§ 4. Атомистический принцип абстрактной телесности

Вслед за элейской школой появилась группа мыслителей, учения кото­рых внешне выглядели больше различными, чем похожими друг на друга. Отчасти это верно, но только отчасти. У них общие истоки, общая проблема­тика. Речь идет о атомисте Левкиппе, Эмпедокле, ученике Левкиппа Демок­рите и об Анаксагоре. Их объединяют общим названием «младших физиков», которое свидетельствует о том, что они, хотя и продолжают дело «старших», до-элейских, «физиков», однако делают «физическую» работу не так, как их предшественники, отличаясь от них, скорее всего, элейскими элементами в своем мышлении. Они отличались от «старших физиков» тем, что имели сво­ей задачей непротиворечиво совместить «физический» и логический подходы к познанию чувственно воспринимаемых вещей. Они должны были среди тел найти такие, свойства которых позволили бы, во-первых, приписать им ха­рактеристики, присущие отвлеченному мышлению, а во-вторых, объяснить возникновение такого мышления. Причем, сделать это нужно было по зако­нам самого этого мышления, т.е. непротиворечиво и не допуская возникнове­ние чего-либо из его небытия. Перед «старшими физиками» такой задачи не стояло по причине неведения отвлеченной формы мышления.

По-видимому, ближе всех из «младших физиков» к элейской школе на­ходились атомисты. Дело, конечно, не только в том, что Левкиппа считают учеником Зенона¹, хотя и это уже может быть весьма показательным обстоя-

Об этом говорят многие. Например, Диоген Лаэртский (см.: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов, с. 398), Евсевий (Евсевий. Введение в Евангелие. XIV, 17, 10), Кли­мент в «Строматах» (Климент. Строматы I, 14, 64, 3-4), а Симпликий отмечает, что Левкипп был фило-

105 тельством. Дело в действительной близости их учений, несмотря на различия. В известном смысле атомистику можно рассматривать как продолжение элейского учения, даже как своего рода элейское учение, столкнувшееся с не­гативным продуктом своей работы, вынужденное решать проблемы, появив­шиеся в результате противопоставления отвлеченного мышления мнению, т.е. приспосабливающееся к новым условиям своего существования.

Левкиппа не устраивали вопиющая рассогласованность истины и мнения и полное пренебрежение данными чувственного восприятия у элейцев, как будто в теории речь идет о каком-то другом мире, а не о том, который мы ви­дим. Теория элейцев обескураживала тем, что совершенно не учитывала спе­цифику чувственно воспринимаемой реальности¹. Как считал Аристотель, Левкипп был убежден, что у него есть такая теория (отвлеченно-мысленное изображение истины), которая будет удовлетворять в том числе и мнению и сделает возможным описание на языке истины возникновение и уничтоже­ние, движение и множественность вещей². Если этого не сделать и не найти точки пересечения истины и мнения, то подозрения в беспредметности и ил­люзорности отвлеченного мышления не развеются, а только усилятся. В сво­их последующих рассуждениях Левкипп исходит из допущения, что мнение и истина не только не безразличны друг другу, но должны быть тесно связаны, причем истина должна быть основанием всего происходящего во мнении. Это последнее может быть понято как некая проекция истины, а потому было бы логичным допустить между ними определенное соответствие³.

софским единомышленником Парменида (см.: Лурье С.Я. Демокрит. Л., 1970. С. 247, н. 150). Между тем, происхождение атомистики не нашло в литературе однозначного решения. Так, В. Виндельбанд усмот­рел в атомистике единение гераклитовских и элейских настроении (Виндельбанд В. История древней фи­лософии. СПб., 1902), А.О. Маковельский видел связь атомистики с ионийской традицией (Маковелъский А. О. Древнегреческие атомисты. Баку, 1946), А. Бригер вообще отрицал связь атомистики с элеатами и предлагал выводить ее из философии Анаксагора (Briger A. Das atomistische System durch Korrektur des anaxagorieschen enstandens. 1956. S. 191). Нам представляется более верной и более близкой позиция Г. Кафки, который предлагал рассматривать атомистов в качестве своеобразного ответвления элейского учения (Kafka G. Die Vorsokratiker. Munchen, 1921).

¹ Именно к пренебрежению спецификой чувственно воспринимаемой реальности призывал Парменид, приписывая формы отвлеченного мышления не только «одному», но и «всему».

² См.: Аристотель. О возникновении и уничтожении, кн. I, гл. 8, 325 а 23—26.

³ Это означает для исследователя, что наши догадки о сфере истины должны быть согласованы с мнени­ ем, а теоретические принципы должны быть такими, чтобы быть в состоянии объяснить процессы, про­ исходящие в чувственном опыте.

106

Руководствуясь этой методологической установкой, Левкипп должен был признать наличие множественности и описать её в формах логического мышления; как уже отмечалось выше, это вынужденный компромисс, без ко­торого нельзя было и надеяться на сближение отвлеченного мышления с чув­ственным опытом, в котором есть и возникновение с гибелью, и движение. Между тем, в сфере логического отвлеченного мышления предположение о множественности автоматически влечет за собой указание на различие, а оно - на не-сущее, без допущения которого совершенно нельзя понять сущест­вующие в сфере мнения движение и множественность. Не-сущее должно быть не только во мнении и в чувственном восприятии, но и в "истине". При этом следует тотчас оговориться, что это не-сущее в учении Левкиппа имело физическую, а не логическую природу. He-сущим Левкипп сделал пустоту. Она понималась им в качестве необходимого условия движения.

Сферу истинного, по представлениям атомистов, составляют микроско­пических размеров тела и пустота. Телами они называли «плотное», «напол­ненное», если угодно, пространство, непроницаемое вещество; оно сущест­вует в виде бесконечных по числу, мельчайших телец, свободных от качест­венной определенности, т. е. не являющихся ни землей, ни водой, ни возду­хом, ни огнем, не обладающих теплотой, влажностью, вкусом, запахом, цве­том и тому подобными свойствами. Если в учениях прежних «физиков» пер­вотела имели качественную определенность (огня, воздуха, воды и т.п.), то атомисты лишили элементы тех признаков чувственного восприятия, которые казались им наиболее субъективными. Они сделали элементы, хотя и телес­ными, но в плане бескачественности подобными мысли.

С точки зрения бескачественности, они однородны, т.е. едины и пред­ставляют собой одно; но они и отличаются друг от друга идеей¹ (видом) или, лучше сказать, внешним видом. Виды атомов могут быть необычайно разно­образны и их бесчисленное множество.

Важнейшей особенностью элементарных тел, по мысли атомистов, сле­дует считать их неделимость, благодаря которой они и получили названия

Идеей называл внешнюю форму атомов Демокрит (см.: Лурье С.Я. Демокрит, с. 253, и. 198).

107 "атомов"¹. Речь должна идти прежде всего о физической неделимости мини­мальных тел. Причиной последней мыслилась предельно малая величина, от-сутствие в них пустоты и частей. Об этом существует много свидетельств .

Каждый атом оформлен и неделим, потому представляет собой само­замкнутое, самодостаточное, ни в чем не нуждающееся бытие. Он есть кро­шечное тело, описанное в терминологии Парменидова сущего, безжизненное, поскольку лишено какого-либо внутреннего содержания и структуры, и внут­ри себя неподвижное. Все отношения, в которые мог бы вступать атом, явля­ются внешними для него, и ни с чем он не может быть связан внутренней не­обходимостью. К сожалению, границы диссертации не позволяют детально рассмотреть природу неделимости атомов и наличие пустоты в атомизме, по­этому о них здесь будет лишь упомянуто, для того чтобы основное внимание перенести на анализ образа мышления атомистов³.

