§ 9. Кризис «физики» и возникновение софистической философии

Обычно небольшой отрезок времени, в границах коего софисты прихо­дят на смену «младшим физикам», не рассматривается в литературе в качест­ве того, в котором обнаружился именно кризис «физики» как определенного типа миросозерцания и выявились её внутренние противоречия. Если о ка­ком-то кризисе и идет речь, то только о социально-политическом¹; о кризисе же определенного видения реальности не говорится ни слова. Развитие пред­ставлений внутри «физики» и в особенности при переходе от «физики» к со­фистике изображается бесконфликтным и свободным от проблем для «физи­ки», а процесс перехода от учения к учению рисуется таким образом, что кто-то из мыслителей заимствовал от своих предшественников одно понятие, по­казавшееся ему важным, кому-то приглянулось другое, кому-то - третье и т.д.

Трактовать упомянутым способом историю философских понятий со­всем не сложно даже в том случае, если человек знаком всего лишь с поряд­ком их появления. Однако такой подход не выводит, к сожалению, за пределы простого эмпирического следования за материалом. Для понимания же логи­ки развития историко-философского процесса важно не только наблюдать по­следовательность тех или иных понятий, которые и без того уже сохранены

¹ Вне всякого сомнения, социально-политические изменения, проходившие во второй половине V в. до н.э., не могли не оказать на философию определенного влияния. Однако они были бессильны придать ей ту форму, которую она фактически приобрела. Социально-политические процессы могли стимулировать более интенсивное, чем прежде, развитие интереса к социальным учениям, но они не делали неизбежной утрату исследовательского интереса к натурфилософской проблематике, они не могли с необходимостью вести к субъективизму, к потере ценности религиозных представлений и ко многому другому, что вме­стила в себя софистика в противоположность «физике».

177 историей, а уяснить, почему выбраны именно эти понятия и отброшены дру­гие, усмотреть, какие задачи решали философы, выбирая для этого из множе­ства предшествующих представлений именно данные, а не иные. У философ­ского мышления и его представлений имеется собственный логический по­тенциал, собственные «механизмы» развития, и хотя сфера философской мысли, конечно же, взаимодействует с социальной сферой, у отвлеченных понятий все же своя судьба и своя логика. Важно наблюдать за судьбой (в том числе логической) философских представлений, за развертыванием их потенциала, за соответствием содержания какого-либо из основополагающих представлений тому, что ожидали от них получить предложившие их мысли­тели.

В связи с только что сказанным представляется вполне оправданным рассматривать софистику в качестве не просто «другого» направления мысли в сравнении с «физикой» (появившегося в результате изменившихся социаль­ных обстоятельств), а как прямую противоположность последней, возникшую именно в результате кризиса оной. Переход от «физики» к софистике - это именно превращение «физики», вошедшей в состояние кризиса, в собствен­ное отрицание. Как отрицание «физики», софистика выявила ее слабые сто­роны, отказалась от ее ценностей и возвеличила то, что «физикой» было ума­лено.

К моменту завершения творческого пути «младшими физиками» фило­софия уже имела некоторую историю. Последняя запечатлевает не только чаяния и прожекты, но также успешные и неуспешные попытки их реализа­ции, фиксирует общую направленность эволюции идей. Нужно заметить, что складывалась история не в пользу философии, поскольку свидетельствовала о том, что результаты деятельности «физиков» были часто противоположны их же ожиданиям, а развитие представлений происходило в противоречии с на­чальными посылками. Между тем, кризисность в теории часто обнаружива­ется в том, что выведенные из посылок следствия являются полным отрица­нием первых, и, как бы неприятны и нежелательны эти следствия ни были,

178 никаких средств борьбы с ними нет в арсенале у тех, кто придерживается данных посылок.

