§ 7. Основные положения «физической» исследовательской про­граммы

Итак, можно подвести некоторый итог, проанализировать суммарный материал всей натурфилософии и сформулировать некоторые общие положе­ния, касающиеся предпосылок, закономерностей протекания познавательного процесса и складывания устойчивого стереотипа мышления — «физической» исследовательской программы.

Прежде всего следует отметить, что практически все основные положе­ния указанной программы были обусловлены взаимодействием важнейших элементов-участников познавательного процесса - чувственности, рассудка и разума. Хотя инициатором возникновения философского познавательного процесса было разумное мышление, его активность осуществлялась в услови­ях доминирования чувственности. Доминирование чувственности в структуре познавательных способностей субъекта проявляется прежде всего в том, что субъект в состоянии усмотреть реальность существования только в чувствен­ной воспринимаемости вещей. Субъект непосредственно видит существую­щими чувственно воспринимаемые вещи, одновременно с этим видением он непосредственно, до и помимо рассуждений убежден в существовании только этих вещей. Такое восприятие реальности можно назвать чувственной интуи-

157 цией. Она не является продуктом размышления, она есть результат непосред­ственного усмотрения, и на начальной фазе развития познания является есте­ственной и, видимо, безальтернативной.

Доминирование чувственности проявляется, далее, в том, что познаю­щий субъект, хоть и использует активно формы мышления, не усматривает в них ничего специфического в сравнении с чувственным восприятием, даже просто не замечает их. В условиях такой диспропорции эффект, являющийся результатом деятельности мышления, рассматривается субъектом как свойст­во не мышления, которое им зачастую даже не наблюдается, а именно чувст­венно воспринимаемых объектов. Чувственно воспринимаемые объекты в этом случае становятся носителями и производителями свойств, которые на самом деле могут принадлежать только мысли.

Диминирование чувственности обнаруживается также и в том, что свое вхождение в познавательный процесс разумное мышление начинает с про­ецирования форм своей деятельности именно на чувственно воспринимаемые вещи. Чувственность стала первым объектом, который испытал влияние ра­зума и который приобрел вследствие этого отвлеченные характеристики. В свою очередь рассудок, являющийся мышлением, направленным на конечные (прежде всего чувственно воспринимаемые) вещи¹, стал вторым объектом, испытавшим на себе влияние разума, в силу чего и он приобрел отвлеченные параметры. Такое перемещение активности разума с одного объекта на дру­гой обусловило то обстоятельство, что формирование «физической» исследо­вательской программы проходило в два этапа.

На первом из них сложились свойственные ей основные схемы движения мышления, но еще без отвлеченной формы последнего. Историко-философский процесс показывает, что мышление первых философов было таким, что оно не усмотрело еще своей самостоятельности, и в качестве под­линной реальности считало чувственно воспринимаемое, или, по крайней ме­ре, телесное. Действуя сообразно своему «устройству» и предназначению, т.е. будучи ориентированным на сведение многого к одному и на придание

¹ Возникающие и гибнущие, те, реальность которых складывается из «есть» и «не есть».

158 этому единству статуса самостоятельно и по-настоящему сущего¹, разумное мышление требовало интерпретации предмета исследования в понятных ему формах, т.е. как некоторого самостоятельного единства. Результатом приме­нения форм «пробуждающегося» разумного мышления к сфере чувственно воспринимаемых объектов стало появление представления о том, что под­линно существует одно тело, имеющее как чувственно воспринимаемые, так и мысленные характеристики. Множественности достался статус всего лишь мнимой реальности (видимости), а отличие множества чувственно восприни­маемых вещей от единого первотела определялось как не принципиальное, только количественное.

Доминирование чувственности и инициированный разумом поиск един­ства всего чувственно воспринимаемого обусловили появление метода каче-ственно-количественых изменений. В самом деле, ориентированное на оты­скание единства среди чувственно воспринимаемых вещей чувственное же сознание обратит внимание, скорее всего, на наиболее общие чувственно воспринимаемые свойства, как твердость, величина и им подобных. Указан­ные свойства во многих вещах различаются количественно - одни из них бо­лее твердые, другие менее, одни более прозрачные, другие менее и т.д. Реаль­ный опыт показывает, что вещи могут приобретать и утрачивать такие чувст­венно воспринимаемые свойства, превращаясь друг в друга. Это чувственно наблюдаемое обстоятельство, возможно, подталкивает мысль к допущению, что все многообразие таких чувственно воспринимаемых свойств может быть понято как следствие количественных изменений некоего исходного перво­начального свойства (некоего качества), или нескольких немногих свойств. Предположение о том, что «все есть одно, которое только кажется многим», инициирует такую схему отношения между ними, для описания которой ока­зались достаточными категории «качество», «количество», «мера». Взаимо­отношение указанных категорий становится основным методом конструиро­вания процесса возникновения многого из одного.

Напомним, что разумное мышление устроено таким образом, что оно видит в качестве реально сущест­вующего прежде всего единство.