Методологически атомисты в определенном смысле близки элеатам, по­скольку как и последние, они полагали, что невозможно, чтобы из небытия могло возникнуть некое бытие, равным образом и, наоборот, бытие не может разрушиться в небытие⁴. Этот принцип применительно к нуждам атомистики следует понимать таким образом, что поистине существуют только одни ато­мы и пустота, лишь они, если можно так выразиться, суть субъекты бытия, даже собственно бытие. Они являются элементами для построения сложных тел: атомы суть строительный материал, а пустота — условие строительства. Всякая сложная вещь является результатом сцепления атомов друг с другом

¹ Слово «атом» (атоної;) производив от глагола тёрл/св - «резать», «разрывать», «рубить», «рассекать». - Вот что говорит, например Симпликий: «Левкипп и Демокрит считают причиной того, что первотела неделимы, не только неподверженность внешним воздействиям, но их малость и отсутствие частей» (Лу­рье С.Я. Демокрит, с. 235, п. 113). Здесь же он отмечает, что в отличие от Левкнппа и Демокрита, жив­ший после них Эпикур «не считает, что они не имеют частей, но считает, что они неделимы вследствие неподверженности внешним воздействиям» (там же)). Он же в другом месте говорит, что неделимость атома связана с отсутствием в нем пустоты (См. там же, п. 214). Гален замечает, что неделимость вслед­ствие твердости допускали последователи Эпикура, а вот Левкипп полагал, что атомы неделимы из-за их «малости» (См. там же, с. 235, п. 112).

³ Более подробно о неделимости атомов и пустоте см.: Лебедев СП. Идеализм. История и логика генези­ са. СПб.: Издательство СПбГУ, 2008.

⁴ Диоген Лаэртский об этом говорит так: «Что-либо не может ни возникнуть из ничего, ни превратиться в ничто» (Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов, IX, 44). Более кон­ кретно по этому поводу высказывается Плутарх. Он сообщает, что «из несуществующего не может быть возникновения, а из существующего не может возникнуть ничего (нового), так как атомы не могут ни подвергаться внешнему воздействию, ни изменяться вследствие твердости. Поэтому ни цвет не может возникнуть из бесцветного, ни природа или душа из не имеющего качеств и не поддающегося внешнему воздействию» (Лурье С.Я. Демокрит, с. 218, п. 42).

108 благодаря неровностям формы. Собственно, понятие «сложное тело» весьма условно: атомы всегда должны соприкасаться друг с другом и, следовательно, всегда образуют какие-то сложные комбинации своих соотношений. Различие этих комбинаций зависит от большей или меньшей устойчивости связей ато­мов друг с другом, а она в свою очередь зависит от характера их связей.

Характер связи атомов не имеет никакого значения для сферы истинного, им все равно, где находиться и в каком соседстве. Но на поверхности явле­ний, в области чувственного восприятия разные комбинации атомов и пусто­ты кажутся разными вещами. Атомисты продумали механизм, посредством которого формируется кажущееся - специфические черты чувственно вос­принимаемых вещей. Разнообразие сложных тел и их специфическая чувст­венно воспринимаемая определенность обусловлена тремя моментами: мно­гообразием форм атомов, участвующих в комбинации, порядком сцепления и положением, в котором они находятся в данной комбинации. Изменение хотя бы одного из трех моментов ведет к изменению вещью своего вида.

Сцепление определенных атомов в известном порядке и положении вос­принимается на уровне чувственного опыта как возникновение, "рождение" той или иной вещи; напротив, их разъединение кажется чувственному вос­приятию гибелью данной вещи. Тут атомисты спешат успокоить: рождения и смерти, как возникновения из небытия и разрушения в небытие, не существу­ет; смерти нет, потому что нет рождения, и сцепляющиеся атомы не произво­дят ничего нового, как не производят ничего нового случайно смешавшиеся между собой камушки, напоминающие своей внешней связью животное или человека. Сложное образование — это только кажущаяся реальность, обла­дающая самостоятельностью лишь для мнения, по истине же есть только ато­мы и пустота.

В самом деле, новизна могла бы появиться в том случае, если бы эти атомы вдруг разделились, изменившись сами и изменив весь их «набор». Та­кой ход событий атомистами не предусматривался, а различные способы свя­зи атомов друг с другом не создают ничего нового: ведь и количество их ос­талось прежним, и формы своей не утратил ни один из них. Атомы всегда

109 прижаты друг к другу, правда, комбинации их меняются вследствие непре­рывного движения и взаимодействия их друг с другом. Но как бы ни соотно­сились они друг с другом, по истине, кроме них, ничего нет; какая разница может заключаться в том, окажется ли атом «А» справа или слева от атома «Б»? По истине никакой разницы в местоположении атомов нет, поскольку от их внешнего отношения друг к другу в атомах и пустоте ничего не меняется¹.

Следует специально заметить о случайности как том способе, которым характеризуется отношение атомов друг к другу и к построенным из них сложным вещам. По-видимому, апелляция к случайности вовсе не случайна. Как можно предполагать, случайность в указанном контексте является наибо­лее последовательной и наиболее подходящей для описания взаимодействия элементов. Именно случайность в состоянии обеспечить самодостаточный характер атомов, свойственный им как подлинно сущему, в их отношении друг к другу и к сложным вещам. Если между атомами и сложными вещами допустить необходимую и целесообразную связь², то атомы утратят свою са­модостаточность. Случайность, внешний характер отношения со «всем» и равнодушие к нему представляют собой те самые свойства, которые только и позволяли сохранить за атомами статус подлинно сущего. Иначе говоря, слу­чайный характер причинности дедуцирован общей установкой «физического» мышления и связан с необходимостью демонстрировать подлинность и неиз­бежность бытия только атомов, их первичность и самодовление.

Разработки атомистов примечательны с точки зрения функционирования «физического» способа исследования и формирования основных принципов «физической» исследовательской программы. Атомистика интересна не толь­ко своим содержанием, но и назидательным смыслом, выявляющим как успе­хи, так и методологические недостатки теории. Это учение больше других

¹ В связи с этим уместно вспомнить совершенно напрасный упрек, адресованный Демокриту Алексан­дром Афродисийским. Он заметил, что признание существования пустоты атомистом находится в проти­воречии с его (Демокрита) убеждением в том, что никакая вещь не может возникнуть из ничего (См.: Лурье С.Я. Демокрит, с. 266, п. 262.)- И здесь в основе упрека лежит не принятие во внимание различия логической и физической линий рассуждений Демокрита.

В.Ф. Асмус так описывает отношение атомистов к случайности: «Демокрит отрицает случайность не в том смысле, в каком он ее признает. Случайность он отрицает только в смысле беспричинности. В то же время Демокрит признает случайность в смысле отрицания какой бы то ни было целесообразности в природе» {Асмус В. Ф. Античная философия. М., 1976. С. 147).

no

«физических» доктрин способствовало становлению указанной программы благодаря абстрактности избранного ими принципа и в силу своей объектив­ной последовательности. Атомистика - это как раз тот случай, когда чем по­следовательней теория, тем выше её ценность, потому что оказывается, что только при наиболее последовательной реализации какого-то принципа он теряет свое правдоподобие и становится очевидной его ошибочность.

