неравенст­во в условиях утверждения феодального общества. Синто­изм, оставаясь религией родоплеменного строя, не соот­ветствовал изменившимся условиям. Всякое новое учение, попадавшее в Страну восходящего солнца, облекалось в синтоистскую форму. О проявлениях милосердного от­ношения к человеку можно судить по древних мифах, со­бранных в «Кодзики» (712) и «Нихонги» (720). Богиня солн­ца Аматэрасу, как предок императора и божество, связан­ное с культом плодородия, занимала центральное место в японской мифологии. Буддизм на местной почве также претерпел определенные изменения. Утвердились представ­ления о том, что Будда вначале явился в страну в виде синтоистских ками (божеств). Пантеон синто объявили ча­стью пантеона буддизма, а само синто стало рассматри­ваться как частичное проявление мудрости Будды. Пропа­гандировались идеи ребу-синто как доктрины о единстве и тождестве догм буддизма и синтоизма.

Буддизм являлся государственной идеологией Японии вплоть до конца XVI в. и проник во все сферы человече­ской деятельности. Он привлекал могущественных прави­телей прежде всего тем, что проповедовал подчинение властям низших слоев общества, которым незачем прояв­лять недовольство, т. к. все в конечном счете должно быть признано нереальным. Буддизм показывал средневеково­му японцу, как приходит воздаяние за добрые и злые дела,

133

и что нужно делать для достижения нирваны. Легенды «Ни-хон рейки» призывают к добру и милосердию. В них, в от­личие от христианской традиции, сделан акцент на воз­даянии не посмертном, а прижизненном: «Близок час воз­даяния в этой жизни! Подумай о своем будущем и смягчись. Пусть сердце твое станет добрым Как можно не верить, что воздаяние близко и наступит в этой жизни? Воздаяние за добро и зло — неизбежно. Должно вершить добро, а зло — отринуть» [171, с. 45—48]. В легендах «Нихон рейки» немало персонифицированных примеров борьбы добра и зла, где в соответствии с представлениями о личной и соци­альной гармонии, добро выходит победителем.

Подвижничество в средневековой Японии всячески при­ветствовалось, ибо оно вело к духовному совершенствова­нию. Буддизм утверждал, что существование связано со стра­даниями от желаний и страстей, преодоление которых ведут к избавлению от страданий. Поэтому святой стремится к ас­кетизму. Так, центральная даосская фигура среди персона­жей в нэцкэ — божество Гама-сэннин. Гама изображался из­можденным аскетом в ветхих одеждах, с искаженным ли­цом, выпученными глазами, длинными спутанными волосами. Движение отшельничества (ямубуси) было весьма распространено в Японии. Сострадательность в буддизме рас­сматривается как природное свойство человека. Необходимо только последовательно развивать в себе эти качества.

Буддийские храмы и монастыри в Японии были в со­стоянии оказывать реальную помощь нуждающимся, рас­полагая немалыми средствами. Им щедро жертвовали мно­гие богатые и влиятельные люди. Если в первой половине VII в. в стране было 46 храмов и монастырей, то к концу первой половины VIII в. их было множество. «Буддийское духовенство располагало могущественными в экономиче­ском отношении монастырями, а также большим количе­ством богатых храмов, приносивших значительные дохо­ды» [208, с. 183]*. Согласно мировосприятию средневеко-

* В смутные времена вооруженные отряды монахов нередко при­соединялись к крестьянам, стремясь придать этим выступлениям обез­доленного люда религиозный характер. Буддисты реально влияли на по­литику государства. В Японии с VIII в. был установлен обычай постри­жения императоров, достигших зрелого возраста, в монахи; обычай продержался вплоть до XIX в. Постригшийся в монахи император не от­странялся от социально-политической жизни и во многом являлся про­водником интересов буддийской церкви как его опекуна.

134

_вого японца, этика буддизма (и сменившего его в качест­ве государственной идеологии в конце XVI в. конфуциан­ства) была обязательна прежде всего для тех, от кого зави­села помощь и поддержка нуждающихся слоев населения.

В средневековой литературе Японии приводятся мно­гочисленные примеры благотворительной деятельности ча­стных лиц. В «Нихон рейки» повествуется об одном бога­том человеке, который усердно заботился о благе кресть­ян. Так, во время засухи он воду со своих полей отвел на поля крестьян. В награду Будда ниспослал дождь, кото­рый пролился только на поля этого человека [270, с. 45]. В 1836, голодный для страны год, известный японский фи­лософ Осио Тюсай (1794—1836) пытался убедить правите­ля открыть для голодных склады риса, а когда это не по­лучилось, то он продал свое редкое собрание книг и руко­писей, а вырученные деньги роздал голодающим. И таких примеров в социальной истории Японии было немало.