Нечто подобное произошло с древнегреческой «физикой», и это обстоя­тельство стоит считать первым и важнейшим проявлением кризисного харак­тера ситуации. Суть её заключалась в том, что основные понятия «физики» по мере их осмысления с помощью отвлеченного мышления на протяжении её истории изменили характер своего содержания на противоположный. «Физи­ка» с момента возникновения двигалась от признания истинно сущим некоего универсального и безотносительного единства к признанию истинным инди­видуально-относительного чувственно воспринимаемого множества. То, что было принципиально важным для «физики» в её исходном пункте, то, с чего она начиналась, отличая себя от скользящего по поверхности явлений обы­денного сознания, умалилось на последних этапах её развития и превратилось в её глазах в нечто лишь мнимое. Наоборот, то, что в начале её пути счита­лось малозначимым, только кажущимся, в итоге превратилось в то, что есть поистине.

Действительно, для первых натурфилософов само собой разумеющейся предпосылкой была убежденность в том, что по истине существует только одно и что есть лишь одна универсальная разумность, с которой совпадает (или ей близка) точка зрения философа. Мысль последнего устремлялась за пределы обычного эмпирического внешнего сознания, не видящего ничего, кроме множественности и обособленности, и «упиралась» в последнее осно­вание всего - в непрерывное единое тело, кроме которого поистине нет ниче­го. Множественное же и обособленное расценивались в лучшем для них слу­чае как малозначимые и несущественные, а в худшем — как вредные и не­правомерные. Индивидуально-множественное понималось древними «физи­ками» в качестве иллюзии, кажимости, в качестве того, чего на самом деле нет: по истине есть только «одно», которое лишь кажется «многим».

Найденное элейцами отвлеченное мышление предъявило претендующе­му на истинность теоретическому сознанию строгие методологические тре­бования, следуя которым теория должна была логически точно мыслить «все»

179 именно как «одно»¹. Такие требования с неизбежностью влекли за собой пе­ренос на «все» (множество чувственно воспринимаемых объектов) абстракт­но-логических характеристик, приемлемых лишь для «одного». Подобного рода инверсия неизбежно приводила к тому, что в результате перенесения ас­социируемых с истиной форм отвлеченного мышления на множественность чувственно воспринимаемого последняя по своему статусу рано или поздно должна была стать в чем-то равной самой истине. Необходимость непротиво­речиво мыслить то, каким образом «одно» начинает казаться «многим», или как из «одного» возникает «многое», не имея возможности появиться из сво­его небытия, вела к тому, что «множественность» должна была признаваться внутренней характеристикой самого «одного». Логически строгое мышление, не допускающее «скачков», последовательно мысля положение «все есть од­но», оказывается «на волосок» отделенным от противоположного ему поло­жения «одно есть все», и однажды (в атомистике и у Анаксагора) эта граница была им преодолена. Как только это произошло, чувственное восприятие и мнение неизбежно заняли положение истины, тогда как одно и отвлеченное мышление оказалось в роли видимости.

Логика познавательного процесса выталкивает множественность чувст­венно воспринимаемого и соответствующее ему сознание в центральную об­ласть миросозерцания и постепенно превращает в принцип и в точку отсчета для философского сознания. Первые, едва уловимые признаки такого смеще­ния центра тяжести с «одного» на «многое» вначале даже не замечаются, их авторы (лучше сказать, выразители) сознают себя верными старым принци­пам и не придают значения новым оттенкам своего мышления. Незаметно усиливаясь, новый оттенок в качестве итогового вывода неожиданно заявляет

0 себе как о самостоятельном принципе, с которым уже нельзя не считаться. Именно так «внезапно» элемент множественности и обособленности бытия и сознания усилился и занял центральное положение в учениях последних крупных «физиков» — Демокрита и Анаксагора. У первого итогом было ут-

¹ К указанным требованиям следует отнести необходимость использовать слова и высказывания в стро­ гом и точном соответствии с их значениями, ошибочность допущения того, что что-то может возникнуть из своего небытия и некоторые другие.

180 верждение множественности на уровне истинного бытия; этой множествен­ности и обособленности сферы истины противостояла непрерывность и един­ство индивидуального эмпирического опыта. Аналогичным образом дело об­стояло и у Анаксагора, утверждавшего, что поистине реальность множест­венна, и только кажется единой и непрерывной. Тезис Анаксагора «все есть все», пожалуй, самый красноречивый в указанном отношении: в нем вообще нет ничего, кроме «многого», в нем нет даже слабого указания на «одно». Этот тезис есть прямая противоположность тому, который составлял кредо старших «физиков»: «все есть одно». Итоговые положения натурфилософии, в которых истинная реальность множественна, были превращены в исходный пункт некоторыми последующими мыслителями (софистами).