Для изучения «физической» исследовательской программы учение Лев-киппа и Демокрита интересно настолько, насколько успешно ему удалось реализовать атомистический принцип и реализовать его в сфере видимости. Ведь они уверяли, что имеют теоретические принципы, которые в состоянии адекватно описать кажущееся. Неудачи атомистики наиболее эффектно могут быть продемонстрированы на примере учения о душе, точнее, в той сфере, которая не существует без психических переживаний.

Атомистический принцип интересен в методологическом плане именно тем, что в нём вещество представлено абстрактно, в чистом виде, совершенно лишенным того, что не является веществом. Благодаря этому последователь­ное и непротиворечивое выведение из него чего-то невещественного, напри­мер, живого или психического, оказывается невозможным. В силу этой чис­тоты исходного принципа все его недостатки делаются легко заметными.

Атомисты строго и точно реализовали содержание тезиса «все есть од­но», и показали, что кроме «одного» - атомов и пустоты, призванной сыграть роль «сгущения» и «разрежения» «старших физиков» - нет ничего. Открытое элейцами отвлеченное мышление постепенно и неспешно делало свое дело: если элеаты, найдя такое мышление, отличили его от всего телесного и чув­ственно воспринимаемого, то атомисты продвинулись дальше и отличили телесное от психического (вкусы, запахи, и т.п., в чем нам открывается каче­ственная определенность вещей). Элеаты создали абстракцию мышления и после этого не смогли найти единства между мыслью и чувственно воспри­нимаемой реальностью. Атомисты в свою очередь выработали строгую и точную абстракцию телесности, из которой удалено все, что не является те-

Ill

лом, и после этого не смогли последовательно, без «скачков» (по законам ло­гики) вывести то, что имеет место в чувственном опыте.

Содержание ощущений атомисты нашли возможным объяснить с помо­щью форм, порядка и положения атомов. К примеру, ощущение белого цвета возникает у нас, как уверяют атомисты, в результате падения света на по­верхность, состоящую из довольно ровных и несколько плосковатых атомов, которые соединены между собой так, что они не отбрасывают друг на друга тени. Ощущение же черного цвета, наоборот, появляется в том случае, если луч света падает на поверхность, состоящую из неровных, шероховатых и т. п. атомов, каждый из которых отбрасывает тень на соседние атомы. Отсутст­вие тени в одном случае и ее наличие в другом воспринимается нами субъек-

1 О

тивно как белое и черное . Цвета как такового вне восприятия не существует .

Одним из факторов, подтверждающих субъективную природу качест­венных характеристик, Демокрит считал относительность последних. Ведь не всем живым существам представляется одно и то же, но то, что одним сладко, другим горько, третьим кисло, а четвертым едко и т. д.³.

Субъективизация качеств вызвала нарекания со стороны оппонентов Де­мокрита, часто справедливые. Теофраст, например, увидел противоречие в том, что Демокрит подчеркивал субъективность качеств и одновременно на­стаивал на том, что эти качества определяются формой, весом, размером и т. п. характеристиками атомов, которые совсем не субъективны, а вполне объ­ективны и составляют сферу истины; если ощущения и в самом деле опреде­ляются формой и прочими объективно-истинными параметрами атомов, то и ощущения должны считаться объективными и истинными⁴. Никаких основа-

¹ См.: Лурье С.Я. Демокрит, п. 481 и ел.

~ Примерно так же обстоит дело и с описанием природы вкуса. Появление сладкого вкуса связано с по­паданием на рецепторы пищи, состоящей из таких атомов, которые имеют шарообразную форму и не слишком мелкие размеры, благодаря чему атомы проникают всюду без насилия (См. там же, п. 496). Острый вкус определяется угловатой формой атомов, имеющих мелкие размеры и т. п. (См. там же). Са­ми же по себе предметы не сладкие и не горькие. Все свойства предметов, кроме тяжести и той или иной степени проницаемости, чисто субъективного происхождения и существуют только в воспринимающем существе: сладкое только считается таким, горькое только считается таким, теплое только считается та­ким, холодное только считается таким, цвет только считается таким, по истине же существуют лишь атомы и пустота (См. там же, п. 55).

³ См. там же, п. 71.

⁴ См. там же, п. 71. Этим путем пошел один из последователей Демокрита - софист Протагор, позиция которого сформировалось в результате того, что он распространил принцип атомизма на сферу видимо-

112 ний для образования сферы субъективного в учении Демокрита нет. Кажи­мость как-то существует, а как она формируется не ясно, по крайней мере, не с помощью атомов.

Всякий раз при конкретной попытке синтезировать из примитивных форм вещества психические состояния (другими словами: из физики и фи­зиологии - психику) обнаруживается принципиальная невыводимость по­следних¹; поэтому Демокрит в действительности ничего не доказывает и ни­чего не объясняет, но создает лишь видимость того и другого. Ему удается сохранить видимость объяснения и доказательности в своих построениях только благодаря тому, что он сознательно (или неосознанно) стремится не замечать ни к чему не сводимого своеобразия психики, и молчаливо предпо­сылает своим рассуждениям то, что должно быть показано как результат этих самых рассуждений. Как ни старался Демокрит уйти от количественно-качественного скачка, сделать во всей полноте ему этого не удалось. Не ис­пользуя данный метод непосредственно и открыто, он употреблял его опо­средствованно и скрыто.

Взять, к примеру, его описание процессов ощущения. Чем, какой своей стороной, какими свойствами бездушный атом в состоянии произвести ощу­щение? Где, в какой части атома ощущение сосредоточено? Может ли на роль такого производителя и «переживателя» ощущений (или мыслей) претендо­вать какой-либо шарообразный атом? Но он неделим, лишен внутренней структуры, ничего в себя не впускает, неспособен к изменениям, безжизнен и не может воспринимать. В лучшем случае он способен к пространственным перемещениям и механическому взаимодействию с другими атомами. Каж­дый атом, взятый отдельно и сам по себе, не есть мысль, не есть психика, не есть ощущение ни своей бескачественной телесностью, ни своим внешним видом (шарообразность, игольчатость и т.п.), ни своим весом, ни чем бы то

го. Теофраст говорит и еще об одной нелепости — отвергать объективную природу качеств даже тогда, когда всем, воспринимающим одно и то же, оно представляется одинаковым ( См.: Лурье С. Я. Демокрит, п. 71.). Впрочем, эти и другие аргументы, какими бы меткими и остроумными они ни казались, не дости­гают цели, поскольку акцентируют внимание на частностях и не выходят вполне за пределы принципов, всецело разделяемых античными мыслителями.

¹ "Порядок на уровне явлений оказывается продуктом хаоса на уровне сущности", - как правильно об этом пишет П.П. Гайденко (Гайденко П.П. Эволюция понятия науки (XVII-XVIII вв.). М., 1987. С.17).

из

ни было иным. Для него всякое отношение является внешним, безразличным и свободным от психических свойств.

Вряд ли Демокрит допускал, что два таких атома, стукнувшись друг о друга, смогли бы произвести психическое переживание, вроде ощущения, по­ложим, удовольствия или страдания: где бы находились эти переживания и что бы их переживало? В атомах? И атомы переживали бы эти состояния? Это невозможно, если исходить из его представления об атоме. Тогда, может быть, они находились между атомами? Едва ли можно считать носителем психических переживаний ту связь, в которой находятся замкнутые в себе атомы: она так же всецело внешняя и безжизненная, как и сами атомы, соз­дающие эту связь своим внешним взаимодействием. Кроме того, по его пред­ставлениям, между атомами, вне их находится только пустота, ибо помимо неё и атомов ничего нет.