Одним из проявлений благотворительности стало ме­ценатство. Многие богатые люди в Японии занимаются меценатством, помогают поэтам и художникам, спонси­руют проведение блестящих городских праздников и т. п. Создаются императорские и прекрасные частные библио­теки, собирание книг приравнивалось к приобретению со­кровищ. «Библиотека в Канадзава», основанная Ходзе Сан-этоки в 1270 г., постоянно пополнялась не только печат­ными изданиями, но и множеством рукописей. С приходом к власти Токугава Иэясу «Библиотека в Канадзава» была переведена в Эдо (Токио) [208, с. 249]. Жертвовали и на строительство крупных архитектурных сооружений. Знаме­нитые и сегодня сады у храмов Сангэн-ин (1586) Дзюко-ин (1566) созданы Сэн-но Рикю. Меценатам посвящаются стихи и картины. Так, поэт Ямоноэ-но Окура (ум. в 734) «Диалог бедных», написанный в духе конфуцианской эти­ки, посвятил своему покровителю из рода Киевара, мно­го сделавшего в области развития науки и литературы [208, с. 213]. В центре картины Кано Эйтоку, изображаю­щую Гион (праздник «истории города», возникший в IX в. после спасения от чумы), изображен финансировавший его купец, рядом с которым в толпе стоит нищий, оче­видно, как объект благотворительных устремлений бога­того человека. В XVII в. впервые в истории японского ис­кусства героями станковой живописи становятся предста-

135

вители городских низов. Знаменитый японский философ Муро Кюсо (1658-1734) восхваляет достоинства японской поэзии, где «императоры и гейши, равно как и нищие, стоят рядом, когда речь идет об истиной справедливости и честности» [208, с. 326].

Пример благотворительности подавал сам император. Так, при императоре Юряку (487-479) были построены большие склады продовольствия, запасы из которых раз­давались бедным в голодные годы. Люди, воспитанные и обученные в конфуцианском духе, вели здесь учет и ста­тистические записи. Кекай описывает образ идеального пра­вителя на примере императора Сему: «Бывший император Сехо-одзин-Сему отлил невиданно большую статую Буд­ды, упрочил Закон на вечные времена, обрил голову, носил одежды монаха, получил посвящение, творил доб­ро и справедливо повелевал людьми. Его сострадание рас­пространялось на животных и растения, и никто не пре­восходил его добродетелью. Он стал первым [в стране], и судь­ба была благосклонна к нему. Добродетель его была такова, что порхающие в небе насекомые носили траву для кры­ши храма, а ползающие по земле муравьи собирали золо­той песок на постройку пагоды. Высоко поднялись знаме­на Закона, и во все стороны развевалась их бахрома. Бла­гословенная лодка Закона скользила легко, и тень от ее паруса ложилась на девять небес. Множество цветов счаст­ливых предзнаменований расцветало в стране, и приходи­ло воздаяние за добрые и злые дела» [278, с. 48].

С развитием страны и благотаорительного движения в ней в практике социальной помощи и поддержки про­исходят определенные изменения. Как в Европе и Амери­ке, упор стал делаться не на оказание материальной по­мощи нуждающемуся, а на развитие в нем способности выйти из трудной жизненной ситуации самому, опираясь на собственные силы. В связи с этим выдающийся япон­ский философ и педагог Фукудзава Юкити (1834-1901), напутствуя молодых волонтеров, отмечал, что необходи­мо внушать своим подопечным мысль о том, что «нужно одеваться и кормиться только при помоши собственных сил, полагаясь на свое умение и предприимчивость»; человек мень­ше всего должен ждать подачек от другого [208, с. 372].

