Сійських 1 польських шовіністичних кіл,

що відмовляли українському народові в праві на національний розвиток²⁶⁴. Вони багато в чому були суголосні статтям М. Чернишевського «Національна безтакт­ність» і «Національна безтолковість». Ра­зом з тим у них відчувається вплив на Костомарова релігійного світогляду (по­треба вивчення в школі священної і цер­ковної історії, повчань отців церкви, ви­ховання учнів у дусі християнської мора­лі), ліберально-буржуазних переконань і політичного консерватизму (підтримка ре­форми 1861 р., виступи проти матеріаліс­тичної філософії, твердження про «від­рубний» характер українського народу по­рівняно з російським, що проявилося у статті «Две русские народности», про ре­лігійний характер української народної поезії тощо).

З літературно-критичних виступів Кос­томарова цього періоду найбільшу увагу привертає рецензія на російський пере­клад «Народних оповідань» Марка Вовч­ка, надрукована в «Современнике» в 1859 р. Відмітною позитивною рисою опо­відань з народного життя Костомаров вважає натуральність, непідробну правди­вість сцен, в яких є щось від манери ан­тичних авторів: «Все непринужденно, все естественно: зто речь народа, но рассказ-чика-народа, не описанная со слов хотя народного человека», який спеціально це робив, «а подмеченная й подслушанная в то время, когда она виражалась неволь-но, не напоказ»²⁶⁵. Критик ставить в за­слугу авторові оповідань показ тяжкого життя народу в кріпосницькій неволі («Та­ким образом, «Народні оповідання» вн-ступают с голосом правдьі й человеколю-бия за слабнх й беззащитнмх»²⁶⁶).

Разом з тим Костомаров (з цензурних міркувань не називаючи кріпаччини) ро­бить зауваження Марку Вовчку, що її твори показують тільки окремі випадки з життя селян-кріпаків, «а не представляют изображение народного бьгга в постоян-ньіх условиях означенного вопроса»²⁶⁷. «Народні оповідання», на його думку, «не

²⁶⁴ Див. детально про це: Бернштейн М. Д. Журнал «Основа» і український літературний процес кінця 50—60-х років XIX ст.

^2Ю Костомаров М. І. Твори.— Т. 2.— С. 394.

^ж Там же.— С. 395.

²⁶⁷ Там же.—С. 396.

коснулись таких сторон зтого предмета (тобто кріпацтва.— М. Я.), которьіе бн ви-текали из его сущности, бьіл бн необхо-димьіми й постоянньши его признаками й тем показьівали неприложимость самого принципе (кріпосництва.— М. Я.) к по-требностям настоящего времени й несов-местимость его как с пользою владельцев, так й с благоденствием земледельческого класса». Однак далі критик виразно пере­водить питання з соціального аспекту ба­чення у площину суто національну, .натя­каючи на принцип демократизму, яким з давніх-давен начебто керувався україн­ський народ²⁶⁸.

Цю досить сувору критику на адресу Марка Вовчка (Костомаров до того ж вважає «Народні оповідання» картинами, що «написань! без притязания на искус-ство») він пом'якшує тезою про свободу творчості письменника і радить їй не зу­пинятися на досягнутому, оскільки худож­нім творам не годиться служити для роз­ваги від неробства, а бути «внражением задушевних мислей современного обще-ства, возбуждать в нас плодоносньїе думн, чистьіе чувства й жажду деятель-ности на добро ближним...»²⁶⁹. Роль су­часного письменника — це роль пророка (тут явне співвіднесення ролі художника з творчою діяльністю Шевченка), який розкривав би «вековне раньї, замазанньїе лицемерием й беспечностью» та вказу­вав би «на животворную купель исцеле-ния» ²⁷°.

В період реакції 70—80-х рр., зокрема появи Енського акту 1876 р., суспільне культурна позиція Костомарова відчутно міняється. Він починає схилятися до дум­ки, що українська мова придатна для від­творення в літературі тільки селянського побуту; для створення «злементарннх на-учннх книг» для самоосвіти народу. Хоч деякі дослідники і пояснюють цю позицію Костомарова тактичними міркуваннями²⁷¹, внаслідок яких вів змушений був приєд­натися до концепції літератури «для до­машнього вжитку» І. Аксакова, вона зрештою була для нього закономірною.

^2Ю Там же.

²⁶⁹ Там же.

²⁷⁰ Там же.

²⁷¹ Радянське № 12.-С. 26—32.