Кому же тогда больно и для кого существуют сладкое, кислое? Ответить на этот вопрос в рамках атомистической концепции практически невозможно без грубых натяжек, и, будь Демокрит более последовательным, он не смог бы вообще говорить не только о душе как носителе переживаний, но даже и об ощущении без ощущающего, которое (ощущение) непонятно кому при­надлежит, и непонятно, что собой представляет с точки зрения истины. Лишь "маленькая" непоследовательность, состоящая в эксплуатации метода качест­венно-количественных изменений и в молчаливом предпосылании своим рас­суждениям того, что должно быть результатом этих рассуждений — речь идет в данном случае о предпосылании ощущений, находимых в нашем внут­реннем опыте в готовом виде, — позволяет Демокриту придать своим по­строениям черты правдоподобия и убедительности.

В самом деле, если внимание останавливать на небольшом количестве атомов, то достаточно очевидно, что психическую (качественную) опреде­ленность получить неоткуда¹. Но тут на помощь приходит спасительное ко-

¹ Атомисты отказываются от использования в явной форме и в полной мере метода качественно-количественных изменений. Дело не только в «скачке» и беспричинности, к которой они относились не­гативно, но и в том, что использовать его не позволял понятийный аппарат атомистов. Атомы, во-первых, бескачественны, и их сколько не «сгущай», никакого качества без перепрыгивания через не­сущее, не получишь; а во-вторых, атомы не могут количественно изменяться в силу собственной неде-

114 личество: «Да, один или немного атомов не могут произвести мысли или ощущения, но огромное множество взаимодействующих друг с другом ато­мов, объединенных в сложную систему, производят и мысль, и ощущения». В исполнении Теофраста эта мысль передается следующим образом: «То, что собрано воедино,» (т.е. количественно сконцентрировано и образует "слож­ную систему") «то производит ощущение в каждом человеке; то же, что рас­сеяно на большом пространстве,» (т.е. количественно рассредоточено и не образует "сложной системы") «не вызывает ощущения...»¹.

На помощь количеству, как уже говорилось, спешит также "маленькая" непоследовательность, состоящая в молчаливом предпосылании своим рас­суждениям того, что должно быть результатом этих рассуждений — речь идет в данном случае о предпосылании ощущений, находимых в нашем внут­реннем опыте в готовом виде. «Скачок» и предпосланность того, что должно стать результатом выведения и доказательства, позволяют Демокриту при­дать своим построениям черты правдоподобия и убедительности.

Такая ошибка делается им не единожды и "применяется" также при опи­сании процесса образования различных качеств из бескачественных атомов. И здесь иллюзия объяснения возникает оттого, что ключевое понятие берется как качественное, а не как состояние бескачественньтх атомов. В приведен­ном выше примере, описывающем природу белого и черного цветов, таким ключевым понятием является "свет". Без него объяснения не состоялось бы. Сам "свет" фигурирует здесь как некое качество, как способность освещать, какой она дана нам именно в ощущениях, а не на уровне атомов; между тем свет должен был бы вначале сам получить объяснение, исходя из формы, по­рядка и положения плотных, не могущих рассеиваться и ничего из себя не из­лучающих (поскольку неделимы) атомов. Легко представить себе, что, не по­лучив при последовательном выведении из специфических свойств атомов

лимости. Вместо «сгущения и разрежения» атомисты апеллируют к «смешению и перемещению». Тем не менее, совсем избежать указанного метода им не удалось, он не в слишком явной форме все-таки при­сутствует в их мышлении. ¹ См. там же, с. 313, п. 441.

115 чувственно воспринимаемых (качественных) характеристик света, описать природу цвета становится практически невозможно.

Недостатков, подобных указанным, много, и все они имеют довольно серьезное значение, поскольку свидетельствуют о том, что Демокрит не смог преодолеть пропасти между миром истины и миром феноменов и не показал-таки механизма, последовательно (без скачков, без допущения возникновения из небытия) объясняющего порождение бескачественными атомами многооб­разия качественных состояний¹. На уровне кажущегося психическое (чувст­венно воспринимаемое) признается атомистами существующим; в сфере же истины' психического нет, там только атомы и пустота. Атомисты должны были объяснить (вывести без «скачков», без неясности, без чудес) появления «кажущегося» (психического), но не смогли этого сделать - не смогли пока­зать, каким образом истинное (объективное), не имеющее в себе ничего мни­мого (субъективного), становится мнимым, неживое, в котором нет ничего живого, превращается в живое, физическое, не содержащее в себе ничего психического, делается психическим, а внешнее, в котором нет даже намека на внутреннее, оказывается внутренним.

Отсутствие перехода от мира истины к миру мнения прочно замыкает человека именно в последнем — в мире непосредственных мнимых пережи­ваний: ведь если нет теоретического способа перейти от истины (атомы и пустота) к мнению (психические переживания и мысль), то точно так же нет возможности совершить переход в обратном направлении. Атомы и пустота человеку непосредственно не даны (в отличие от психических переживаний).

0 них мы можем заключать только опосредствованно, т.е. опираясь на ощу­ щения и мышление. Поэтому всякое суждение, притязающее выйти за преде­ лы ощущений в область истины, справедливо может рассматриваться как со­ мнительное, по крайней мере, недостоверное. И нельзя с уверенностью за­ ключить, что такое-то ощущение есть результат работы таких-то атомов, причем, этого нельзя делать до тех пор, пока исследование не покинет весьма

¹ Как справедливо подчеркивает П.П. Гайденко, «последовательно проводимое разделение бытия мира, как он существует объективно, и мира субъективного, каким является чувственный мир ... существенная черта программы атомистов» (Гайденко П.П. Эволюция понятия науки: Становление и развитие первых научных программ, с. 98).

116

зыбкие позиции соответствия событий на психическом и физическом уров­нях, и не займет позиции причинной зависимости одних от других. Иначе го­воря, тот исследователь, который довольствуется констатацией некоего соот­ветствия между явлениями психического и физического порядков (например, фиксирует, что изменение одного ведет к изменению другого), все ещё не вы­ходит за пределы мнения (видимости); для того, чтобы покинуть область ви­димости в отношениях психического и физического, необходимо установить между ними причинную связь, необходимо показать, как, посредством какого «механизма» одно переходит в другое, буквально становится другим. Если же в объяснении отношений между причиной и следствием появляется нару­шающий непрерывность возникновения «скачок» чего-то из его небытия, то само объяснение утрачивает статус истинного и обретает положение мнимо­го, каким бы убедительным оно ни казалось.

Это обстоятельство не могло не оказать обратного, негативного влияния на атомизм, и прежде всего на теорию познания, которая представляла собой проекцию атомистического принципа в область познавательных отношений, а поэтому все ее достоинства и недостатки могут быть поняты только в связи с достоинствами и недостатками их физической доктрины. По мере обнаруже­ния сложных моментов в физической части учения менялась и гносеология. По крайней мере, некоторые, сделанные самими атомистами оценки и сужде­ния, касающиеся природы и возможностей нашего познания, столь различны и несогласованны между собой, что их разумно отнести к разным этапам в эволюции взглядов Левкиппа и Демокрита и иначе, как развитием осознания внутренних проблем самой атомистики, определить нельзя.

