Билет 15. Грамматическая периферия: неморфологически выражаемые грамматические значения, импликативная реализация граммем, квазиграммемы.

Процедура установления обязательного характера произвольного значения является наиболее простой в том случае, когда это значение является морфологическим (т.е., грубо говоря, когда оно выражается некоторым аффиксом в составе словоформы). Аффикс в составе словоформы, как правило, занимает определенную позицию; аффиксы, исключающие друг друга в одной и той же позиции, легко объединяются в парадигму. Таким образом, сама жесткость морфологической структуры словоформы способствуют появлению обязательных категорий. Все эти благоприятные условия отсутствуют, если мы имеем дело с неморфологическим грамматическим показателем (типа вспомогательного глагола или частицы). Предположим, мы имеем дело с сочетанием двух глаголов — основного и «вспомогательного». Чему может быть противопоставлено значение, выражаемое вспомогательным глаголом? Значению, выражаемому другим вспомогательным глаголом? Другим аффиксом? Вместо компактного, ограниченного и жестко структурированного пространства словоформы, мы вынуждены перенести поиски обязательной категории на гораздо более зыбкую почву глагольной синтагмы (или даже предложения в целом). Эта проблема известна в лингвистике как проблема «аналитических форм» («аналитическим» принято называть неморфологическое выражение грамматического значения). Аналитический показатель граммемы относительно легко выделяется только в том случае, если какие-то другие граммемы данной категории имеют морфологическое выражение (ср. аналитический показатель будущего времени в русском языке, аналитический показатель перфекта в английском и т. п.). Однако существование полностью аналитической парадигмы (в которой были бы противопоставлены друг другу несколько взаимоисключающих аналитических показателей) более проблематично, хотя, по-видимому, в таких языках, как хауса, волоф (в Западной Африке) или самоа (в Полинезии) глагольные и именные парадигмы, если они существуют, являются именно аналитическими.

С другой стороны, одиночный неморфологический показатель, явным образом не противопоставленный никаким другим, никогда не может рассматриваться как грамматический — даже если он выражает потенциально грамматическое значение (типа многократности или длительности, отрицания или вопроса, возможности или желания и т. п.). Существенно, что при глаголе может и не употребляться никакой частицы, но такая ситуация возможна только в строго определенном числе случаев и отсутствие частицы передает строго определенные значения (например, повелительного наклонения); тем самым, имеются все основания говорить о существовании дополнительно одного или нескольких нулевых аналитических показателей в глагольной системе самоа. Такая «безупречная» с теоретической точки зрения аналитическая парадигма — сравнительно редкое явление. Важно, тем не менее, подчеркнуть, что, вопреки традиционной «морфологически ориентированной» точке зрения, полностью аналитические парадигмы вполне возможны. Разумеется, более типичной является ситуация, когда аналитические и синтетические формы в языке сосуществуют, причем соответствие между типом грамматического значения и степенью морфологичности его выражения далеко не случайно. Так, формы прогрессива, перфекта или будущего времени гораздо чаще являются аналитическими, чем формы аориста или имперфекта. Большим количеством слабо грамматикализованных аналитических форм-«сателлитов» в глагольной парадигме отличаются иберо-романские, индоарийские, тюркские, дравидийские языки.

Следующий «камень преткновения» в концепции грамматического как обязательного — необязательные, но регулярно выражаемые значения. Это самый близкий к грамматическим класс значений, который как с формальной, так и с содержательной точки зрения часто с трудом от них отличим (особенно в тех языках, где такие значения многочисленны). С диахронической точки зрения такие значения, бесспорно, являются этапом, непосредственно предшествующим образованию полноценных грамматических категорий: это как бы уже полностью сформировавшиеся граммемы, но еще не «собранные» в категории. И. А. Мельчук недавно предложил для таких значений термин «квазиграммема». Подчеркнем, что в плане языковой эволюции квазиграммема — это не столько «вырожденная» сколько именно еще «не рожденная» граммема. Из сказанного ясно, что основной особенностью квазиграммем является их «одиночный» характер: они не формируют категории и образуют привативные, а не эквиполентные оппозиции.