Вместе с оправданием множественности натурфилософия двигалась в сторону оправдания и чувственного восприятия. Она вплотную подошла к тому, чтобы содержание чувственно воспринимаемого либо считать истин­ным (к этому приблизился Анаксагор), либо же, если и не считать его истин­ным, то, по крайней мере, относиться к нему как к единственно достоверно­му, поскольку именно с чувственно воспринимаемым человек находится в непосредственном единстве. Область же, считавшаяся прежде местоположе­нием истины, непосредственно человеку не дана, а мышление, силами кото­рого опосредованность преодолевается, не является достоверным, потому и результаты его работы тоже не следует признавать достоверными. К этому положению подошел Демокрит, по крайней мере, он полагал, что истина не познаваема.

По форме своих высказываний Демокрит и Анаксагор - обычные натур­философы, они ищут истины, отличной от чувственно данного нам в нашем эмпирическом опыте; однако если обратить внимание на содержание их вы­водов, то окажется, что истина или ничем принципиально не отличается от данных эмпирического опыта (как у Анаксагора), либо же неведома и не вы­разима в достоверных формах, тогда как содержание чувственного воспри­ятия, может быть, и не истинно, но хотя бы достоверно (это можно усмотреть в учении Демокрита). Даже если сами Демокрит и Анаксагор сознательно и

181 не сделали таких выводов, о которых здесь идет речь, до этих выводов оста­вался лишь один незначительный шаг, который легко мог бы сделать кто-нибудь другой. При этом не стоит забывать, что именно эти «младшие физи­ки» «подвели» мысль к такому рубежу и подготовили изменение статуса чув­ственно воспринимаемой реальности.

Указанное превращение прежде истинного в кажущееся и прежде кажу­щегося в истинное стало возможным вследствие конфликта теоретических представлений и методологических норм. Теоретическое представление о том, что «все многообразие чувственно воспринимаемого есть одно», описы­валось в доэлейской философии с помощью метода качественно-количественных изменений. Элеаты впервые привлекли внимание именно к натурфилософской методологии и показали, что с логической точки зрения указанный метод не может рассматриваться в качестве того средства, с по­мощью которого может быть объяснено происхождение «многого» из «одно­го». Причина этого заключалась в том, что использование данного метода предполагало оперирование противоречивым мышлением (мышлением не­сущего как сущего, мышлением «скачка» и т.п.) при выведении «многого» из «одного»; поэтому элеаты отказались от попыток объяснения возникновения «многого» из «одного» и вместе с ними от использования этого метода. «Многое» не может мыслиться самостоятельно по отношению к «одному», оно должно мыслиться так, как мыслится «одно», т.е. оно должно мыслиться как именно одно, как не возникающее и не гибнущее, как неподвижное и т.д. Этим они оставили за пределами своего внимания содержание чувственно воспринимаемого опыта, взятого в его специфичности, и тем самым вступили в противоречие с чувственной очевидностью.

Их последователи, надеясь установить связь между отвлеченным мыш­лением и чувственным восприятием, не могли полностью отказаться от ис­пользования метода качественно-количественных изменений, но старались не допускать противоречий, связанных с предположением существования «скач­ка» от не-сущего к сущему. Для этого они исходили из убеждения, согласно которому возникать может лишь то, что уже и так существует, т.е. мышление

182 должно смоделировать процесс возникновения таким образом, чтобы возник­новения в строгом смысле слова не происходило¹. Вместо признания реаль­ного появления чего-то нового, оно должно было говорить о всего лишь ко­личественном изменении того же самого, условно говоря «старого» (вечного). Предполагалось, что речь должна идти о таком количественном изменении, в котором нет перехода к другому качеству («скачка»). Это количественное из­менение есть на самом деле простая перегруппировка «тех же самых элемен­тов» в иную, в сравнении с прежней, комбинацию. Ничего не возникает, про­сто «то же самое» количественно изменяется, например, делается массивнее благодаря объединению в одном месте большего, чем прежде, числа каких-то частиц. В такой модели возникновения и то, что возникает, и то, из чего про­исходит возникновение, существуют актуально, между ними количественное, следовательно, несущественное различие. Само возникновение имеет место только для наблюдателя, основным недостатком которого является неспособ­ность его переживаний количественно изменяться в такой же степени, в какой способен изменяться объект наблюдения.