Атомисты стремились отличить мышление от ощущений и в функциях, и по целям (возможно, это ранняя их позиция), но рано или поздно должно бы­ло выясниться, что различаются они между собой только в сфере феноменов, а на уровне истины они тождественны, ибо здесь нет ничего, кроме атомов и пустоты; мышление не в меньшей степени, чем ощущение, должно рассмат­риваться как результат взаимодействия тех же самых шарообразных атомов. И со временем Демокриту всё труднее становилось сопротивляться неизбеж-

\

117 ному выводу из своей «физики», согласно которому ум и душа (мышление и ощущение) есть одно и то же. Об этом свидетельствуют многие¹, а Аристо­тель делает из такого отождествления вывод, что, по Демокриту, истина (предмет ума) и феномены (предмет ощущений) — одно и то же .

Сфера истины непосредственно человеку не дана, в отличие от чувст­венных переживаний, к этой сфере, полагали атомисты, можно пробраться только опосредствованно, активизируя мышление. Последнее, однако, не принадлежит к сфере истинного, поскольку не является ни атомом, ни пусто­той; напротив, по своему возникновению и по принадлежности к сфере мне­ния оно ничем не отличается от чувственного восприятия. От признания та­кого рода мысль может развиваться по крайней мере двумя путями: напри­мер, она может породить предположение, согласно которому ум и мышление, будучи укорененными в области кажущегося (отличного от атомов и пусто­ты), могут производить лишь мнимое, неистинное; и если они производят представление об атомах и пустоте, то и к этим представлениям должно отно­ситься не более чем к тому, что только кажется. Из вышеозначенного призна­ния можно также заключить, что раз ум и мышление феноменальны, а не ис­тинны, то оказывается, что в распоряжении человека нет такого средства, с помощью которого он мог бы выйти за пределы явлений. Даже если феноме­нальная гипотеза об атомах и пустоте угадывает то, как на самом деле орга­низована сфера истинного, выйти за пределы феноменального и проверить, что такое истина, просто нечем.

Такое бессилие ума проникнуть в мир истины, если и не должно было с необходимостью привести к отождествлению истины и феноменов, как об этом говорит Аристотель, то, по крайней мере, способствовало появлению у Демокрита некоторых сомнений в способности человека знать истину. По­этому-то и говорит Демокрит, что ничего мы отчетливо не знаем, каково оно

См. там же, п. 67—74. ² До сих пор остается неясным (и вряд ли это может быть когда-либо разрешено окончательно), полагал ли Демокрит, что явления заключают в себе нечто подлинное (в том смысле, что за явлениями, по ту их сторону находится истинное), или же он отождествлял явление и истинное, как подчеркивает Аристо­тель.

118 по истине: истина лежит в пучине (в бездонном колодце)¹. Бездну же исчер­пать невозможно².

В контексте этих сомнений вполне понятным выглядит утверждение (приписываемое, впрочем, прежде всего Сократу): "Я одно лишь знаю, что я ничего не знаю"³. Даже если это утверждение приписывается Демокриту по ошибке⁴, все же дух позднего мироощущения Демокрита передан им доста­точно точно. Вероятно, элементы легкого скептицизма не были чем-то не­ожиданным в рамках атомизма и усиливались по мере продумывания его ос­новных принципов; а один из последователей Демокрита — небезызвестный Метродор — сформулирует одно из центральных положений своей доктрины так: "Никто из нас ничего не знает, не знаем мы даже и того, знаем ли мы о чем-нибудь или не знаем"⁵. Да и преемственность философов показывает, что скептики прежде всего были последователями Демокрита.

Итак, можно констатировать, что атомисты последовательно реализова­ли методологические требования отвлеченного мышления, обнаруженного элейской школой. В отличие от Эмпедокла и Анаксагора, отождествивших физическое и психическое (качественное), они обособили эти сферы, «очи­стили» их от примеси друг друга. Атомисты поступили с веществом анало­гично тому, что сделали с мыслью элеаты: как последние освободили от чув­ственно воспринимаемого содержания мысль, найдя в ней после этого чисто логические свойства, так первые освободили от чувственно воспринимаемого содержания тело, обнаружив в нем чисто физические, т.е. количественные, характеристики. Атом, с их точки зрения, бескачествен, т.е. свободен от при­знаков психического, не имеет вкуса, запаха, цвета и т.п. свойств. За вычетом из атома психических параметров, в нем остаются лишь количественные:

¹ См.: Лурье С. Я. Демокрит, п. 51.

² Не будучи в состоянии в каждом конкретном случае установить зависимость между ощущениями и параметрами атомов, Демокрит заключал, что либо ни одно ощущение не соответствует истине, либо связь их нам не ясна (См. там же, п. 52). Мы не знаем, какой по истине является каждая вещь, но не зна­ ем также, какой она не является (См. там же, п. 55). Ничего непреложного мы не воспринимаем, но лишь нечто изменяющееся в зависимости от того, как организовано наше тело, и от того, что к нему притекает в виде образов (См. там же).

³ См. там же, п. 63.

⁴ Дильс рассматривает приписывание данного изречения Демокриту как фальсификацию, что совсем не обязательно.

⁵ См.: Лурье С. Я. Демокрит, п. 63.

119 единичность, вес, размер, количество и величина неровностей его поверхно­сти, выпуклостей, зазубрин и т.п.

В результате перенесения на физическое логических форм мышления обособилась и выделилась в самостоятельную не только сфера «чистых тел», но сама собой выделилась и обособилась также и третья область - область качественных параметров (психического, «чистой души»), прежде неотличи­мая от тел и несамостоятельная по отношению к ним. Атомисты доделали аналитическую работу элеатов и окончательно разрушили первоначальный синкретизм «телесного». Если элеаты из одушевленного мыслящего тела вы­делили в самостоятельную область чистую мысль, то атомисты разложили одушевленное тело на бестелесную мнимую душу (качества, существующие лишь во мнении) и на бездушное тело. При этом нужно отметить, что бесте­лесность у них понималась только негативно, как такое бытие, которого нет, как то, что хоть и переживается, но чего на самом деле нет, т.е. как кажи­мость, как всего лишь мнение.

Благодаря выявлению точного содержания «физического» (понимаемого как количественная реальность), последовательное и непротиворечивое (без «скачка») выведение из него чего-то неколичественного - качественно опре­деленного ощущения, либо свободного от количественных и качественных характеристик бестелесного логического мышления - оказывается невозмож­ным. В силу чистоты исходного принципа все его недостатки делаются легко заметными и этим он интересен в методологическом плане.

Для атомистов по истине существуют только абстрактные тела. Нет жиз­ни, нет души; душевные переживания образуют область кажущегося, они есть функции тел, продукты внешнего взаимодействия внешних друг по отноше­нию к другу атомов.

В действительности, из атомов и пустоты получить сферу качественной определенности оказалось невозможно: она не равна ни атомам, ни пустоте самим по себе; она не равна их единству, поскольку действительного единст­ва между ними нет, они изолированы друг от друга и лишь внешним образом соприкасаются. Атомистам не из чего построить кажущееся. По этой же при-

120 чине - что существуют только абстрактные тела и их отсутствие - Демокрит пришел если не к скептицизму, то по крайней мере к неуверенности в воз­можности успеха в деле достижения истины¹.