На основе буддизма, синтоизма и конфуцианства раз­вивалось японское право. Одним из ранних законодатель-

136

ных документов стала «Конституция из 17 статей* (604) Сетоку Тайси (574—622). Он действительно был озабочен положением в стране, бедами простых людей («не обла­гайте двойным налогом простой народ»), взяточничест­вом чиновником («в древности мудрые государи Искали способных людей на посты, а не искали постов д^я лю­дей») и т. п. [38, с. 131]. Главная идея Конституции -- уста­новление справедливого отношения к «маленькому чело­веку» ради укрепления государства, «при согласии в вер­хах и при дружелюбии в низах». По Сетоку, Основа управления народом лежит в соблюдении ритуала. Если высшие не соблюдают ритуал, то среди низших нет по­рядка; если низшие не соблюдают ритуал, то обязательно возникают преступления. Известный ученый Накамура Хадзимэ в своей книге «Основные черты правовой, поли­тической и экономической жизни японцев» отмечает: «Идея любви к другим, любви в ее чистом виде, то, что называет­ся «благожелательностью» или «состраданием», проникла в Японию с распространением буддизма и стала особенно почитаема в японском буддизме. Конституция принца Се­току говорит об озабоченности благоденствием простого народа и о сочувствии к нему. Ее роль не могли разрушить в последующей истории, и заданное ею направление можно рассматривать как первый шаг постепенного развития де­мократии» [270, с. 144].

Еще один значительный документ японского с|)едне-векового права — «Завещание» Токугава Иэясу. Сто статей «Завещания» излагают правила, которым должны бедо­вать сегуны, чтобы сохранить власть и поддерживать ста­бильность в стране. Чаще всего Иэясу прибегает к поня­тию «жэнь» (человеколюбие). Вот отрывки из «Завещания»: «Если высшие чтят человечность, то и низшие проявляют преданность» (ст. 24). «Народ подчиняется не человеку, но лишь человечности» (ст. 25). «Кто имеет человечность, может управлять народом не прибегая к силе, одними на­ставлениями» (ст. 26). «Если страна проникается человеч­ностью, то не бывает разлада между высшими и низшими. Человечность, подобно солнцу и луне, светит равно ц чис­том и нечистом месте» (ст. 98). Но пока страна не следует по пути человечности, самое большое преступление, не ис­купаемого и смертью виновного, — нарушение правила

137

повиновения низшего высшему, на чем держится госу­дарство. «Убийство родителя, учителя, руководителя или хозяина - самое тяжкое преступление. За него виновные караются смертной казнью вместе с родственниками 10 сте­пеней родства» (ст. 34). Иэясу разрешает прикончить на мес­те того, кто нарушил закон «верха—низа», почтительного отношения низшего к высшему. «Если простолюдин про­являет непочтительность к самураю, последний может убить его. Если служащий у дайме допустит непочтительность к служащему у сегуна, тот может убить его на месте» (ст. 45) [270, с. 153-154].

Такие теоретические и правовые построения, несо­мненно, накладывали свой отпечаток на процесс станов­ления социальной помощи нуждающимся, держа его в рам­ках существующих в то время представлений о порядке и законности. В конце концов, Япония была более склон­ной к коренным переменам, чем Китай или Индия.

Законодательство Японии определяло справедливое (по меркам того времени) отношение к маргинальным и со-циальноуязвимым слоями населения. В Японии сохранялось толерантное отношение к бедным странникам и чужезем­цам. Их покровителем считался Эбису (в пер. чужой, странник) бог рыболовства, впоследствии переосмыс­ленный как бог торговли. Гостей в рыбацкой деревне и се­годня часто берут с собой на лов и в случае особой удачи называют Эбису-сан. Эбису (и всякий чужак) по народ­ным поверьям выступает «как посредник между миром людей и иными мирами и наделяется лиминальными ат­рибутами, при этом воплощая божество, прибывшее из мо­ря» [268, с. 13].

Уклад патриархальной семьи, отраженный в праве Япо­нии, проявлялся слабее, чем в Китае. Положение женщи­ны в семье было не столь бесправным. Само знакомство мужчины и женщины происходило достаточно своеобраз­но: они беседовали, разделенные занавеской, огораживаю­щей внутренние покои женщины. Так что о любви «с пер­вого взгляда» не могло быть и речи, скорее всего она мог­ла появиться «с первого слова». Брак, в принципе, был моногамным, наложницы не брались в расчет. В древно­сти, правда, существовал обычай отдавать сестер замуж за одного человека. Считалось, что дети, рожденные в этом

138

браке, будут здоровыми и сильными. Институт наследова­ния по закону предусматривал равные доли сыновей и до­черей, если речь шла о полях и имуществе, жалованных за заслуги. В других случаях доля первой жены или старше­го сына была в два раза больше, чем у других сыновей (как от жены, так и от наложницы). Дочери имели право на четверть доли старшего сына.

