Осуждение материалистической этики

Антифеодальные, демократические идеи XVIII века воспринималась ведущей группой «Дружеского литературного общества» не в их непосредственном, наиболее последовательном варианте, представленном во Франции предреволюционной демократической философией и публицистикой, а в России - Радищевым, но в форме бунтарства и свободомыслия, характерных для молодого Шиллера. Революционная теория Радищева была неразрывно связана с общими принципами материализма. Деятелям Дружеского литературного общества оказалась чужда этика материалистов XVIII в. Зато им близко шиллеровское сочетание антифеодального демократического пафоса с осуждением материализма. Мораль строится не на идее права отдельной личности на борьбу за свое материальное благополучие, а на альтруистическом отречении от собственного счастья. Этика материалистов XVIII века осуждается как «эгоистическая», разъединяющая людей. Права человека восторжествуют через общее братство людей, не разделенных борьбой и материальными интересами, а соединенных бескорыстным духовным энтузиазмом. Такого рода позиция определила и своеобразие истолкования творчества Шиллера. Из его произведений, в первую очередь, привлекает внимание «Песнь к радости». С чтения «Песни к радости» по-немецки Мерзляков начал свою речь на первом заседании общества, чтением отрывка из нее он закончил свое второе выступление. Андрей Тургенев записал в своем дневнике 30 ноября 1801 г.:

«Из всех писателей я обязан Шиллеру величайшим наслаждением ума и сердца. Не помню, чтобы я что-нибудь читал с таким восторгом, как Cab u Liebe в первый раз… А песнь к радости как на меня подействовала в 1-й раз, этого я никогда не забуду. Такие поэты властелины, сладостные мучители сердец. За несколько сот и тысяч верст или лет он пишет и знает, что будет действовать в душах других, столько отдаленных людей. Он располагает сердцами как хочет, он истинный Монарх!»⁵²

Для сравнения рассмотрим, как автор упомянутой уже статьи в журнале «Аврора» интерпретирует эволюцию Шиллера. Автор разделяет драматургию Шиллера на 3 периода. В первом, к которому принадлежат «Разбойники», «Фиеско», «Пронырство и любовь» он не видит совершенства, а только «незрелый, но гигантский талант». Ко второму принадлежат «Дон Карлос», «и др. философическая и исторические его сочинения». В последнем же «Валленштейн «и др. трагические пьесы». Следуя его логике, возрастание мастерства Шиллера проявилось в постепенном отходе от бунтарских, революционных идей и в заострении внимания на теме ответственности за свои поступки, невозможности осуществления усилиями одного человека всеобщего благоденствия, а также опасности неконтролируемых восстаний под просветительскими лозунгами. «Так показал нам Стихотворец, сколь опасен Философический Энтузиазм, и что самые благороднейшие люди, которые были обольщены оным,..находятся в неприятном положении, быть причиной ненастей там, где они думали основать благоденствие, они жертвовали частным и имели единственно то наслаждение, что взор их останавливался на мечтательной тени всеобщего благополучия. Сие поучение весьма важно в нашем веке, имеющим великое сходство с XVI столетием и тем еще важнее, разительные последних времен происшествия во Франции, подали печальный пример, опасных последствий Философического и Космополитного Энтузиазма»⁵³. Автор статьи не случайно обращается к XVI в. и сравнивает его с современностью. С одной стороны, он ассоциируется с истинно русским духом, а с другой, это время, когда Шекспир создает свои лучшие произведения, которые людьми XIX в. воспринимаются как образец национальной литературы.

У Андрея Тургенева к 1802 г. увлечение Шиллером отходит на второй план. Это связано с постепенным отходом от возвышенной идеи благородного бунтарства, юношеской веры в возможность преобразований «сверху» (не последнюю роль в этом сыграл, видимо, и либеральный настой первых лет царствования Александра I) и обращением к народности, которая начинает ассоциироваться с Шекспиром. Это же пробудило в нем интерес к истории. В своем венском дневнике Тургенев записал: «Двадцать лет жизни моей не стало! Где искать мне их в истории моей жизни. Двадцать лет я душевно проспал... Что я читал - Коцебу и Шиллера! Когда буду читать историю?».

В приведенном отрывке все характерно: и приравнивание Шиллера и Коцебу, и противопоставление их драм изучению истории. И в данном случае проявилась общая закономерность направления развития передовой литературы изучаемого периода - от субъективистского бунтарства к народности и историзму⁵⁴.