Демокритово учение о душе с максимальной силой обнаруживает весьма слабую объяснительную способность не только атомистического принципа, но и общей для «физиков» методологической аналитико-редукционистской установки, в соответствии с которой греки стремились душу - реальность внутреннюю, субъектную — представить как нечто внешнее, как продукт раз­ложения, как только объект. Демокриту лучше других удалось высветить это слабое место в методологии потому, что выбранное им начало (атом) с мак­симальной силой концентрирует в себе чисто объективные характеристики: оно представляет собой объект в чистом виде, объект по преимуществу, абст­ракцию объекта, в нем нет ничего внутреннего, ничего субъективного.

Демокрит яснее иных философов понял, что душевные переживания су­ществуют только в субъективном восприятии, или во мнении, если пользо­ваться его терминологией, и здесь нельзя не усмотреть его правоты и пре­имущества перед остальными. При этом Демокрит не мог допустить само­стоятельного существования психеи (как она видится изнутри — в интрос­пекции, а не извне —■ при внешнем наблюдении) и стремился растворить ее в объектности, описав субъективные переживания на таком языке, который пригоден только для описания объекта.

Недостатков, подобных указанным выше, у атомистов много, и все они имеют довольно серьезное значение, поскольку свидетельствуют о том, что Демокрит не смог преодолеть пропасти (пустоты, небытия) между миром ис­тины и миром феноменов². Он не показал того механизма, который последо­вательно (без скачков, без допущения возникновения из ничто, без неясности)

¹ Это, как можно предполагать, связано с тем, что ни ощущения, ни мышление не имеют непрерывных непосредственных связей со сферой истины. Мышление, не будучи ни атомами, ни пустотой, не имеет нрава вести повествование об атомах и о пустоте. Оно может претендовать на описание только кажуще­ гося. Его сомнения в возможности познания истины можно трактовать таким образом, что, двигаясь ато­ мистическим путем, «физика» не смогла обнаружить предметную область для отвлеченного мышления. Последнее так и осталось беспредметным, а сфера «истины» - без адекватного ей способа её постиже­ ния. Очевидно, что атомистика оказалась несостоятельной для решения задачи, выдвинутой элейской школой.

² О непоследовательности Демокрита в сфере этических представлений см.: Гусейнов А.А. Этика Демок­ рита // Вестн. МГУ. Сер. 7. Философия. 1986 № 2. С.77.

121 мог бы объяснить, каким образом объективное становится субъективным, неживое превращается в живое, физическое делается психическим, а внешнее оказывается внутренним. Невозможность выведения психического из физи­ческого, свидетельствует о слабости объяснительной способности атомисти­ческого принципа; в свою очередь последняя указывает на ошибочность тео-ретико-методологичекого допущения, согласно которому истинной является именно физическая реальность, а психическое несамостоятельно и может быть понято как функция физического. Ясность и одновременно несостоя­тельность атомитстических теоретических понятий делает также очевидной весьма скромные эвристические возможности метода качественно-количественных изменений.

§ 5. Квалитативная редукция Эмпедокла После элеатов перед «физиками» тогда стояла одна общая для всех зада­ча — найти предметную область для отвлеченного мышления. Полезно еще раз отметить, что Эмпедокл¹, как, впрочем, и другие «физики», никаких «мысленных вещей» не знал и потому считал возможным найти применение определениям «истины» в вещественной сфере. Очевидно также, что застав­лять чувственно воспринимаемые макро-вещи функционировать по нормам логического мышления чревато апориями, свидетельствующими о сохране­нии отчужденности между мыслью и чувственным опытом. Логика поиска сама подсказывает, что за пределы макро-опыта следовало бы выйти и оста­новить свое внимание на той сфере телесного, которая остается за вычетом из неё явлений макро-опыта. Остается же после такой процедуры область эле­ментов, из которых составляются чувственно воспринимаемые макротела.

Поскольку сферы элементов и макро-вещей связаны друг с другом гене­тически, имелась надежда, что, если описать эту генетическую связь, при-

¹ «Смесь философа, пророка, человека науки и шарлатана, уже встречавшаяся нами в лице Пифагора, нашла свое весьма полное воплощение в Эмпедокле», - говорит о нем Б. Рассел {Рассел Б. История за­падной философии. Кн. I. М., 2000. С. 64). Совсем иначе об Эмпедокле высказывается И.И. Гарин: «Фи­лософ, поэт, чудотворец, ведун, жрец, маг, ритор, религиозный реформатор, политик, исцелитель, инже­нер, филантроп, идеалист, утопист, запоздавший орфик, "загадочнейший из философов античности", "иерофант мироздания", "ходатай по делам спасения и веры", "хранитель древнейшей жреческой мудро­сти", "поэтичнейший из философов и философичнейший из поэтов"» {Гарин И. И. Пророки и поэты. М.: ТЕРРЛ, 1995. С. 203.).

122 держиваясь норм отвлеченного мышления, то тем самым будет ликвидирован губительный для «истины» параллелизм между мнением и знанием, и между ними обнаружатся общие моменты. Любая теория, имеющая своей целью та­кое объединение, неизбежно должна была конструировать компромиссные положения между элейской «истинной» и традиционными «физическими» «мнениями смертных». Компромисс выражался в том, что в область «исти­ны» нужно было впустить чуть-чуть «мнения», а «мнение» сделать чуть-чуть «истинным», разбавить их друг другом. Минимум требований к новым теоре­тическим позициям состоял в том, чтобы в пределы «истины» ввести множе­ственность, движение, возникновение и гибель, не нарушая при этом один из основных принципов элейского мышления, согласно которому невозможно, чтобы что-то возникло из своего полного небытия¹. Нужно было «мнимые» состояния (многое, движение, возникновение и гибель) в максимально воз­можной степени сблизить с логическими формами мысли - сделать их непро-тиворечащим друг другу, а мышление сохранить непротиворечащим себе. Это общая задача для всех «младших физиков». Эмпедокл принялся решать её иначе, нежели атомисты, хотя между ними имелись и черты сходства.

Общим для Эмпедокла и атомистов было допущение, согласно которому нечто не возникает из своего небытия. Ясное понимание этого принципа, на­веянное элеатами, подвигло и атомистов, и Эмпедокла стремиться, где это возможно, избегать использования метода качественно-количественных из­менений. Хотя в учении Эмпедокла (и у атомистов тоже) имеются следы это­го метода (полностью от него не удалось избавиться ни одному из «физи­ков»), однако последний здесь применяется в значительно меньшей степени, чем это имело место в до-элейских натурфилософских школах. Вместо при­вычных для «старших физиков» «сгущения» и «разрежения» Эмпедокл, как и атомисты, говорит о «перемещении» и «смешении». Такая замена терминов свидетельствует об изменении в понимании природы того процесса, посред-

Напомним, что именно возникновение и гибель суть те состояния, которыми, по представлениям «старших физиков» кажущиеся вещи отличаются от первотела, и что Парменид сделал центральным пунктом своих размышлений именно невозможность перехода от «есть» к «не есть», и обратно.

123 ством которого элементы преобразуются в отдельные чувственно восприни­маемые макротела.

Что касается различия между указанными направлениями «младших фи­зиков», то оно связано, по крайней мере, с двумя моментами. Во-первых, Эм­педокл допускал качественную определенность первоначал в противополож­ность бескачественности элементов у атомистов. Не беремся предполагать, повлияла ли в этой части на взгляды Эмпедокла своим негативным примером атомистика¹. Как бы там ни было, Эмпедокл исходил из допущения изна­чального психо-физического единства, даже тождества. Он полагал, что телу естественно иметь качественные характеристики, т.е. те, которые мы воспри­нимаем нашими психическими способностями. По крайней мере, Эмпедокл был избавлен от необходимости эти характеристики откуда-то добывать и хо­тя бы этим оградил себя от опасности получить что-то из его небытия.