Регламентировались и полоролевые взаимоотношения в семье. Так, кодекс самурая категорически запрещал ему лично заниматься какими бы то ни было делами, связан­ными с домашним хозяйством и т. д., правда, контроли­ровать их ведение он был все-таки обязан. «Свой храбрый вид и совершенную внешнюю холодность, — пишет автор «Краткого поучения для воспитания самураев» Ямага Соко, - он обязан сохранять и дома даже тогда, когда он ок­ружен своими наложницами. Что касается половой по­требности, то это есть путь для продолжения потомства и прекращения чувственных желаний» [208, с. 354].

Следует отметить, что в средневековой Японии посте­пенно происходит некая «феминизация»: возрастание роли женщины в жизни государства и общества. Этот процесс коснулся прежде всего аристократок. Они начинают от­крывать в себе креативные качества, способности к высо­кохудожественному творчеству и т. п. Например, большин­ство средневековых романов были написаны женщинами и «многие мужчины украдкой зачитывались женскими ро­манами, ибо именно в них живее всего были изображены они сами и их жизнь» [270, с. 37J. В конце XVIII в. в посто­янных школах и лекционных залах (организованных в круп­ных японских городах передовыми учеными) слушателя­ми лучших ораторов становятся не только мужчины, но и женщины, причем их количество едва ли не равня­лось количеству мужчин [208, с. 363]. А в конце XIX в. на по­вестке дня стоял вопрос о необходимости получения жен­щинами высшего образования.

Японское право проявляло терпимость к незаконноро­жденным детям. Они, как правило, передавались в семью одного из родителей, занимающую более высокий соци­альный статус, но мать и отца такого ребенка разлучали. Среди незаконнорожденных было немало детей, появив­шихся в результате насилия хозяина над рабыней. Бездет-

139

ные семьи имели право усыновлять ребенка из числа близ­ких родственников для продолжения рода. Последний при­обретал все права законнорожденного. В условиях разви­тия общественных отношений и городской культуры из­меняются некоторые устаревшие формы взаимоотношения детей и родителей. Широко стали приветствоваться не фор­мальные проявления, а истинная, основанная на чувст­вах, любовь родителей к детям. Любовь к детям - один из основных мотивов японской лирики.

В средневековой Японии развивалось образование. Педа­гоги-теоретики и методисты составляли пособия для школ, преследуя цель внушить детям и юношеству, что по духу Конфуций скорее японец, чем китаец. Во времена импе­ратора Тэндзи в Эдо было создано специальное училище, призванное готовить чиновников по делам просвещения. В от­личие от Китая, в Японии дети простолюдинов практически не имели доступа к высшему образованию [208, с. 204]. Во всех крупных центрах были созданы государственные школы. За соблюдением школьных программ, осуществлением про­цесса обучения и воспитания строго следили специальные инспектора Бакуфу. Как и в Европе, применялись физиче­ские наказания к ослушникам. Так, видный японский пе­дагог Ямадзаки Ансай (1618-1682) «постоянно держал в ру­ках дубинку, стучал ею по кафедре и так обучал всех, слушатели в трепете не отваживались даже смотреть на него» [208, с. 307]. Но аристократы и буржуазия обучать и воспи­тывать своих детей предпочитали дома с помощью хоро­шо оплачиваемого, опытного наставника, первоначально из буддистов, а впоследствии из конфуцианцев, не забы­вая при этом использовать министерские программы, чтобы дать возможность своему дитяти продолжить образование в императорском университете или в «Высшей дворянской школе». Такая же тенденция превалировала в то время и в За­падной Европе, о чем пойдет речь далее.

Японская поэзия воспевала почтительное отношение к старикам и старости. Лирический герой должен был об­ладать детскостью, женственностью, мужеством и многи­ми другими качествами. А они совместимы лишь у людей, познавших горести жизни. Превозносится старческая муд­рость. Быть одновременно ребенком, женщиной и мужчи­ной может лишь старик. Тенденция изменения отношения

140

к старикам в сторону все большей почтительности к ним, оказания всевозможной помощи и поддержки была весь­ма характерна для Японии, где древние традиции сохра­нились и до настоящего времени.

Для помощи больным, раненым, инвалидам использова­ли средства народной медицины. Искусство врачевания в буддийских монастырях достигло высокого уровня. Мо­нахи могли оказать и оказывали реальную и безвозмезд­ную медицинскую помощь страждущим. Они сопровожда­ли военные отряды в походах, несли санитарную службу, исповедовали раненых, умирающих и т.д. Вместе с тем, сохранялась и укреплялась вера в магические ритуалы. Даосское божество Гама-сэннин считалось покровителем всех целителей. С его именем связаны идеи долголетия, бессмертия, врачевания и уничтожения недугов. В тради­циях Японии было заложено уважительное отношение к слепым, глухонемым и увечным людям. Им оказывали всяческую помощь и поддержку. Лишь в XVII—XVIII вв. стали распространяться сведения по европейской научной медицине. Преодоление средневековых предрассудков да­валось нелегко. Иногда японские врачи в анатомических целях могли использовать только трупы казненных, да и то полуофициально.