159

Предположить, что возникающие (рождающиеся) вещи делают это на основе какого-то материального начала - это только полдела, поскольку такое начало еще нужно найти. На первых порах - в доэлейской «физике» - для по­иска таких начал специальной аналитической работы, по-видимому, не тре­бовалось. Срабатывали природный характер мышления, его организмическая ориентированность - они просто подталкивали мысль к определенному объ­екту - к воде. Хотя начала космоса как гигантского животного в опыте чело­веку не даны, зато даны начала частных организмов, причем, даны в опыте, и их созерцание не требует никакой специальной поисковой активности — дос­таточно взглянуть на то, как размножаются растения и, главным образом, жи­вотные. Очевидностью опытного наблюдения является то обстоятельство, что они размножаются семенами, а семя животных влажное. Это неоспоримый опытный факт. Если частный организм имеет свое начало в семени, то и уни­версальный организм должен возникать таким же образом - из семени и тоже влажного. Как нет принципиального различия между организмами, кроме то­го, что одни из них являются большими, а другие малыми, так нет принципи­ального различия и между их началами, кроме того, что семя универсального животного есть начало семян частных животных, и первое является стихией, а вторые суть только её части и метаморфозы. Организмический характер мышления буквально дедуцирует воду в качестве начала космического орга­низма.

Как видно, уже на самых первых порах складывается понимание того, что подлинной реальностью следует считать абстрактное, максимально про­стое единство, телесное единство. Именно что-то простое начинает претендо­вать на роль образа, концентрирующего в себе признаки того, какими должны мыслиться начала всего возникающего. Можно сделать предположение, что тезис «все есть одно» содержит в себе предпосылки для формиования «сти­хийной» парадигмы. Хотя в этом тезисе и нет жесткой необходимости пере­хода к данной парадигме, осмысление его «старшими физиками» делает по­явление ее практически неизбежным.

160

Оборотной стороной «стихийной» парадигмы является рекомендация считать множество вещей видимостью, а отношение «всего» и «одного» друг к другу интерпретировать с помощью метода качественно-количественных изменений. В самом общем виде основные положения «физической» иссле­довательской программы нашли свое выражение уже здесь.

Самый первый этап развития философской мысли оказался, если можно так выразиться, и наиболее поверхностным. Натурфилософская мысль и в се­бя не углубилась, и в вещах сделала предметным для себя поверхностные чувственно воспринимаемые слои. Первые мыслители, как бы к ним хорошо ни относиться, оперировали несамостоятельным мышлением, опирались на чувственно воспринимаемую - самую наружную и самую субъективную -сторону реальности, а подлинное существование они приписывали стихиям -абстрактным и крайне простым по внешнему виду состояниям вещества (это для них и было подлинным состоянием объекта исследования). Чувственное восприятие и в субъекте является наиболее поверхностной и наиболее субъ­ективной его стороной, и в объекте. Мышление же, благодаря которому соб­ственно и совершается познание, о себе не знало ровным счетом ничего.

Положение «все есть одно» является своего рода логически оформлен­ной исходной точкой формирования «физической» исследовательской про­граммы. Его логический смысл состоял в отождествлении противоположно­стей «всего», т.е. множества, и «одного», в отождествлении «всего» с «од­ним», в необходимости мыслить «все» именно как «одно». Первоначально логический смысл данного положения был не вполне ясен, не совсем пони­мался логический потенциал высказанного тождества. Причиной тому был чувственный характер разумного мышления, в силу чего оно не было в со­стоянии усмотреть логическую сторону сделанного допущения.

Попытка элеатов помыслить «все» и то, чем оно отличается от «одного» (возникновение и гибель, единство «есть» и «не есть»), именно как «одно» в строгом и точном соответствии со значениями слов и со смыслом высказыва-

161

ния в целом, привела к появлению отвлеченного мышления¹. Невольно взяв на себя методологическую функцию и предложив образцы точности и после­довательности рассуждения, это мышление изменило взгляд на соотношение «всего» и «одного».

Проецирование норм отвлеченного мышления на положение «все есть одно» показало, что «все» и «одно» суть резкие противоположности, которые, если их мыслить строго и точно, не могут быть едиными. Пример элейцев продемонстрировал, что если мыслить строго и точно «все» «одним», то при­дется пренебречь «всем», его специфическими чертами и, производя апории, вступить своим мышлением в противоречие с чувственным опытом (при этом следует помнить, что чувственно воспринимаемые вещи признавались един­ственной «настоящей» реальностью). Конфликт отвлеченного мышления с чувственным опытом был в состоянии подорвать доверие к самому мышле­нию как могущего претендовать на истинное познание. Требовался компро­мисс, мышление нуждалось в демонстрации единства с чувственно воспри­нимаемым. Возможность не противоречащего чувственному опыту примене­ния отвлеченного мышления заключалась в том, чтобы попытаться именно «все» помыслить строго, точно и самостоятельно, и не столько многое подчи­нить одному, сколько одно приспособить к потребностям многого (сохраняя при этом верность нормам логического мышления, которое начинает факти­чески использоваться в качестве некоего метода). Таким образом, нужно бы­ло построить единство между чувственно воспринимаемой множественно­стью и чувственно воспринимаемым единством, но так, чтобы это происхо­дило в соответствии с нормами отвлеченного мышления² и при этом не про­тиворечило чувственному опыту. Необходимость последовательно и непро­тиворечиво (без допущения не-сущего как сущего) понимать связь между на­чалом и видимостью и без нарушения логических норм объяснять, откуда и как могла появиться видимость многого, тогда как ничего, кроме одного, нет,

¹ Причем, важно отметить, что отвлеченный характер приобретало именно рассудочное мышление. Ра­ зум, стремящийся все множественное удалить из значений слов, сдел предметом рассмотрения важней­ шие состояния конечных вещей - их возникновение и гибель, единство их бытия и небытия. Конечные же вещи есть предмет осмысления прежде всего рассудка.