Во-вторых, Эмпедокл и шедший за ним Анаксагор предполагали беспре­дельную делимость начал. И здесь довольно трудно достоверно определить, чем руководствовался Эмпедокл в большей мере, избирая именно такую мо­дель устройства элементов - желанием ли не противоречить математике, оп­понированием ли Зенону или Левкиппу, либо иными мотивами. Остается предположить равновероятность любых из указанных мотивов, даже, воз­можно, всех их вместе взятых, и отталкиваться от того, что собой в исходном пункте представляла позиция Эмпедокла.

Одно и многое, соответствующие истине и мнению в элейской школе, у Эмпедокла уже не просто следствия двух разных путей познания одной и той же реальности, а два момента, или цикла, самой этой реальности. Тем самым он уже ввел множественность в сферу истины, как необходимый её момент, наподобие того, как это сделал Гераклит. Остается только ждать и наблюдать

¹ Речь идет о том, что атомистика столкнулась с некоторыми проблемами при получении из бескачест­венных атомов качественно определенных явлений чувственно воспринимаемого опыта: их оказалось невозможно получить, не допуская «скачка» мысли от небытия некоего качества к его бытию. При жела­нии такое влияние атомистов на Эмпедокла можно легко смоделировать, но вопрос в том, было ли оно на самом деле, если и сам Демокрит, философствовавший значительно позже Эмпедокла, далеко не сразу обнаружил трудности в своем учении. Мог ли Эмпедокл, раньше самих атомистов, знавших свое учение «изнутри», понять их проблемы и именно в силу этого сознательно избрать иной путь развития своего мышления? Такое предположение кажется маловероятным, если учесть то обстоятельство, что сам Эм­педокл в своем учении не смог рассмотреть аналогичных проблем и попал в почти такое же положение, в каком находились и атомисты.

124 за тем, какой из моментов - многое или одно — возьмет верх над другим в по­строениях Эмпедокла. Элементами, т. е. всеобщей материальной основой все­го сущего, он считал так называемые «корни» вещей, которые пребывают в двух состояниях — «одного» и «многого». «Одно», названное Эмпедокл ом Сфайросом (шаром), уподоблено им Парменидову «одному» и включает в се­бя многие характеристики последнего, с небольшими, правда, ограничения­ми. Оно представлялось Эмпедоклу однородным вещественным массивом, особым бескачественным телом , равным самому себе, бесконечным , не со­держащим в себе пустоты³ и избыточности⁴, неподвижным; этот Сфайрос, по мысли Эмпедокла, являлся умозрительной реальностью⁵, совершенно недос­тупной для грубого чувственного восприятия. Эмпедокл считал его истинным богом, для которого его пребывание в равном себе состоянии выражалось в «наслаждении радостным одиночеством» .

Второе состояние, в котором пребывают элементы, определяется как «многое» и представляет собой реальное множество стихий: земли, огня, во­ды и воздуха. Эти стихии появляются из Сфайроса путем обособления, а вме­сте с ними появляются и новые определения — множественности и качест­венной определенности. Появление множественности и качественности из единого тела еще не означало, по мысли Эмпедокла, допущения того, что не­что возникло из своего небытия; он полагал, что эти четыре элемента с при­сущей каждому из них качественной определенностью присутствуют уже и в едином теле, правда, размеры их столь незначительны (попросту — бесконеч­но малы), что при любой зоркости аппарата наблюдения они в их специфиче­ской качественности не будут усмотрены. Ни одна стихия не может утратить своего специфического качества; для нее потеря качества равносильна потере

Равномерность сущего означала отсутствие в нем пустоты и избытка. Бескачественность в Сфайросе была следствием такого смешения четырех стихий — земли, воды, огня и воздуха, в каком они качест­венно нейтрализуют друг друга и ни один элемент этой смеси не преобладает над другим и не окрашива­ет всю смесь в тона данной стихии. " См.: Фрагменты..., с. 351, п. 95.

³ В одном, едином беспредельном теле пустоты не может быть, поскольку нет того места, где не присут­ ствовало бы первотело.

⁴ См. там же, с. 351, п. 96.

⁵ См. там же, с. 350, п. 82.

⁶ См.: там же, с. 351, п. 92.

125 самой вещественности. Каждая стихия однородна в границах своего качества, непрерывна, лишена в себе источника движения.

Эмпедокл считал, что и Сфайрос, и стихии обладают способностью вос­приятия. Значит, они не только являются носителями качественной опреде­ленности, но и в состоянии её переживать. Чем бы ни руководствовался Эм­педокл, делая такое предположение, он, несомненно, несколько облегчил себе непрерывный, без «скачков», переход от элементарного уровня к уровню сложных тел, из которых многие располагают способностями психических переживаний. По причине своей специфичности стихии могут воспринимать лишь себе подобное (огонь воспринимается огнем, вода — водой и т.д.), и не могут отличное от себя.

Пропорции, природа которых определяется числом (пифагорейский мо­тив), лежат в основе специфических особенностей различных, чувственно воспринимаемых предметов. Например, специфические свойства мяса рож­даются из четырех элементов, смешанных в равной пропорции; жилы возни­кают из смешения огня и земли с двумя частями воды, а кости — из двух час­тей воды, двух частей земли и четырех частей огня и т. д.¹

Смешиваясь Любовью, эти элементы как бы «порождают» то или иное конкретное образование, а, разъединяясь Ненавистью, как бы приводят его к «гибели». Слова «рождение» и «гибель» принято, с точки зрения Эмпедокла, традицией употреблять по отношению к смешению и разъединению элемен­тов, и Эмпедокл тоже следует этой традиции². На самом же деле нет никакой смерти и никакого рождения, но есть лишь смешение и разъединение элемен­тов. «Гибель» и «Рождение» — это продукт неправильного словоупотребле­ния и ничего реального эти слова не отражают (обычай, условность)³.

¹ См. там же, с. 380, п. 460.

* "Всякий раз, когда люди заприметят, что [элементы] смешались

в облике человека,

Или же в виде породы диких зверей, или в облике древес,

Или в облике птиц, тогда они говорят: "Это родилось".

Когда же они разделятся, то называют это "злосчастной смертью".

Так принято, и я тоже следую обычаю".

(См.: Фрагменты..., с. 347, п. 56.)

³ "...Изо всех смертных вещей ни у одной нет ни рождения (фй<л<;)

Ни какой бы то ни было кончины от проклятой смерти,

Л есть лишь смешение и разделение смешанных [элементов],

126

Причина неправильности (а неправильность представляет собой обозна­чение того, чего нет, как то, что есть; это и составляет содержание мнения) усматривалась Эмпедоклом в слабости наших ощущений и (вслед за Парме-нидом) в том, что речь наша опирается главным образом на ощущения, а не на мышление. Слабость наших ощущений выражается в том, что им недос­тупна ни мега-реальность (Целое, "Все"), ни микро-реальность, из которой состоят макротела. Ощущения не могут, наблюдая за макротелами, распо­знать их микросоставляющее, т. е. элементы. В чувственном восприятии мы имеем дело только с поверхностью явлений, в свою очередь сама эта поверх­ность обусловлена слабостью ощущений. Только на этом уровне мы фикси­руем рождение (появление того, чего раньше в принципе не было, т. е. из не­сущего) и гибель (полное, абсолютное исчезновение в не-сущем). Чувственно воспринимаемые тела (макротела) являются результатом взаимодействия микроэлементов, но самих элементов и их взаимодействия мы не видим. Мы наблюдаем только появление результата, но не воспринимаем причин, и нам может показаться, что результат (макротело) появляется из не-сущего. Обла­дай мы более острой чувственностью, можно было бы видеть, что ничего, кроме микрореальности, не существует. Нам только кажется, что чувственно воспринимаемые тела обладают самостоятельностью, что они носители своих состояний и деятельности; нам только кажется, что в своей сложности они представляют какое-то самостоятельное единство.

