Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
история русской литературы, экзамен
Скачиваний:
52
Добавлен:
11.12.2019
Размер:
1.61 Mб
Скачать

Художественные особенности

Роман «Generation „П“» не подвергался профессиональной редакторской правке, он предстал перед читателем в авторской редакции, поэтому в тексте Пелевина можно заметить изъяны, на которые мгновенно обратили внимание критики. В тексте присутствуют явные стилистические ошибки, самыми распространёнными из которых являются тавтологии, литературные штампы, которые автор использует при переходе от эпизода к эпизоду. Автор часто использует для описания разных предметов одинаковые эпитеты, да и сам роман написан на нелитературном языке[18]. В романе присутствует мат, что тоже не нравится многим критикам[50].

Свободно дробящаяся композиция романа позволила вставить в текст множество остроумных реприз[51]. Многие критики утверждают, что роман «Поколение „П“» состоит из смеси разрозненных анекдотов, городского фольклора, американского масскульта[52], а язык романа состоит из бандитской фенимолодёжного сленга, терминологического волапюка, рекламы и PR[18]. Для Пелевина характерен образ инициации простодушного, когда путь героя и самого читателя составляют переходы от незнания к знанию.[53] В романе присутствуют постоянные англоязычные вкрапления в текст[19].

По словам Дмитрия Голынко-Вольфсона, «стилистический фундамент романа — это наследие интеллигентской романтики Хемингуэя, адаптированного буддизма Сэлинджера, эзоповой футурологии братьев Стругацких с добавкой психоделики Кастанеды и изломанной экстатики Ирвина Уэлша»[15]. Одним из литературных приёмов в романе является включение виртуальной реальности в реальность. Этот приём осуществляется путём изображения бредового состояния главного героя после употребления наркотических средств. Употребление мухоморов вызывает у героя дисфункцию речи[п. 10], что наводит Татарского на мысль, что «абсолютной истины нет, она зависит от наблюдателя и свидетеля событий». В эпизоде вызова духа Че Гевары показывается зависимость человека от телевизора и превращение его в «виртуальный субъект»[33].

Дискурс

В тексте «Generation „П“» смешиваются не только различные стили, но и различные дискурсы[38][61], неотъемлемыми составляющими которых являются стили. Картина взаимодействия различных дискурсов в тексте вызвана нехудожественными дискурсами, которые выступают объектом и средством авторской игры. Текст романа открыт для нелитературных дискурсов, он стремится к объединению с коммуникативным пространством современного российского общества[61]. В романе присутствуют такие дискурсы:

  • Рекламный дискурс;

  • Товарный дискурс[38];

  • Дискурс откровения;

  • Научный дискурс;

  • Мифологический дискурс;

  • Философско-культурологический дискурс, который создается путём использования производных от иноязычных лексических окказионализмов. Одним из таких слов является трансформ «wow» [37];

  • Эсхатологический дискурс[61].

36. Идейно-художественное своеобразие романа Д. Гранина «Мой лейтенант».

Я не хотел писать про войну, у меня были другие темы, но моя война оставалась нетронутой, она была единственная война в истории Второй Мировой войны, которая проходила два с половиной года в окопах — все 900 блокадных дней. Мы жили и воевали в окопах, мы хоронили наших погибших на кладбищах, пережили тяжелейший окопный быт.

— Д. А. Гранин

Абсолютная честность в романе. Этот роман – отчет перед самим собой. Страх! Вопрос: когда у молодого человека уходит страх? Вместо чувства страха формируется чувство злости. Гранин хочет понять всех, кто участвовал в войне. Часто пишет, что были дезертиры, самострелы. Долго думал, может быть, он недостойный, когда погибли все в его взводе после боя, а он нет. Совместил две точки зрения: себя 90-летнего и того, молодого, на войне.

Гранин написал книгу от лица молодого лейтенанта, капитана, прошедшего войну и старого человека, который оглядывается на свою жизнь, оценивая прошлое. В разговоре с читателями писатель признался, что ему трудно было понять своего молодого героя — его мечтательность, его веру: «В каждом из вас, здесь сидящих, есть молодой человек, забытый вами. Есть тот человек, который был в чем — то прав, в чем — то красивее, лучше, добрее и счастливее, и грех от него отказываться, считать его наивным и глупым».