Почему же возникает потребность в таком промежуточном понятии? Почему нельзя просто отнести случаи регулярно выражаемых необязательных значений к словообразованию? По-видимому, можно указать две причины этого. Во-первых, существует представление о словообразовании как об области относительно (или преимущественно) нерегулярных явлений, отражаемых в словаре, а не в грамматике языка; во-вторых, некоторые из тех значений, которые выражаются квазиграммемами, содержательно слишком мало похожи на канонические словообразовательные значения (тяготея к области «сильных» граммем из деривационно грамматического континуума). Материал агглютинативных языков еще раз убеждает в том, что в общем случае регулярность и обязательность — совершенно независимые свойства. Степень регулярности некоторого значения определяет лишь технику его описания (в словаре vs. в грамматике), тогда как обязательность значения определяет, выступает ли оно как элемент некоторой навязываемой говорящему категории или свободно выражается в соответствии с коммуникативным замыслом говорящего. Регулярность — чисто формальное свойство; обязательность же в конечном счете отражает способ концептуализации действительности в данном языке.

Один из случаев (который мы предлагаем называть «импликативной реализацией» грамматической категории) состоит в том, что в «спорных контекстах» употребление граммем категории G1 запрещено: оно блокируется граммемами некоторой другой грамматической категории G2. Так, в русских глагольных словоформах в принципе различается либо лицо/число, либо род/число подлежащего; лицо (но не род) различается в формах презенса (я приду, он/она придет); род (но не лицо) различаются в формах прошедшего времени (я/ты пришел/пришла, он пришел, она пришла). При буквальном понимании терминов и род, и лицо для русского глагола окажутся не обязательны; но мы видим, что невозможность выразить эти значения всякий раз, так сказать, вынужденная: обе грамматические категории (вообще говоря, безусловно совместимые и друг с другом, и с разными граммемами времени — вспомним ситуацию в арабском языке) оказываются в данном случае подчинены выражению категории времени: презенс блокирует выражение рода, прошедшее время — выражение лица.

Сходным образом в литовском языке число подлежащего не различается в глагольных формах 3 лица (всегда различаясь в формах 1 и 2 лица): граммема '3 лицо' блокирует грамматическую категорию числа (в литовском языке эта зависимость имеет место во всей глагольной парадигме). Наличие одной категории (или граммемы) тем самым имплицирует отсутствие другой — отсюда и название «импликативная реализация» для этого класса случаев. В силу специального соглашения допустимо считать, что невозможность выразить грамматическую категорию G1 из-за «капризов» другой грамматической категории G2 не влияет на решение относительно обязательности G1. По-видимому, ситуация именно такого рода наблюдается в тех тюркских и иранских языках, про которые утверждается, что категория числа или падежа в них необязательна. Это утверждение делается на основе того факта, что форма единственного числа и/или именительного падежа (не имеющая специальных показателей) может употребляться в контекстах, которые явным образом подразумевают семантику множественности и/или требуют косвенного падежа. Иными словами, налицо как будто бы привативная оппозиция между «маркированной» и «нулевой» формой.

В действительности, правила употребления этой «нулевой» формы несколько сложнее. Если в одних случаях она может выражать именительный падеж единственного числа, то в других случаях выбор этой формы никак не зависит от факторов, определяющих употребление падежно-числовых граммем. Однако оказывается, что в этих случаях выбор нулевой формы определяется другим фактором — она выражает граммему 'нереферентность' категории детерминации (т. е., грубо говоря, не соотносится ни с каким конкретным объектом). Нереферентность блокирует выражение падежно-числовых граммем, а это позволяет считать значения числа и падежа по-прежнему обязательными, т. е. нормальными граммемами (хотя и со специфическими правилами употребления), а не «квазиграммемами».