В Японии были свои особенности отношений к прояв­лениям социальной патологии. К правонарушителям, пре­ступникам принимались самые строгие меры. «При рас­следовании тяжб не сознавшемуся (в своей вине) сдавли­вали колени деревом или туго натягивали лук и его тетивой пилили шею; еще клали в кипящую воду камень и прину­ждали спорщиков достать его, утверждая, что виноватый обожжет себе руки, а еще клали в сосуд змею и принужда­ли достать ее, утверждая, что змея укусит руку виновного. Воров и разбойников было мало» [208, с. 200]. Токугава Иэясу в своем «Завещании» определил следующие виды наказаний «для предостережения от дурных дел»: «1) казнь с выставлением отрубленной головы напоказ; 2) распя­тие на кресте; 3) сожжение; 4) простое отсечение головы и 5) казнь самого виновного вместе с родственниками. Какой казни подвергать преступника, это сообразовыва­лось с законами Иоримото. Никто из совершивших пре­ступления не может быть прощен, если только это не цар­ствующий император» [208, с. 255].

141

Проституция в средневековой Японии хотя и признава­лась, однако официально не приветствовалась. Еще в Древ­ней Японии, как отмечается в Суй-шу, карали смертью за «убийство, грабежи и прелюбодеяние». Японские тео­логи пытались понять и объяснить причины проституции. Кекай, например, исходя из буддийского постулата пред­писанное™ поведения, утверждал, что тяга к половой рас­пущенности фатально заложена в некоторых женщинах уже с их рождения. Согласно учению тяньтайских философов, распространенном в Японии, человек, обитая в бренном мире, находится в то же время в каком-либо из «миров», т.е. переживает определенное психическое состояние. К «ми­ру скотов» («тикусе-кай») относили людей, которыми ру­ководят исключительно животные инстинкты, чувствен­ные желания.

Новые времена внесли свои коррективы в отношение к «продажной любви» и плотским наслаждениям. Пред­приниматели, ремесленники, а вслед за ними студенты, чиновники и проч., получили возможность развлекаться в «веселых кварталах» городов, в которых было немало пуб­личных домов. Специально обученные гейши, сауна, эро­тический массаж, музыка и спиртные напитки помогали «деловым людям» снять накопившийся стресс. Даже в об­щественных банях имелись девушки-служанки, в обязан­ности которых входили не только массаж и обслуживание посетителей, но и «развлечение» гостей после бани. Про­ституция, как и в Европе, стала одним из доходнейших видов предпринимательской деятельности. Особенно вы­соко ценились «таю» — куртизанки высшего разряда. По­кровители заказывали их портреты. Идеализированные, исполненные лучшими японскими художниками, они дали начало новому жанровому подразделению, получившему название «живопись красавиц» (бидзин-га) [270, с. 114].

Средневековых японских проституток именовали «ои-ран». Обычно они были дочерьми бедных крестьян, кото­рых в возрасте 4—5 лет привозили в город, и обучали мас­терству оформления букетов (икебана), письму, стихосло­жению, пению, искусству приготовления и проведения чайной церемонии. Провести ночь с оиран стоило нема­лых денег. Официально проституция была запрещена в Япо­нии лишь в 1956 г. Существовала и однополая любовь,

142

о чем, например, можно судить по произведениям япон­ского художественного творчества (стихам и славослови­ям, эпитафиям, посланиям, панегирикам, надписям на веерах и картинах, поэтическим комментариям и т. п. ).

Вместе с тем древние японские традиции продолжали оставаться мощным сдерживающим фактором половой рас­пущенности. Как отмечает Фукудзава Юкити, «теория сво­бодной любви хотя и заслуживает внимания, но в то же время жизнь [супругов] до старости вместе и погребение водной могиле является важнейшим в человеческой мо­рали, это превратилось уже в обычай и на этом держится порядок в обществе» [208, с. 373[.