² Это и было бы обнаружением для отвлеченного мышления его предметной области. Если бы такая по­ пытка увенчалась успехом, то мышление нельзя было считать беспредметным.

162 привела к предположению о том, что и начала должны быть все-таки множе­ственными.

Стремление согласовывать взаимоотношения «всего» и «одного» с от­влеченным мышлением, а последнего - с чувственным опытом, стало нача­лом второго этапа складывания (или, лучше сказать, выявления) «физиче­ской» исследовательской программы, в границах которого она получила свое окончательное оформление. Необходимость согласования отвлеченного мышления с опытом и перенесение для этого на множественное («все») его отвлеченных форм изменило характер отношения «всего» и «одного» в срав­нении с доэлейской их трактовкой. Прежде отношение между ними было та­ким (по крайней мере, у милетцев и ранних пифагорейцев), что «многого» поистине нет, а есть только «одно». Именно в силу этого, с точки зрения ис­тины, «одно» не было материалом для «всего». Но как только возникла задача согласовать отвлеченное мышление с чувственным опытом (уйти от апорий), оказалось необходимым проанализировать «одно» на предмет того, как оно должно быть устроено, чтобы из него непротиворечиво (не нарушая последо­вательности мышления и не совершая «скачков») можно было вывести мни­мое («все»)? Вот тут это «одно» и начинает превращаться в материал для «многого». Заметим, что здесь только начало процесса формирования поня­тия материала. Выше уже говорилось, что понятие материала появится лишь тогда, когда сложенные из него вещи будут, если угодно, «больше» чем толь­ко материал, когда в вещах обнаружится что-то еще, отличное от материала и к нему не сводимое. Это произойдет только в платоно-аристотелевской фило­софии, которая введет в структуру вещи наряду с материалом, еще и идею, что сделает вещь несводимой к телу, а тело - всего лишь материалом. И, тем не менее, начало процесса формирования понятия материала закладывается здесь. Указанное «одно» не то чтобы можно не считать материалом, напро­тив, было бы даже единственно правильным не считать его материалом, было бы правильно не считать, что его сущностью является бытие материалом. Чтобы удовлетворить прежней логике трактовки «одного», его неизбежно следует считать самодостаточным и вполне равнодушным к тому, материа-

163 лом чего он может стать по случайному стечению обстоятельств. Заметим при этом, что именно случайность должна стать характеристикой связи «од­ного» и «всего», потому что если между ними допустить необходимость и целесообразность, то «одно» (материя) утратит свою самодостаточность и пе­рестанет быть «одним». Случайность, внешний характер отношения со «всем» и безразличие к нему - вот те свойства, которые позволяли сохранять за «одним» прежний его статус. Таким его надлежало мыслить для того, что­бы сохранял свой смысл тезис «все есть одно». Но при этом следует огово­риться, что даже и в этом случае, даже несмотря на самодостаточность и рав­нодушие «одного» ко «всему», теоретическое мышление «младших физиков» должно было изобразить его устройство именно таким, чтобы оно имело воз­можность все-таки быть материалом для «всего». Таким образом, уже самой установкой, в которой проявляется пюсео-методологическая ситуация, мате­рия начинает трактоваться как самодостаточная и безразлично-внешняя к то­му, вид чего она в состоянии случайно принять.

На первых порах предположение о том, что космос рождается из семени, выглядело волне правдоподобным и достаточным для познавательных по­требностей. Но с появлением отвлеченного мышления перед познанием с не­избежностью должен был встать вопрос о внутреннем устройстве первонача­ла¹. В самом деле, если начало принимает вид то одного предмета, то другого, например, воздуха или земли, то не может рано или поздно не появиться во­проса о том, как должно быть устроено уже не на макро-, а на микро-уровне данное первоначало, чтобы иметь возможность принимать на макро-уровне

Если раньше философам было достаточно лишь одного внешнего вида начала (например, воды) для того, чтобы понять, что это именно начало и что именно из него возникает космос и любой другой част­ный организм, поскольку это находило свое подтверждение в обычном опыте и не требовало никакой специальной аналитической работы, то теперь отвлеченное мышление стимулирует интерес к внутрен­нему, не лежащему на поверхности явлений устройству начала, дабы понять, как оно должно быть уст­роено, чтобы иметь возможность, не производя что-то из его полного небытия, создавать отличную от себя видимость.

Правда, имеются свидетельства (и они были приведены выше) о том, что уже Анаксимандр интересо­вался микроустройством первоначала, и у Гераклита были аналогичные соображения. Если это не более поздние трактовки (например, Аристотеля), то и в этом случае не наносится вреда предположению о том, что указанная аналитическая работа но выявлению микроструктуры первоначала была инициирована элейским мышлением. Можно легко согласиться с тем, что и в более ранние времена могло иметь место стремление изучить микроустройство первоначала. Важно не столько то, что до элеатов оно могло быть, важно другое - то, что после них оно не могло не быть, и даже если бы его прежде не было, оно после элеатов дожно было бы появиться.