Написать книгу Гранина побудило и то, что он «оглянулся и увидел, что вокруг меня не остались никого, с кем я воевал, ну, может быть, два-три человека».

Роман открывается своеобразным триптихом из трех глав. «Первая бомбежка» - о Страхе. «Летний сад» - о Друзьях. «В то воскресенье» - о Любви к Женщине. И все это вместе – о начале Великой Войны. Впрочем, сам автор никогда не прибегает к пафосу заглавных букв. Почерк его до скупости строг и точен. И до осязаемости выразителен в этой питерской, ленинградской строгости.

            Казалось бы, все описанное мгновенно, преходяще. Но – преодоления страха под первыми бомбами хватило потом на всю войну, и дальше – на последующую жизнь.

  Вот об этом, о непримиримости и единстве в одной человеческой судьбе двух внутренних «автобиографий», первая из которых приходится на войну, новый гранинский роман. Там, в прошлом уже 70-летней давности, добровольный уход в ополчение. Выход из окружения. Невольное суточное командование, чуть ли не в солдатском чине, остатками полка, оборонявшего Царское село. Страшная картина 17 сентября 1941 года, когда немецкие самолеты безнаказанно бомбили и расстреливали беспорядочно отходящие к Ленинграду войска. Окопное позиционное противостояние с немцами на подступах к городу. Краткосрочные курсы в Ульяновске. И снова – на фронт, теперь уже командиром танковой роты. Вехи той, первой, автобиографии.

            Он – один из тысяч и тысяч. Тот, кому посчастливилось тогда выжить, и потом всю жизнь нести в себе память о войне и о себе самом, тогдашнем, от которого гранинский герой никогда не отрекался, но с которым во многом, если не во всем, развела его по разным полюсам последующая жизнь страны и мира, ее резкие повороты на 180 градусов.

Конечно, над теми, кто был в той Войне на передовой, все время висел слепой выбор судьбы. Кто-то выживал под самым плотным огнем, когда рядом «разрыв – и лейтенант хрипит. И смерть опять проходит мимо…». А кого-то могла достать шальная, на излете, пуля в самом, казалось бы, безопасном месте. «Моего лейтенанта» эта всеобщая судьба помиловала, оставила жить. Но каждый раз на соответствующих страницах, теряя грань, где тут сюжетная линия героя романа, а где – просто автобиографическая исповедь, я как читатель все время невольно останавливался в раздумье: где тут, в тех давних его выборах, стереотипы, диктовавшиеся молодому человеку начала 40-х годов минувшего века господствовавшей в стране идеологией, а где нечто более весомое и вечное – личный нравственный выбор. «Мой лейтенант» даёт повод для этих размышлений.

       Первый его выбор, казалось бы, до предела прост и ясен: я – как всё.

«На заводе уже записывались в ополчение. К дверям парткома и комитета комсомола стояли очереди. Я тоже решил записаться: как же, война – и без меня.

       Трудно понять, чего тут было больше – тщеславия, патриотизма, авантюрности. Войну-то я воспринимал не всерьёз. Представился счастливый случай прогуляться по Германии, проучить фашистов».

        Крушение иллюзий, отрезвление, осознание того, что лёгкой прогулки по Германии не получится, наступало тогда, летом сорок первого, очень скоро.

       «На третий месяц войны я перестал понимать своё решение, свою настойчивость, свои хлопоты».

       И всё же, когда представился случай поправить свою «опрометчивость», сделать другой выбор, вернуться в КБ, он снова добровольно возвращается на фронт. Из-за этого даже случается первая размолвка с молодой женой,  которая убеждена, что в качестве инженера, участвующего в доводке до ума танка Т-34, он сейчас нужнее стране, чем в качестве необученного (впрочем, к этому времени кое-чему и научившегося) рядового на передовой. И это совсем не шкурнический, чисто личный интерес. С точки зрения последующей истории страны, она оказывается десятикратно правой. Но всё же, всё же, всё же…

          Потом, кстати, во время переподготовки в Ульяновском танковом училище, его усиленно агитируют там остаться. Но он снова возвращается на фронт.  