Государство и общество принимали определенные меры против распространения пьянства и алкоголизма. В буддий­ских текстах, распространенных в средневековой Японии, говорится об аде и его самом нижнем круге, куда попада­ют за деяния, направленные против Закона Будды. Со­гласно верованиям, там, с гурманствующими и привер­женными к личной выгоде, находились и пьяницы. Они могли попасть и в «мир голодных духов» («гаки-кай»), где «гаки», у которых желудки величиной с гору, а глотки уже, чем ушко иглы, пожирают прежде всего того, кто не знает, какие наказания ждут его в следующей жизни [270, с. 62]. Кодекс самурая запрещал пить вино и «нарушать при этом правила»: их нарушение приводит к пьяным разборкам и другим нежелательным последствиям.

К XIX в. запреты на употребление спиртных напитков уже не соблюдались. На картинах японских художников часто изображали людей пьющих сакэ (рисовую водку). Об­нищавшие самураи, в услугах которых уже мало кто к тому времени нуждался, основательно подзабыли «бусидо» и вместе с купеческой молодежью устраивали в трактирах и публичных домах пьяные оргии, не забывая при этом заискивать перед своими богатыми партнерами по попой­кам. Об этом пишет выдающийся мыслитель времен то-кугавской Японии Муро Кюсо в своем знаменитом про­изведении «Сюндаи дзацува». Но пьянство в Японии не приобрело столь широкого масштаба, как в Европе. Здесь значительную сдерживающую роль сыграли националь­ные традиции.

По сравнению с европейскими (и даже азиатскими) странами отношение к суициду в Японии значительно

143

отличалось, что объясняется традициями, появившимися еще в древности и освященными религией, прежде всего синтоизмом. Оно было окружено ореолом святости и но­сило ритуальный характер в ситуациях, когда суициду не было альтернативы. Каждое царствование прямого на­следника богини Солнца императора Японии было эпо­хой в истории государства. Его смерть или смерть феодала влекла иногда самоубийство их подданных, которые, воз­можно, рассчитывали иметь с ним вечные отношения. Бу-сидо (кодекс чести самурая) утверждает, что смерть за сво­его господина должна превратиться в праздник духа, в свет самопожертвования. Кодекс чести самураев, в котором дек­ларировалось верность сюзерену, презрение к собствен­ной жизни, страданиям и боли, был для них безальтерна­тивен, если требовалось искупить вину или выразить про­тест против несправедливости для сохранения чести своего господина, а значит, и своей. Самоубийство совершалось двумя способами: харакири (вспарывание живота) или от­кусывание собственного языка. «Предполагали к суициду и другие черты японского этноса, например, сдержанность и молчаливость с минимальным выражением чувств, склонность к интровертированной агрессии, значимость чувства стыда при несоответствии принятому в обществе идеалу. Интенсивное переживание стыда скрывалось, в про­тивном случае не оставалось ничего, кроме как умереть, со­вершить суицид так, что бы никто не нашел тела. Наверное поэтому в Японии издавна существовали особые места, на­пример, лес у подножья горы Фудзияма, куда стремились желавшие покончить с собой» [239, с. 15]*.

* К наиболее распространенным видам самоубийств, связанными с японскими этнокультурными особенностями, относят следующие: «ояко-синдзю» — парный суицид молодых людей, который обычно со­вершался молодой матерью (20—30 лет) после убийства своих детей, о будущем которых никто, кроме нее, не мог обеспокоиться (общество обычно относилось к этому сочувственно); «дзюнси» - самоубийство, осуществляемое, чтобы сопутствовать императору или сюзерену после его кончины; «инсеки-джисатцу» - суицид, совершаемый, если некто, с кем человек так или иначе связан, подозревается в правонарушении (этим поступком суицидент принимает на себя ответственность за сде­ланное другим). Существовали и возрастные самоубийства, которые напоминают «ояко-синдзю». Их совершали обычно семейные пары в слу­чае неизлечимых заболеваний одного или обоих супругов. Здоровый обычно принимал решение убить больного, а затем покончить с собой [239, с. 15].

144

Даже в XX в. в Японии существовал обряд харакири, когда совершение самоубийства считалось высшим прояв­лением мудрости, честности, порядочности. Традиции как добровольного, так и принудительного харакири продол­жали иметь место. Если человек добровольно решал свести счеты с жизнью, то, созвав всех членов семьи, он обла­чался во все белое, затем вспарывал себе живот, а в этот момент сын или близкий друг отрубал ему голову. Япон­ские летчики-камикадзе времен мировой войны вошли в анналы всемирной истории. В Японии, где власть иерар­хического подчинения была доведена до предела, во многих случаях самоубийство было единственной возможностью выражения протеста людей из разных слоев общества.