164 вид то чего-то одного, то чего-то совсем иного. Интерес исследователей пере­стает удовлетворяться описанием лишь внешнего вида первоначал, у мысли­телей появляется потребность уяснить саму возможность первоначала при­нимать разные виды и свойства, им уже захотелось прояснить скрытое от глаз наблюдателя устройство первоначала, позволяющее ему изменяться и прини­мать на уровне кажимости многообразые чувственно воспринимаемые со­стояния, будучи по своему внешнему виду чем-то одним. Мышление «физи­ков» с макро-уровня перемещается на микро-уровень, свойствами которого, как предполагается, оказываются заданными свойства поверхности явлений. Здесь без аналитической работы уже не обойтись.

Отвлеченный характер и аналитические тенденции мышления перефор­мулировали проблему первоначала (первотела) и способа появления из него сложных вещей (видимости). То, что на поверхности явлений начало космоса имеет вид, например, воды, и то, что продукты «жизнедеятельности» воды оказываются не водой, а чем-то отличным от неё, например, камнем, или де­ревом - все это может означать для уже имеющего представления о логике и последовательности анализирующего сознания, что настоящие начала, из ко­торых состоит вода, отличны от самой воды, что они, будучи микроскопиче­скими, не видны для грубой чувственности. Настоящие начала должны быть предположены множественными для того, чтобы из них можно было бы не­противоречиво (без «скачков») выводить множественность кажущегося. Из одного не выведешь многого, не допуская его возникновения из не-сущего¹. Или наряду с водой есть и другие начала, или она вообще не есть начало, а является некоторой смесью входящих в её состав отличных от неё начал, имеющих крайне малые размеры². Эти начала нужно было еще найти. Если они действительно есть и отличаются от того, что собой представляет тело, кажущееся семенем для космоса и других организмов, если они множествен­ны (чтобы можно было с их помощью объяснить множественность чувствен-

Чтобы объяснить множественность, возникновение и превращение вещей без неправомерного допуще­ния не-сущего, следует множественность утвердить на уровне и в статусе первоначала, а возникновение и превращение вещей изобразить таким образом, чтобы возникновения и превращения на самом деле не было бы. ² Анаксагор так и думал о стихиях.

165 но воспринимаемых вещей) и малы (чтобы находиться за пределами мнимо­го, т.е. чувственно воспринимаемого), то в силу их незначительных размеров, непосредственно пронаблюдать за этими началами не представляется воз­можным.

Чтобы выявить начала и сделать понятным «механизм» возникновения из начал отличной от них видимости, мышление переходит от аналогий опы­та к аналитической работе, оно стремится уйти с поверхности явлений на уровень ненаблюдаемого микр о-устройства начала. Ненаблюдаемость начал могла стать серьезным препятствием на пути познания. Ситуация могла бы оказаться тупиковой, если бы «на помощь» не пришла, как это ни парадок­сально и странно звучит, гибель живых организмов, и вообще разложение вещей. Здесь наше методологическое исследование подошло к еще одному очень важному пункту формирующейся «физической» программы. Речь идет о том, как под воздействием отвлеченного мышления складывалось представ­ление о способе отыскания этих начал, и о том, что собой представляет про­цесс «рождения» вещей из указанных начал.

Любой из доступных непосредственному наблюдению организмов (да и вообще любая вещь), имеет в своём существовании две внешне похожие, но, в сущности, принципиально разные фазы, одна из которых есть возникнове­ние (рождение), а другая - разложение (гибель). Для непосредственного на­блюдателя они протекают по-разному. Зачатие, вызревание плода и его рож­дение осуществляются скрытно от внешнего наблюдателя - не виден синтез многих элементов в одно целое. Заметны только исходный пункт - семя - и результат - готовое животное. Очевидно, что в процессе возникновения жи­вотного совершается некий синтез различных элементов, поступающих в ро­ждающее существо через питание, воздух и т.п., при этом, однако, совершен­но не видно, как они «переплавляются» в единый организм. Между тем, неве­дение этого процесса чревато полным неведением того, что является начала­ми и причинами возникновения, а значит, и невозможностью настоящего по­знания даже начаться.

166

В отличие от рождения, смерть имеет то «преимущество», что она ка­жется непосредственно наблюдаемой, по крайней мере, в большей степени, чем рождение. А, кроме того, если в процессе рождения не видно, какие на­чала как взаимодействуют друг с другом, и откуда они берутся, то в готовом существе они уже есть и уже синтезированы, они в нем уже накопились, по­скольку оно именно из них-то и состоит. Поэтому только зрелое существо, точнее, только его гибель и разлолсение может показать, из чего оно состояло, т.е. указать на его начала. На что разложился организм, из того он и состоял¹. Для того, чтобы увидеть, что происходит в процессе гибели вещи, не требует­ся никакой специальной аналитической работы, это происходит на поверхно­сти явлений. Природа, разлагая живой организм, сама проводит аналитиче­скую работу, и человеку нужно за ней только следить.