Правильное и непротиворечивое с точки зрения отвлеченного мышления осмысление теоретического положения «все есть одно», превращает его либо в положение элеатов, близкое по своему логическому смыслу к тезису «одно есть одно», в котором «многое» должно мыслиться не как «многое», а как именно «одно», либо в другое полооїсение — «все есть все», в котором нет ни­чего поистине «одного». Лучше всего эта работа заметна в учении Анаксаго­ра, наиболее последовательно избегавшего противоречий в методологии. Ме­тод качественно-количественных изменений засвидетельствовал о себе, что он в состоянии описывать лишь видимость, именно это составляет сферу его функционирования - он не касается глубины, причин и сущности . Именно использование данного метода силами отвлеченного мышления ответственно

¹ Указанным методом пользовались все «младшие» физики, но наиболее последовательным и непроти­воречивым его применение получалось у Анаксагора.

* Его объясняющий ресурс весьма ограничен: он создает лишь видимость объяснения и тогда, когда ис­пользует «скачок» (поскольку с его помощью описывается не причинная связь и не сущность происхо­дящего, а то, как происходящее воспринимается снаружи нашим чувственным восприятием), и тогда, когда он используется наиболее последовательно и без «скачков» (поскольку параметры чувственного восприятия выносятся нашим мышлением за пределы своих границ и заполняют собой сферу истины; истину, таким образом, этот метод превратит в кажущееся, а кажущееся в истину).

183 за то, что центр тяжести в трактовке истины был смещен с «одного» на «мно­гое», и что именно последнее стало претендовать на роль истины. При этом, чем более последовательным и правильным с точки зрения отвлеченного мышления является его применение, тем больше стирается грань между мне­нием (отражающим видимость) и знанием (отражающим истину). Метод ка­чественно-количественных изменений показал себя неудовлетворительным в обоих способах его использования. И его «неряшливое» с точки зрения логи­ки применение чревато «скачком», мнимо (кажущимся образом) производя­щим видимость, и его точное проведение оборачивается сведением истинного к видимости.

Таким образом, одно из основных проявлений кризиса состояло в проти­воречии друг другу теоретических положений и методологических норм. По­следовательная реализация последних разрушала первые, приводя их к собст­венной противоположности и превращая в мало чем отличающееся от обы­денного сознания мнение.

Вторым фактором, способствующим развитию кризисных тенденций в «физике», следует считать имевшие место подозрения, что ум и отвлеченное мышление имеют иллюзорный характер. То, что чувственно воспринимаемая сторона реальности медленно, но уверенно, освобождается от статуса мнимой и начинает претендовать на роль истины, автоматически означает, что та часть реальности, которая прежде считалась истинной, так же постепенно бу­дет выдавливаться из занимаемого ею места в сферу под названием «мнимое» («кажущееся»). Стоит ли удивляться тому, что вместе с «одним» в эту об­ласть выталкивается так же и та способность, посредством которой обеспечи­вался доступ к нему. «Мнением» справедливо считать не только некую, с по­зволения сказать, «предметную» область, но и тот путь и ту способность, ко­торые привели к мнимости. Поэтому вместе с «одним» следует считать мни­мым и мышление (ум).