віддільне так

літературознавство.— 1970.—

118

Концепція літератури «для домашнього вжитку», прихильником якої виступив у 70-ті рр. М. Костомаров, пов'язана з ево­люцією його суспільно-політичних погля­дів, що почалася з 60-х рр. XIX ст. і гене-тично випливала з його розуміння народ­ності української літератури як вияву її простонародності, відриву нової україн­ської літератури від давньої і продов­ження літературою народної словесності на більш високому рівні. Це питання не­віддільне також від погляду М. Костома­рова на історичну долю української мови, що, зокрема, можна простежити у таких його статтях: «Мьісли южнорусса» (1862), «О преподавании на народном язьіке в Южной Руси» (1863), «Ответ „Москов-ским ведомостям"» (1863), «Украинский сепаратизм» (написана в 1864 р.), «Ответ г. малороссу-вольшцу» (1864), «Ответ ма-лоруссу-вольїнцу» (1864), «Обьяснение» («Голос», 1867), «Малорусская литерату-ра» (1871), «Малорусское слово» (1881), «По вопросу о малорусском слове» (1881), «Еще по поводу малорусского слова» (1882), «Украинофильство» (1881), «Зада-чи украинофильства. «Луна». Украинский альманах на 1881 год. Киев, 1881» (1882), «По поводу статьи г. де-Пуле об украино-фильстве» (1882).

Ще в 1862 р. у статті «Мьісли южно­русса» М. Костомаров ставить питання: «Что отраднее: видеть ли народ в неве-жестве, сохраняющим свою народность, или образованньїм, но потерявшим зту на­родность? Конечно, при таком виборе, придется пожертвовать народностью». І далі: «Но для чего же приносить беспо-лезную жертву, когда можно совместить й то й другое, когда зто будет й нрав-ственно-справедливо?» ²⁷² Отже, М. Косто­маров шукає якийсь компромісний шлях. Протягом двадцяти років це був шлях своєрідного політичного і національно-культурного компромісу, який привів М. Костомарова, по суті, до обмеження освіти народу мало чи не самим «священ­ним писанням».

Констатуючи у статті «Мьісли южнорус­са» (хоч і в завуальованій формі) фактич­ну нерівність і нерівноправність народів Росії, М. Костомаров бажане хоче при-

^т Науково-публіцистичні і полемічні писання Костомарова.—С. 137.

йняти за істинне і ставить питання: «За-чем же народу желать отторгаться от го-сударства, когда зто государство его удов-летворяет? Ведь без власти обшеству су-ществовать нельзя...» (с. 139). І далі він фактично вдається до підміни понять. Цілком справедливо наголошуючи на спільності історичного походження укра­їнського і російського народів, на їх ду­ховній і культурній спорідненості, він го­ворить не про єдність' суспільних інтере­сів двох братніх народів, а про відданість українців «своєму царю» і Російській дес­потичній державі²⁷³. Навіть думку про на­ціональне самовизначення українського народу він слідом за царськими чиновни­ками називає «жалкою й несбиточною мечтою».

Постійно боячись звинувачень в україн­ському сепаратизмі, М. Костомаров про­тягом двадцяти років при першій-ліпшій нагоді відхрещується від нього аж до то­го, що у статті «Украинский сепаратизм», що була подана до цензури 20 січня 1864 р. і заборонена нею 20 лютого то­го ж року, твердить, нібито українці вза­галі не мають певно визначеної території, а власне «Малороссией назнвается только Полтавская й Черниговская губернии» (с. 196), що українофіли не мають ніяко­го відношення до антиурядового соціаліс­тичного і терористичного таборів (с. 279). Кидаючи погляд в історичне минуле, Кос­томаров русифікацію та полонізацію укра­їнського дворянства, відмову його від рід­ної мови і культури пояснює не політич­ними міркуваннями, а тим, що вони не могли. «удержаться против сильї вьісшей культури й образованности» (с. 291). Тор­каючись бажання царського уряду «сде-лать наш общий русский язьік литерату-рьі й образованного общества єдиним язьі-ком народа на всем пространстве импе-рии», він відповідає: «Такое желание раз-деляем й мн, й не можем не разделять его, так как сами с детства говорили й думали на зтом язьїкє. Но мьі хотим, что-бн зто желание осуществилось прочно й действительно, а не призрачно» (курсив наш.— М. Я., с. 270). Костомаров засте­рігає, що перехід на російську меву має вестися без насильства і примусу, оскіль-

"³ Костомаров Н. Задачи украинофильства // Луна: Украинский альманах на 1881 год.— Киев, 1881; Вестник Евроїш.— 1882.— Т. 1, кн. 2.