Предположение о том, что начала вещей выявляются в результате их разложения, становится завершающим фактором формирования «стихийной» парадигмы². «Стихийная» парадигма собственно и состоит в том, что пред­ставление о началах вещей связывается с непременным их (вещей) распадом, что настоящие начала будто бы являются пределом разложения, что только в таком неразложимом из-за простоты начале воплощается его самостоятель­ность и безначальность. «Стихийная» парадигма - это представление о том, какими должны быть начала (предельно простыми и в силу этой простоты неразложимыми, безначальными и самостоятельными) и каким путем они оказываются доступными познающему субъекту (посредством разложения). Данная парадигма оказывается образцом, ориентиром, своего рода целевой причиной для деятельности «физического» мышления, ищущего начала ве­щей как на универсальном, так и на частном уровне. Эта парадигма управляет мышлением и тогда, когда мышление ищет начала, но она предопределяет

¹ Эта мысль признавалась столь естественной, что даже такой осторожный и вдумчивый диалектик, как Аристотель, но молодости лет уверял, что любая вещь, в сущности, есть то, на что она разлагается (См.: Аристотель. Физика, Г 5, 204 b 32—34).

² Можно предположить, что предпосылки для появления указанной парадигмы сложились уже с появ­ лением тезиса «все есть одно». При этом нужно подчеркнуть, что это были только предпосылки. Реаль­ ное формирование ее началось, как представляется, с появлением отвлеченного мышления, направлен­ ного на осмысление проблемы множественности начал вещей.

167 ход и направление мышления, когда оно, найдя понятные ему начала, начи­нает из них «строить» генезис вещей.

В этой связи следует особо подчеркнуть, что упование на предположение

0 связи начал с разрушением возможно лишь при допущении, согласно кото­ рому рождение¹ и разложение в сущности своей одинаковы, в чем-то даже они суть один и тот же процесс. Если такого допущения не сделать, то ока­ жется совершенно невозможным продукты распада организма принять за его начала. Хотя, в сущности, такое допущение и неверно, может, тем не менее, ошибочно показаться, что для этой подмены есть основания. В самом деле, в определенном смысле рождение и гибель - кажутся противоположностями, при этом одна создает организм из многообразного материала (через пищу, дыхание и т.п.), другая же указанное единство разрушает. Противоположный характер их активности склоняет к предположению о том, что они, в сущно­ сти, имеют одно и то же содержание и различаются только направлением: рождение нечто собирает, а разложение это же нечто разрушает. Они есть как бы одно и то же с той только разницей, что имеют противоположные друг другу «знаки». Сделанное допущение позволяет предположить, что рождение может быть понято как процесс, в строгом смысле слова обратный разруше­ нию, как, условно говоря, то же самое разрушение, но протекающее в обрат­ ном порядке. И если с этим согласиться, то для того, чтобы уяснить, из чего и как рождается организм, достаточно знать, на что он разлагается и как он раз­ лагается. То, что остается в результате разложения, есть то, из чего он соби­ рался, т.е. в качестве начал рождения в таком случае могут оказаться продук­ ты разложения. Процесс же взаимодействия начал при рождении будет иметь вид прямой противоположности их взаимодействию при разложении, т.е., бу­ дучи смоделированным на основе разложения, рождение предстанет резуль­ татом механического (в лучшем случае - химического) взаимодействия ка­ ких-то, кажущихся исходными элементов (в действительности являющихся продуктами распада, анализа), функцию которых в разные времена выполня­ ли разные объекты. Рождение предстает разложением, движущимся в обрат-

¹ Под рождением здесь понимается не оставление плодом материнского лона, а весь процесс формирова­ ния живого существа, начиная от зачатия.

168 ном порядке: если разложение представляется механическим разъединением некогда единого тела, то рождение должно предстать механическим соедине­нием некогда обособленных тел.

Очевидно, что продукты разложения могут существовать самостоятельно и вне той вещи, которая на них разложилась. Это положение дел в разлагаю­щихся вещах находится в полном соответствии с тем требованием, которое «физики» предъявляли к «одному» (к универсальной материи) - быть вполне самодостаточным и равнодушным ко всему из него построенному. То, что разлагается, что было составлено из некоторых элементов, не считается само­стоятельно существующим; напротив, то, на что нечто разложилось, а само оно не разлагается далее, скорее будет признано самостоятельным, не нуж­дающимся для своего существования ни в чем другом. Таким путем и двига­лась «физическая» мысль, усматривая в простоте и неразложимости критерий фундаментальности и первичности. То, что является последним продуктом распада, претендует на роль первого начала синтеза.

Если то, что получилось в результате разложения организма, сблизить по статусу своему с началами, тогда именно из этих начал надлежит организм собрать. Неживое нужно сделать началом живого, часть - началом целого, простое - началом сложного. В сделанном допущении содержится предпо­сылка для понимания того, как может выглядеть процесс рождения или воз­никновения вообще, если его толковать как движение от простого к сложно­му: очевидно, что это путь количественных изменений, которые должны за­вершиться появлением в качестве их следствия качественно иного результата. Установка, ориентированная на разложение и гибель, лишь простое (далее не разлагающееся) станет считать подлинной и самостоятельной реальностью, настоящим началом того, что из неё состояло, тогда как все, что разлагается на эту простоту, оно сочтет несамостоятельным (ведь оно разлагается) след­ствием, явлением, всего лишь кажимостью, возникающей при взаимодейст­вии указанных начал. Жизнь, мышление, психика, эмоции и т.п. есть только разнообразные иллюзии, возникающие вследствие взаимодействия микрочас­тиц. Они (жизнь и т.п.) есть лишь функции элементарных начал, которые на-

169 чалами признаются только потому, что уже более не разлагаются (и поэтому, кстати, никакого существенного отношения к органической жизни не имеют).