Подозрения, что не только поверхностное обыденное сознание, но и фи­лософия может пребывать в плену иллюзорных представлений, инициирова­лись постепенным осознанием технического и в некотором смысле произ-

184 вольного по отношению к чувственно воспринимаемой реальности характера логического мышления. Элеаты показали мышление как вполне самостоя­тельную силу в сравнении с чувственным восприятием, способную свои оп­ределения извлекать из самой себя, вырабатывать собственные критерии и совершенно не обращать внимания на кричащее несоответствие предметам чувственного опыта. Можно было бы уповать на то, что «все» и «одно» по­знаются разными способностями: «многое» познается чувственным воспри­ятием, а «одно» — отвлеченным мышлением. Однако дело осложнялось тем, что философское сознание того времени кроме чувственно воспринимаемых вещей не знало никакого иного предмета, к которому оно могло бы приме­нять отвлеченное мышление, и потому оказалось вынужденным приклады­вать его к совсем «не отвлеченным» чувственно воспринимаемым вещам. По­следние сопротивлялись насилию со стороны мышления, с очевидностью де­монстрировали свою независимость от него. Между отвлеченным мышлени­ем и чувственно воспринимаемой стороной реальности установились отно­шения, напоминающие отношения непересекающихся прямых, не имеющих друг с другом точек соприкосновения: то, что происходит в одной сфере, не имеет никакого отношения к тому, что происходит в другой. Применение от­влеченного мышления к чувственно воспринимаемым вещам походило на ис­кусственное выдумывание такой ситуации, которой в действительности ниче­го не соответствует. Терялось понимание того, что такое мышление вообще что-то познает в области реальных (чувственно воспринимаемых) вещей. Оно произвольно выдвигает гипотезы, произвольно же их доказывает или опро­вергает в зависимости от своих нужд, как бы играет с самим собой, замыкает­ся в себе и теряет интерес к действительности. Функционирование отвлечен­ного мышления на фоне контрастирующей с ним сферы чувственно воспри­нимаемого, признаваемой всеми в качестве единственно реальной, порождало подозрение в искусственном его (отвлеченного мышления) характере. Оно все больше напоминало искусственно придуманное устройство для производ­ства различных представлений, призванных обслуживать интересы, лежащие

185 за пределами самого мышления (честолюбие, власть и т. п.), нежели средство постижения истины.

Так выглядело это отвлеченное логическое мышление, если наблюдать за ним со стороны. Но дело заключалось не только в позиции стороннего на­блюдателя, сама теория подтверждала подозрения в иллюзорном характере мышления. Соображения Демокрита и Анаксагора в частности много тому способствовали. В учении Демокрита, например, получалось, что мышление сродни чувственному восприятию, находится лишь во мнении и не тождест­венно ни атомам, ни пустоте. Такая способность, которая пребывает в сфере мнения и произведена по его законам, не вправе претендовать на возмож­ность достоверного выхода за пределы произведшей его сферы кажущегося и вещать об истине; все, что ни произведет такое мышление, надлежит считать всего лишь мнимостью, видимостью, иллюзией. Более того, если само пред­положение об истине делается мышлением (не ощущением же), то и сама эта мысль об истине, существующей в противоположность мнению, и учение о содержании этой сферы (учение об атомах и пустоте) суть не более чем не­достоверная гипотеза, а точнее - просто мнение¹.

Анаксагор, правда, постулировал мышление как самостоятельную реаль­ность, производимую самой собой по своим законам. Однако его Ум остался совершенно бессильным для взаимодействия с чувственно воспринимаемыми вещами. Если он что-то и мог делать, то только внутри своей сферы, внутри себя самого. Никакой реальной связи с реальным миром он, как и положено иллюзиям, не имел.

На развитие кризиса в натурфилософии и на свертывание ее проблемати­ки сильное влияние оказала не только теория, но и реальная практика позна­ния, которая дискредитировала важнейшие исходные предпосылки «физики». Это третье обстоятельство, свидетельствующее о наличии кризиса в натур­философии. Речь идет о том, что в реальной практике философского познания образовалось множество философских точек зрения на одно и то же - на при-

¹ П.Г. Редкий верно замечает, что «скептически развитое учение атомистов перешло в учение софистов, послужив для него одной из отправных точек» (Редкин П.Г. Лекции по истории философии и права. В 2 тт.Т.2. М., 1889.С.223).