119

ки це «не будет самьім прямнм й успеш-ньш путем к данной цели», бо ж нікому, звичайно, «нежелательно, чтоб из мало-русского наречия вмшло что-нибудь похо-жее на раскол» (с. 270), бо «подвластннй Русской империи иноплеменник, по отно-шению к государству, должен бьіть преж-де всего русским» (с. 220).

Фактичну нерівноправність українського народу і його мови як результат колоні­альної політики царського уряду Косто­маров пояснює бідністю і нерозвинутістю української мови як простонародної. Смішно було б, говорить він, коли б хтось переклав цією мовою «Космос» Гумбольд-та або «Римську історію» Моммзена (див. с. 137—138). Українською мовою можливі нині тільки елементарні знання для наро­ду, якими, крім букварів, є: «Краткая свя­щенная й церковная история, катехизис, отрьівки из поучений святнх отцов церк­ви, из житий любимих народом святих, й обьяснение богослужения... Народ южно-русский способен с любовью принимать образование, если оно ему будет даваться в православно-христианском духе» (с. 138). Усе це слід давати трудящим масам «вместо повестей, комедий, стихов». Істо­рія ж у плані початкового навчання як наука, що потребує попередніх знань, не потрібна народові.

Зауважимо, що це писалося ще в 1862 р. («Мисли южнорусса»). Костомаров дале­кий від думки, щоб зробити «из наречия (української мови.— М. Я.) особнй лите-ратурний язик» (с. 199). Отже, україн­ська мова має значення тільки для про­столюду, саме тому початкову освіту слід . проводити не російською, а українською мовою як більш зрозумілою для '•елян. Що ж до університетів, гімназій, семіна­рій, то ніхто й помишляти не може про заміну там книжної російської мови укра­їнською. Тим паче, що викладання почат­кових знань серед народу українською мовою «станет только содействовать усвое-нию общего русского язьїка в сельском населений» (с. 270).

Таким чином, об'єктивно виходить, що рідна мова становить головну перешкоду на шляху до вищої культури, якщо ж на­род хоче оволодіти цією культурою, він мусить відмовитися від своєї мови. Без зв'язку з викладеними ідеями Костомаро­ва концепція літератури «для домашнього

вжитку» .справді скидається мало чи не на тактичний хід на оборону української лі­тератури. Як же розвивалась ця концеп­ція історично?

Уже в 1862 р.²⁷⁴ Костомаров починає протиставляти літературу як річ мало­корисну народній освіті. Цю ж думку він розвиває в статті «Ответ „Московским ведомостям"»: «Сознаюсь, что я мало со-чувствую писательству повестей й песно-пений на южнорусском язнке; если зтого язьїка литература где-нибудь вполне за­конна й стоит на практической почве, то в таких только сочинениях, которне пред-назначаются для того, чтобьі легчайшим й самим естественннм путем провести в народ знание й просвещение» (с. 160). От­же, тут література позбавляється головної своєї функції — пізнання життя суспіль­ства, ідеологічного й естетичного впливу на народ. Ці негації Костомаров поширює й на українських письменників. Якщо у статті «Обзор сочинений, писаннмх на малороссийском язике» про «Енеїду» ска­зано, що вона цінна як правильна кар­тина українського побуту, як перший твір народною мовою; це — дорогоцінний твір, і ми бачимо в ньому такі достоїнства, які були приховані від тогочасних читачів, що мова «Енеїди» — правильна, блискуча, на­родна у найвищій мірі і лишиться найкра­щим пам'ятником (с. 44), то в статті «Ма-лорусская литература» Костомаров успіх «Енеїди» пояснює уже тільки тим, що І. Котляревський знайшов у малоруській натурі так багато гумористичного, що, ви­вівши його на світ, розважив публіку.

У першій статті Г. Квітці-Основ'яненку відводиться «честь создания малороссий-ской литературн» (с. 45); Квітка — «от-личннй писатель... в глазах образованной публики» (с. 44); його твори відзначають­ся жвавістю і натуральністю характерів, в нього є свій тон, свій погляд на дій­сність, письменник сприймає передане йому народом і повертає йому «от него взятое полньїм й сознательним, неправиль­ним отривистим частинам сообщает цель-ность» (с. 46),. Література, яка має такі твори, як у Квітки, «не может бить ни-чтожною» (с. 45). А ось узагальнююча оцінка зі статті «Малорусская литерату-

²⁷⁴ Костомаров Н. Й. Мисли южнорусса// Основа.—1862.—С. V.