Смоделированные здесь допущения и выводы в некоторой мере прием­лемы для объяснения неорганической (неживой) природы и продуктов чело­веческой деятельности, где исходные для сборки чего-либо детали и резуль­тат полной разборки во многом одни и те же. Но перенесение приемлемого для неживого и механического на живое и органическое является неправо­мерным. Между тем, именно таким путем двинулось натурфилософское соз­нание. Именно такой ход мысли оно положит в основу своей исследователь­ской программы. Смерть и разложение она сделает ключом к пониманию жизни и рождения¹.

Такое мышление работает с продуктами распада, но при этом оно наивно полагает, что имеет дело с началами именно синтеза, с тем, что реально, фак­тически синтезирует целое, что реально создает живой организм. Приняв продукты разложения за сами начала, оно должно с помощью их устройства и свойственных им способов движения смоделировать устройство целого, ор­ганического, живого. Способы движения так называемых «начал», получен­ных путем распада, как правило, проще, чем те, которые свойственны целому, в состав которого они прежде входили; движение частей, являющихся про­дуктом разложения целого, принципиально не содержит в себе даже намека на то, что свойственно движению целого и что было свойственно указанным частям, когда они входили в состав еще не разложившегося целого. Естест­венно, что не удается адекватно из неживого и свойственных ему способов движения смоделировать живое, из неорганического - органическое; из не­живого не вывести живого, из нецелого - целого, из атомов и молекул не по­лучить психики и отвлеченного мышления. Поэтому остается либо предпола­гать, что в этих частицах содержится больше, чем они могут на самом деле, больше, чем можно вывести из непосредственного их взаимодействия между

В духе именно этой исследовательской парадигмы звучит высказывание о том, что живой организм состоит из клеток, молекул или, что еще красноречивее - из атомов и т.п., на которые он разлагается или способен разложиться. Сложное состоит из простого, живое из неживого.

170 собой¹, либо же следует жизнь, целостность, органичность и т.п. трактовать как имеющие эффект чего-то кажущегося, не существующего по-настоящему.

В связи со сказанным нужно отметить, что скрытость рождения и откры­тость разложения вовсе не следует считать единственной причиной того, что при реконструкции процессов рождения мышление ориентируется на процесс разложения. Пришедшие на смену «физикам» «метафизики» имели дело с точно такой же скрытостью рождения, но мыслили начало его принципиаль­но иначе. Дело, следовательно, не в самой скрытости генезиса природных вещей, а в образе мышления. Едва ли не самой главной причиной того, что «физическое» мышление отождествляет процессы рождения и разложения, является «стихийная» парадигма, т.е. настроенность мышления на признание началами предельно простых состояний реальности. Ориентация исследова­ния на поиск простейших состояний, лежащих в основе сложных вещей, под­талкивает мыслителя вначале к разложению сложных вещей до предельно простых, после чего он должен пуститься в обратный путь построения слож­ных вещей из вещей простых и присущих им способов движения. «Стихий­ная» парадигма делает почти неизбежным допущение, согласно которому рождение и разложение признаются в сущности одним и тем же. Без такого допущения «стихийная» парадигма не может быть реализованной.

Со «стихийной» парадигмой связана еще одна особенность «физическо­го» типа мышления. Речь идет о случайном характере связи между элемента­ми (стихиями) и тем, что из них происходит. Случайность является практиче­ски неизбежным следствием указанной парадигмы, побуждающей искать предельно простые состояния реальности и предельно простые, свойственные им формы их движения. Их абстрактная простота, будучи продуктом разло­жения (как фактического, так и теоретического), обнаруживает полное равно-

¹ К примеру, когда говорят, что нейроны, взаимодействуя друг с другом физико-химическим образом, производят мышление, в том числе и отвлеченное. Здесь явно предполагается, что ресурс физико-химического взаимодействия нейронов значительно больше, чем тот, который из данного взаимодейст­вия непосредственно вытекает. Происходит некоторая мистификация, к примеру, химической формы реальности, и предполагается, что её потенциал настолько высок, что в состоянии произвести то, в чем нет ничего химического. Заметим, что такая логика рассуждений не является самой удачной, мысль здесь всегда должна соскальзывать на что-то еще более простое, поскольку всегда будет иметь место соблазн не останавливаться на том, что имеет хотя бы какой-нибудь намек на сложность, и двигаться до предель­ной простоты, которую в конечном счете и следует признать ответственной за все свойства сложных ве­щей.

171 душие к тому, для чего «физическое» мышление назначает их быть элемен­тами. Из их абстрактных характеристик с необходимостью не вытекает ниче­го отличного от них. Любая необходимость, любая предзаложенность в них отличного от их абстрактной простоты содержания означает, что элемент не предельно прост, что он и не элемент даже, а нечто сложное, что он должен быть разложен в интересах поиска «настоящего» предельно простого элемен­та. Случайность - это следствие функционирования «стихийной» парадигмы, гарантирующее, чтобы элемент сохранял свои элементарные характеристики. Так случилось, что именно «физика» сделала указанные посылки своей мето­дологической основой.