186 чины и начала космоса. Если мир един для всех, если едина для всех создав­шая его причина, то и все философы должны были бы прийти к одной уни­версальной позиции и создали бы одно и то же учение. Единство мира и его причин требуют единообразного теоретического их изображения, и если бы философы таких причин достигали, тогда было бы не множество учений, а только одно. Однако совершающийся в рамках «физической» исследователь­ской программы реальный историко-философский процесс за небольшой промежуток времени привел к появлению не одной универсальной доктрины, а к множеству доктрин, причем взаимоисключающих друг друга. Каждая из них претендовала на свое исключительное право высказывать истинную точ­ку зрения, успешно критиковала других, и сама подвергалось убедительной критике с их стороны. При этом очень часто учения противоречили не только друг другу, но и самим себе. Вполне могло сложиться впечатление, что фило­софы говорят не об одном и том же для всех уме, а каждый о чем-то исклю­чительно своем.

Множество философских учений обнаружило полное несоответствие между идеей единства мира, исповедуемой многими, и фактической пестро­той его моделей. Множественностью воззрений философы продемонстриро­вали свою полную непричастность единству мира и показали, что занимают позиции не одного универсального сознания, а множества индивидуальных сознаний, из которых каждое, как говорил Гераклит, живет как бы в своем мире. Философы своей деятельностью невольно обнаружили, что они лишь мнят, будто постигают истину, что философия существует не по законам ис­тины, а по законам мнения.

Множество точек зрения на один предмет порождает подозрение в их относительности, подрывает веру в мощь, сакральный, божественный и уни­версальный характер человеческих познавательных способностей; их несо­вершенство, выразившееся в невозможности познать единую истину, свиде­тельствует о посюстороннем, всего лишь человеческом их происхождении, и о том, что они неспособны вырваться за пределы кажущегося.

187

Совокупность этих факторов — преобразование содержания основных понятий «физики» в противоположное себе, историческое фиаско идеи еди­ной разумности и укорененности сознания философа в универсальном уме и, наконец, беспредметность и иллюзорность логического мышления — вся их совокупность означала наступление кризиса натурфилософского миропони­мания. Не учитывать данные факторы как результаты развития «физики» и не отстать при этом от темпов развития философии было невозможно, а, учиты­вая, невозможным оказалось оставаться в рамках «физического» образа мыш­ления.

Кризис, конечно, не означал, что «физика» должна была прекратить свое «физическое» существование, что не могли появиться люди, для которых теоретико-методологические трудности «физики» не только не казались бы тревожными симптомами, но, напротив, выглядели бы вполне успешными. Разумеется, и могли появиться такие люди, и реально появились. Они не ус­матривали никаких проблем общего для «физики» характера и считали на­турфилософский подход к исследованию вполне оправданным. Некоторые из них просто не замечали трудностей и продолжали философствовать в избран­ной манере, как ни в чем не бывало; иные видели эти трудности, но полагали возможным преодолеть их углублением, уточнением, совершенствованием «физической» методологии. Были такие мыслители и тогда в достаточном ко­личестве, появлялись они позднее, естественно, имеются и сейчас. В этом нет ничего удивительного, поскольку к философскому творчеству приобщаются люди с разными типами мышления.

На протяжении истории развития философского познания, мышление не просто менялось, оно углублялось, углублялось в себя и в свой предмет, дви­галось по направлению выявления своей сущности и одновременно сущности своего предмета. И хотя родовое мышление (то, которое развивалось фило­софией) для всех людей одно и то же, отношение к нему разных индивидуу­мов далеко не одинаковое. Все люди разные и у разных людей в структуре их познавательных способностей могут доминировать разные элементы, пред­ставляющие собой различные ступени развития родового мышления. У одних

188 людей может доминировать чувственный компонент; тогда их мышление бу­дет тяготеть к чувственным формам, они ему будут более понятными, более привычными. Глядя на мир сквозь призму своей доминанты, они будут склонны отождествлять с нею саму реальность.

У других людей может доминировать умозрительный компонент; их мышление будет тяготеть к отвлеченным формам, которые им покажутся бо­лее понятными и привычными, чем неясная и неопределимая чувственность. Эти люди, смотря на мир сквозь призму своей доминанты, будут видеть его иным, нежели первые. Полемика этих двух типов мыслителей сопряжена с определенного рода непониманием ими друг друга: аргументация первых бу­дет казаться вторым недостаточной, поскольку первые будут пренебрегать умозрительной реальностью, вообще не считая её чем-то самостоятельным; а аргументация вторых будет казаться первым избыточной: они не видят той предметной области, которой адресована аргументация вторых.