Чтобы избежать допущения не-сущего при описании важнейших функ­ций природы — рождения и смерти — Эмпедокл принял предположение, что единственными главными действующими «лицами» всегда и во всем являют­ся только элементы, какую бы комбинацию они не производили. Они носите­ли ощущений, точнее, сами чувствилища, они все претерпевают и восприни­мают. То, что существует помимо них, хоть и обладает реальностью, но толь­ко как производное, несамостоятельное. В этом случае ничего принципиально

Люди же называют это "рождением"". (См.: Фрагменты..., с. 346, п. 53.)

127 нового возникнуть не может (из не-сущего), ведь нельзя же назвать принци­пиальной новизной простое смешение имеющихся элементов¹.

Данные нашего чувственного восприятия закрепляются в речи. А наши ощущения в силу немощи своей лжесвидетельствуют о не-сущем, что сразу же находит воплощение в речи. Некоторые же объекты (в том числе и не­сущее) человек не может воспринимать непосредственно, но как бы видит их сквозь призму значения слова, и если значение слова неправильно, то он «ви­дит» неправильно. Речь принуждает человека видеть определенным образом, она корректирует его восприятие.

Зафиксированное в речи значение слова делается, в свою очередь, осно­ванием для нашего мышления, и если значение слова неверное (например, оно тщится выразить то, чего нет, как то, что есть), то и мышление наше тоже будет неверным. Следствием такого мышления будут ложные теории, описы­вающие то, чего нет. Поэтому Эмпедокл, видимо, далекий от мысли полно­стью устранить мнение (для этого потребовалось бы изменить нашу чувст­венность), все же надеялся заметно сузить его сферу, вытеснив, по крайней мере, из языка; а, удалив обман и расчистив значения слов, он полагал уп­разднить почву для неверных теорий.

Эмпедокл как будто видит свою задачу в возможно более полном «рас­творении» мнения в истине так, чтобы осталась (в теории) только одна исти­на; тем самым удалось бы разрешить конфликт истины и мнения в пользу ис­тины. Только истина соответствует действительному положению дел, мнение же есть не более, чем мираж, кажимость. Эмпедокл относится к мнению на­столько мягко, что, по замечанию Плутарха, даже и не думает вступать в противоречие с явлениями (как это выходило у элеатов), он «не выходит даже за границы обычного словоупотребления, но, лишь устранив обман, иска-

¹ В данном месте учения наиболее заметна неявная работа «физической» исследовательской установки. Эмпедокл решает свои теоретические проблемы, напрямую не связанные с гносеологическими установ­ками, но рассуждает при этом так, что не заметить их влияние на мотивацию мыслителя невозможно. Аналогично тому, как атомисты признали началами предельные продукты распада, так поступил и Эм­педокл, вероятно, наиболее отчетливо проговорив допущение, имеющее место у всех «младших физи­ков», и состоящее в отождествлении рождения и разложения (смерти), придав им при этом статус кажу­щегося. В самом общем виде перед нами оказывается достаточно сознательно сформулированное одно из основных положений «физической» исследовательской программы.

128 жающий предметы, снова возвращает именам их обычное значение»¹. Он со­глашается, иначе говоря, даже на то, чтобы использовать обычные слова, за­ботясь только о том, чтобы наполнить эти слова таким теоретическим содер­жанием, в котором не было бы места ни не-сущему, ни «скачкам» от него к сущему и обратно. Если в чувственном опыте мнение (рождение и гибель в собственном смысле слова) является непреложным, очевидным фактом, то в рамках теории, будучи интерпретировано в духе истины, оно нивелируется и превращается в недоразумение, имеющее своим происхождением слабые раз­решающие способности нашей чувственности².

Построения Эмпедокла нельзя назвать безупречными и с точки зрения той цели, которая перед ним ставилась, и в плане их соответствия фактиче­ской стороне действительности. Одна из его важнейших задач состояла в том, чтобы описать в терминах «истины» (непротиворечиво) содержание «мне­ния», т. е. описать существеннейшие процессы природы — возникновение и гибель — без допущения несущего. Нельзя сказать, чтобы он решил данную задачу с успехом. Некоторые несоответствия его выводов его же собствен­ным исходным принципам отмечались уже в древности. Комментируя сооб­ражения Аристотеля, Филопон подчеркивает, что Эмпедокл, с одной сторо­ны, считал элементы неизменными (качественно) и неспособными возникать друг из друга. Однако, с другой стороны, он утверждал, что все элементы ра­но или поздно становятся Одним, что предполагает утрату ими их качествен­ного своеобразия. Два противоположных состояния, помысленные на абсо­лютном языке «истины», ставят исследователя перед дилеммой: или сущест­вует неразложимая качественная определенность каждого из четырех элемен­тов, и тогда не может существовать Одно — бескачественная однородная смесь; или существует такая смесь, но тогда сложно объяснить возникнове­ние качества из бескачественного без допущения не-сущего³. Эмпедокл не дает вразумительного пояснения этой трудности.

¹ См.: Фрагменты..., с. 347, п. 55.

* Стремление к монизму выдает и сама структура поэмы Эмпедокла, где нет разделения на "путь исти­ны" и "путь мнения" и все изложение ведется только с позиций "пути истины" богом (голосом, речью бога). ³ См.: Фрагменты..., с. 350, п. 84.

129

Сложным являлся для Эмпедокла и вопрос о том, как из всего лишь че­тырех качественно определенных видов вещества образуется бесконечное многообразие производных видов качественно определенных предметов, на­пример плоть, кровь и подобное. Ведь при этом неминуемо получается, что плоть и прочее возникают из не-сущего, и Эмпедокл попадает в ловушку, аналогичную зеноновским апориям. Ему в этом случае можно вменить то, что он мясо получает из не-мяса, кость — из не-кости, что равносильно получе­нию некоторого положительного числа в результате сложения нулей. Таким образом, хоть Эмпедокл и сузил сферу «мнения» лишь до моментов возник­новения и гибели, он все же не смог успешно, не впадая в противоречия со своими исходными принципами, решить задачу, поставленную элейской школой.

И в первом, и во втором случае можно говорить о том, что моделирова­ние Эмпедоклом производных состояний из элементарных связано с эксплуа­тацией им метода качественно-количественных изменений. Именно на это указывала критика следующих за Эмпедоклом мыслителей. Несмотря на свое желание описать без допущения не-сущего процесс возникновения и гибели вещей, он не смог его реализовать практически. Конструкция Эмпедокла ока­залась внутренне противоречивой: ее теоретический аппарат пришел в проти­воречие с методологическими установками, что свидетельствовало либо о не­обходимости изменения указанных установок, либо же о необходимости при­вести в соответствие с ними теоретического аппарата.