Нельзя сказать, что созданная в рамках натурфилософии исследователь­ская программа неверна полностью. Напротив, она достаточно адекватно (хо­тя и не полностью адекватно) описывает, как уже отмечалось, происходящее в сфере неорганических явлений, когда нет надобности оперировать поня­тиями «целое», «организм» и им подобными. Но она недостаточна в случае её применения к органическому, живому и одушевленному. Ошибка первых фи­лософов, если угодно, вынужденная: они все-таки философы и должны ис­кать первые начала для всего, а не только для неорганического. Однако со­вершенно объективно уровень развития их мышления был таким, что ему бы­ла просто недоступной вся полнота начал органического. За неимением всего «набора» причин¹, «физики» пытались целое, фактически «состоящее» из че­тырех причин, объяснить с позиции только двух доступных их пониманию причин - материальной и движущей. В этом случае материальная и движущая причины вынуждены были выполнять несвойственные им функции формаль­ной и целевой причин. Исследователи должны были, используя ресурс только материальной и движущей причин, достигнуть эффекта, который могут про­извести лишь формальная и целевая причины (например, объяснить очевид­ную для опыта целесообразность человеческой деятельности или устройства животного). Не удивительно, что, занимаясь этим, они стали производить противоречия. Компенсировать собой недостаток двух других причин мате-

Материальной, дпижущей, формальной и целевой.

172 риальная и действующая причины не могли — им было просто нечем это сделать, и постепенно понятийный аппарат «физики» обнаружил свою пол­ную беспомощность в описании (непротиворечивом) явлений природы. Внутренние противоречия сотрясали «физику» и подталкивали ее к созданию таких понятий, которые хотя и разрешали противоречия, но одновременно упраздняли и саму «физику» как способ исследования.

Формальную и целевую причины философия все-таки усмотрела, при­чем, не только как имеющие место в обьлном опыте, т.е. в сфере видимости (это и так не было секретом), а именно в качестве всеобщих начал. Этому предшествовала трудная работа, череда неудач и разочарований. Направле­ние, которое сделало эту работу, можно называть «метафизикой», поскольку оно приходит на смену «физике», появляется после неё и как бы надстраива­ется над ней. Она продолжает дело «физики», потому что не отбрасывает ма­териальной и движущей причин, потому что пытается возобновить в услови­ях кризиса «физики» её предмет исследования, потому что пытается на пер­вых порах использовать и её исследовательскую программу. Она также и от­рицает «физику», потому что отказывается от «стихийной» парадигмы, пото­му что открывает начала, которых «физика» не знала и введение которых из­меняет статус материальной и движущей причин, потому что отказывается от метода качественно-количественных изменений, потому что отрицает в ко­нечном итоге «физическую» исследовательскую программу и формирует соб­ственную, ставшую противоположностью первой.

Относительно взаимодействия друг с другом на первых порах «физиче­ского» и «метафизического» образов мышления следует заметить, что «фи­зическая" исследовательская программа имела огромную силу инерции. Речь в данном случае не идет о том, что и после возникновения идеализма она продолжала владеть мышлением большого количества исследователей и про­должает это делать до сего дня¹. Речь о том, что и появившийся идеализм на

¹ Большая популярность во все времена «физической» исследовательской программы, основы которой были заложены в древнегреческой «физике», объясняется или уровнем мышления познающего индиви­дуального субъекта (т.е. каждого из нас), останавливающегося по каким-то причинам в развитии своего мышления на полпути, или уровнем развития объекта (пусть таким объектом будет космос), который еще пока не позволяет взглянуть на себя как на органическое целое, либо же как на его органическую

173 первых ступенях своего развития будет активно использовать эту программу, поначалу не усматривая в этом ничего плохого. Даже тогда эта модель мыш­ления не теряла своей власти, когда мышление сделалось способным к умо­зрению и когда возникло учение об идеях в своем первоначальном варианте. Хотя философы располагали представлениями не только о материальной и движущей причинах, но и о причинах формальной и целевой, они все равно продолжали по инерции пользоваться ими с позиции «стихийной» парадигмы как продуктами распада (поскольку понимали указанные начала в качестве существующих обособленно, и самостоятельно друг от друга), и, подобно первым «физикам», внешним образом прилаживали их друг к другу. Ранняя модель идеализма не привнесла никаких существенных изменений в образ мышления натурфилософов, за исключением понятия «идея», о котором они не знали, как его применить.

Итак, «физическая» гносео-методологическая программа определена к бытию набором гносеологических состояний субъекта. Несмотря на то, что инициирована она была разумной деятельностью, её основные позиции в за­вершенной и наиболее ясной форме сложились при условии доминирования в структуре познавательных способностей субъекта чувственного элемента и отвлеченного рассудочного мышления. Только тот исследователь, в котором именно чувственность является критерием подлинности реальности и точкой опоры его интеллекта, будет испытывать симпатии к указанной программе. И это несмотря на то, что он может иметь весьма развитый отвлеченный рассу­док: последний не представляет собой никакой угрозы чувственно восприни­маемому, поскольку по генезису своему рассудок есть прежде всего мышле­ние того, что обнаруживается для чувственности. Сочетание указанных спо­собностей предрасположит субъекта эффективно¹ работать, пожалуй, только с достаточно простыми объектами — разного рода стихиями и продуктами распада. Отсутствие развитого умозрения и отвлеченного разумного мышле­ния делает такого субъекта «нечувствительным» к сложным объектам,

часть (пусть этой частью будут, например, физическая, химическая и им подобные области реальности). Современные частнонаучные данные находятся пока еще на таком уровне, когда они не позволяют взгля­нуть на себя как на несамостоятельные части единого целого организма — космоса. ' Т.е. понимать и достаточно адекватно интерпретировать.