Впрочем, у героя романа в его военной Автобиографии были и куда менее однозначные (или -- или) выборы. Как, например, тогда, когда группа ополченцев, в которой он оказался, выходя из окружения, на занятой врагом территории встречает другую группу во главе с решительным майором-танкистом, который тут же подчиняет их себе. Предполагая, что Москва и Ленинград уже пали, майор убеждён, что, как когда-то, в 1812-м, война с потерей столицы и даже обеих столиц ещё не проиграна. Исходя из худшей реальности, он собирается «по-кутузовски» возродить из рассеянных по лесам и весям окруженцев новую Красную Армию и гнать с ней немцев до их логова, но совсем не «по-кутузовски» отметить путь до Берлина виселицами.  Ленинград для него – лишь стратегическая точка на карте войны. Для «моего лейтенанта» же (пока ещё рядового) немыслимы, невозможны флаги со свастикой на Невском, в его родном городе, вопреки трезвой реальности и такого поворота событий. Кто-то решает остаться с майором, кто-то не верит в падение Ленинграда, и тайно, оглушив при этом бдительного часового, уходит.

    Всякое было на той войне. Но чаще вот так: «На нашем фронте главной обязанностью было убивать. У нас работали снайперы, и у немцев они работали. Мы знали их время обеда, завтрака и палили туда из минометов и прочего оружия. В оптический прицел иногда попадало лицо немца. Он не знал, что угодил в перекрестье, и сейчас в него полетит пуля. Однажды я увидел старого немца с бородой. Не положенной ни у них, ни у нас. Я не стал стрелять в него. Мы иногда толком не знали, попали или нет, убили, ранили, промахнулись. Немец исчезал в окопе, примерно как в тире падают фигурки. Крики к нам почти не доносились».

            Однако запомнилось герою иное. В бою его послали на КП роты, с которой прервалась связь. Когда добрался до землянки, оказалось: вход загораживают зады смотревших внутрь немцев. Полоснул по этим задам из автомата и увидел, как пули прошивают серые брюки и с мягкими толчками входят в мясо, как брызнула кровь, раздались вскрики.

            Такова была первая встреча с врагом «лицом к лицу». Танковые атаки, в которых он участвовал уже в разгар войны, ему потом не снились. А эта сцена долго еще не уходила из тяжелых послевоенных снов.

  Страна сегодня опасно близка к этому рубежу потери живой памяти. Поэтому так драгоценны для нашего осознания себя и в истории, и в том, кем нам суждено стать в обозримом и необозримом грядущем, такие книги–откровения, как этот вот самый гранинский «Мой лейтенант».

Завершающий его контрапункт на последней странице романа. Через десятилетия после Победы под Петербургом открывают немецкое военное кладбище. Герой возит по городу, принимает у себя дома одного из ветеранов той войны с немецкой стороны, ведет с ним непростые разговоры о тогдашней нашей ненависти к немцам и нынешнем сближении с бывшими врагами. И в самом конце:

            « - Сказочный город… - Густав помолчал и добавил – хорошо, что он уцелел. Что мы не вошли сюда.

             - Хорошо, что мы не сдались, - сказал я».

 В первых строках автор заявляет, что (хотя некоторые страницы и перенесены в «Моего лейтенанта» прямо из опубликованных ранее личных воспоминаний) герой романа – не его собственное alter ego:

«-- Вы пишете про себя?

-- Что вы, этого человека уже давно нет».

       Более того, и финальные строки – о том же: «Мне подумалось, что, кроме всего прочего, мы сохранили город белых ночей. Многое мы сохранили, да вот людей не сохранили. Они уходили, почти все ушли <…>.Среди них я увидел вдруг моего лейтенанта. Он тоже уходил вместе с Женей Левашовым, Володей Лаврентьевым. Совсем молодой, тоненький, перетянутый ремнем, густая шевелюра торчала из-под лихо сдвинутой фуражки. Сбоку болталась планшетка. Он мне нравился. Хотя, честно говоря, порядком надоел. Надоела его наивность, доверчивость, он никак не мог понять, что со мной произошло. Конечно, жаль, что мы расстаёмся, но пора жить без него, без его мечтаний и упрёков».