Созданное тем или иным мыслителем учение представляет собой в опре­деленном смысле объективный результат, который, отделившись от своего создателя, имеет возможность самостоятельно существовать во времени и пространстве культуры. Любой желающий, ознакомившись с ним, может найти в нем что-то наиболее созвучное со своим интеллектуальным «устрой­ством», наиболее понятное для своей доминанты, либо же наоборот, увидеть в нем нечто недостаточное. В случае обнаружения в данном учении созвучия с «устройством» своего интеллекта исследователь найдет в этом учении оче­видную для себя резонность и станет его придерживаться. Можно смело предположить, что до тех пор, пока будут существовать люди, интеллекту­альному «устройству» (доминанте) которых удовлетворяет данное учение, оно не исчезнет с исторической арены, какими бы вопиющими недостатками (с точки зрения носителей иной доминанты) оно ни обладало.

Поэтому судить о том, находится ли данное учение в состоянии кризиса или нет, следует не по тому, продолжает ли оно существовать, и есть ли у не­го до сих пор сторонники или таковые отсутствуют; усматривать наличие кризиса того или иного учения нужно в случае его раздвоения и порождения

189 из него самого своего собственного отрицания. Кризис - это суд, приговор¹. В состоянии кризиса учение само себя осуждает - выявляет то в себе, чем чре­вато, что при последовательном развитии превращается в принцип, отри­цающий само исходное учение. Его собственная отрицательность выносится во вне и превращается в альтернативное, часто враждебное учение.

Именно в таком положении находилась «физика». Из понятий, которые она разрабатывала для себя в качестве основополагающих, появилось учение, отрицающее саму «физику». Это учение находилось в оппозиции к исходным натурфилософским ценностям и представлениям и вело к переоценке фило­софами своего места и роли в познавательном процессе и в мироздании, к из­менению понимания самого мироздания. Общая итоговая ситуация, сложив­шаяся в натурфилософии, как бы подталкивала мыслителей к тому, чтобы они видели себя обреченными иметь дело с непосредственно данной множе­ственностью чувственно воспринимаемой стороны бытия (что прежде счита­лось лишь мнением) и чтобы их точка зрения представлялась им выражением не единой разумности, а их индивидуальной природы. Причем такое положе­ние субъекта совсем не обязательно должно было считаться чем-то ущерб­ным; с изменением точки зрения изменяются и ценностные критерии, в соот­ветствии с которыми индивидуальное бытие и содержание индивидуального сознания, сквозь толщу которых вынужден теперь взирать на все философ, кажутся ему более достоверными и более реальными, а следовательно, и бо­лее ценными, чем гипотетические истина, «одно» и универсальная разум­ность. Ценится все то, что наиболее достоверно и близко именно индивиду­альному сознанию.

Вместе с интересом к космическим проблемам уходит в прошлое и метод качественно-количественных изменений. В нем теперь нет надобности, по­скольку отрицается сфера, которой он был инициирован. В область активного исследовательского интереса втягивается иная сфера - человеческая деятель­ность, её структура и «механизмы». Так случилось, что именно благодаря

¹ Древнегреческое слово Kpiaiq означает «суд», «приговор». Оно очень удачно характеризует положение «физики», поскольку софистика есть настоящий приговор ей; «физика» сама себя осудила созданием собственного отрицания - софистики.

190 осознанию специфики и относительной самостоятельности человеческой дея­тельности (отвлеченного мышления) в сравнении с природой, философия по­теряла уверенность в успехе познания космоса; и теперь сама деятельность выдвинулась на роль первого и единственно возможного (для получения дос­товерного знания) объекта исследования¹.

В этих негативных для «физики» положениях, как в семени, в потенци­альной форме содержатся все основные проблемы идущей следом за «физи­кой» софистики. Поэтому новое философское поколение будет опираться на итоговые положения натурфилософии как на свой исходный пункт, но разви­тие его представлений пойдет в совершенном ином направлении.