174 имеющим в своей структуре умозрительные элементы - целесообразность и запрограммированность, очевидно присутствующие, например, в живых ор­ганизмах и человеческой деятельности. Он просто не замечает сложности указанных объектов и постарается приравнять их к «понятным» простым объектам. Но даже если он и усмотрит указанные умозрительные элементы в объекте, он, в силу имеющихся в нем доминант, скорее пренебрежет ими, придаст им статус кажущегося и попытается построить из того, на что слож­ные объекты способны разложиться¹. Благодаря доминированию чувственно­сти в мыслительных способностях будет господствовать в свою очередь рас­судок, а он в большей степени аналитическая способность, чем синтетиче­ская, поэтому ему «понятнее» анализ (разложение) и то, что является его про­дуктом. Рассудок постарается разложить целостность на составляющие его предельно простые (далее не разложимые) элементы, придать им самостоя­тельность. Это и будет для него подлинной реальностью и началом всего сложного.

Отсутствие развитого умозрения обусловливает то, что субъект с доми­нирующей чувственностью признает началами лишь то, что самой чувствен­ности доступно - простейшие состояния вещества и заметные для чувствен­ного восприятия силы. Исторически случилось так, что эти вещества и силы получили название материальной и движущей причин. То, что могло бы стать умозрительным началом вещей, просто не замечается, а даже если и замеча­ется на уровне явлений, то именно в нем и остается с соответствующим ста­тусом - быть всего лишь явлением; чувственно-рассудочное мышление не склонно придавать умозрительным элементам статус начал и сущности, по­тому что в самом субъекте эти элементы не имеют статуса существенных и доминирующих.

Преимущественно аналитическая работа рассудка, результатом которой являются неразложимые ни на что иное телесные абстракции, ставит рассу­док в положение, находясь в котором он должен процесс возникновения (ро-

Такой исследователь станет говорить, что жизнь или психика есть функция таких-то тел, например, атомов или молекул, что в них, объединенных вместе, есть способность, сила производить нечто, прин­ципиально отличное от них, например, бестелесное мышление.

175 ждения) вещей понимать как противоположность процессу разложения. Пе­ред исследователем встает сложная задача произвести путем прежде всего механического (хотя и не только) взаимодействия абстрактно простых со­стояний вещества такие явления, которые демонстрируют свою невеществен­ность. До появления отвлеченного мышления сделать это не представляло большого труда, но с появлением такого мышления последовательно вывести из абстракции вещества невещественные явления сделалось невозможным.

Таковы гносеологические основания физической исследовательской про­граммы. В своей завершенной и сжатой форме она может быть ограничена несколькими положениями. Во-первых, программа складывается в условиях доминирования чувственного восприятия в структуре познавательных спо­собностей субъекта. Во-вторых, основной мыслительной способностью, об­служивающей познавательные интересы, является рассудок. В-третьих, ядром исследовательской деятельности является «стихийная» парадигма, допус­кающая, что началом следует считать самое простое, не разлагающееся ни на что иное состояние материальной реальности, способное к самостоятельному существованию их по отношению к тому, что из них возникает. Более всего этому требованию удовлетворяет то, что является пределом разложения, по­этому такой предел разложения принимался за подлинную реальность¹. В-четвертых, указанная парадигма инициировала допущение, что результат раз­ложения и начало возникновения вещи есть одно и то же. Поэтому процесс рождения (возникновения) вещи «физическое» мышление строит по аналогии с процессом разрушения её, считая их противоположностями. В-пятых, чув­ственная доминанта предопределила предположение, что всё многообразие сущего может быть сведено к двум началам - к материальному и движуще­му². В-шестых, чувственная доминанта и «стихийная» парадигма обусловили также и то, что основным способом конструирования вещей стал метод каче­ственно-количественных изменений, специально приспособленный для объ-

¹ Указанная парадигма первоначально была инициирована разумным мышлением, но кратно усилена появившимся на его основе отвлеченно-рассудочным характером мышления. Именно потребностям рас­судка более всего отвечает данная парадигма.

* Доминирование в структуре познавательных способностей субъекта чувственного компонента стало причиной чувственного в значительной мерс характера мышления, сумевшего найти лишь эти две при­чины сущего.

176 яснения появления видимости и только её. В-седьмых, отличную от первых начал реальность она трактовала как видимость, не существующую поистине. Наконец, в-восьмых, случайность оказывается важнейшей категорией, опре­деляющей характер взаимоотношения между началами и между началами и возникающими на их основе вещами. В этих абстрактных положениях про­грамма «работает» как в философии, так и в частной науке, как в древних формах мышления, так и в современных, что свидетельствует о ее универ­сальном характере.