120

ра»: «Сам Квитка, с его уменьем воспро-изводить народную жизнь, не шел далее простого изображения. Внраженньїе им чувства й воззрения народа ограничивают-ся тем, что действительно можно бнло та-лантливому наблюдателю подметить во внешнем проявлений народа й только» (с. 243). Вже говорилося, яку високу оцін­ку Костомаров давав Т. Шевченкові ра­ніше (зокрема, в рецензії на «Кобзар» 1860 р.), ставлячи його поряд з Пушкіним і Міцкевичем і називаючи «первоклассньгм позтом славянского мира». Тим часом у статті «Малорусская литература» підкрес­люється, що Шевченко у художніх при­йомах поступається перед ними (хоч в ідейному відношенні, у природності й простоті перевершує їх).

Внаслідок такої переоцінки Костомаров приходить до думки, що вся нова україн­ська література (кінчаючи І. Нечуєм-Ле-вицьким) простонародна, мужицька. У статті «Задачи украинофильства» він намагається розв'язати, які завдання і який шлях мають бути в української лі­тератури, коли нині українська мова живе тільки серед простого народу, що стоїть на низькому щаблі розвитку, а «интелли-гентнне классьі давно отрезались от сво-ей народности». І дає відповідь: «Наша малорусская литература єсть исключи-тельно мужицкая, так как й народа мало-русского, кроме мужиков, почти, можно сказать, не осталось. А потому зта литера­тура должна касаться только мужицкого круга» (с. 295—296).

У статті «Малорусская литература», не­правомірно підвівши усю нову українську літературу (до 1871 р.) під «изобразитель-но-зтнографическое направление», Косто­маров констатував, що воно вичерпалось, виявилося надто вузьким — «простонарод­ная жизнь, представлявшаяся прежде об-ладающею несметньш богатством для ли-"тературьі, с зтой точки зрения, являлась, напротив, очень скудною: в ней не видно бьіло движения...» (с. 245).

Костомаров заперечує позитивну роль літератури у розвитку мови, осуджуючи у статті «Задачи украинофильства» не­ологізми, що зустрічаються в «Луні» (до речі, більшість цих «кованих» слів уві­йшла сьогодні в основний словниковий склад української літературної мови). Так само, на його думку, не слід перекладати

українською мовою Байронів та Міцкеви-чів, бо їх твори не відповідають розумо­вому розвитку народу, а сама українська мова ще непридатна для таких перекла­дів (які, до речі, збагачують її також). І тут, власне, Костомаров не сказав уже нічого нового порівняно з тими часами, коли закликав творити українську про­стонародну літературу. Але і тоді він не бачив у народному житті соціальних про­цесів розвитку, які нуртували у його гли­бині і щораз поривалися назовні з-під спокійного етнографічного плину буття (таким воно йому бачилося), не відчував назрівання і соціальної революції.

Виходило, отже, що доля української літератури вирішена самою історією — їй судилося ще якийсь час животіти для за­доволення потреб плебсу, а потім, слід гадати, як і мові, зникнути, зживши саму себе. Таким чином, «если малорусскому писательству предоставится полная сво­бода, от зтого не произойдет никакой пре-градьі распространению русского язьїка между малоруссами», бо освічений клас, який займається літературою, буде писа­ти російською мовою. І далі: «Если же обок русского язьїка будет оставаться й литературно развиваться малорусская ли­тература, то, принося свою местную поль-зу, она без ущерба русской литературе будет существовать для домашнего оби-хода, как внразился когда-то о ней один из славянофильских органов, еще в шести-десятьіх годах текущего столетия» (с. 271).

Було б, однак, антиісторичне розгляда­ти усю діяльність Костомарова 60— 80-х рр. як поспіль хибну чи реакційну. У згаданих і не згаданих тут працях цього періоду Костомаров підносив свій голос проти національних утисків україн­ського народу, його мови і культури, нази­вав Емський акт «варварським зако­ном» ²⁷⁵, із загальнодемократичних позицій стверджував кревність зв'язків українсько­го народу з російським, боровся проти пе­реслідувань української культури польсь­кою шляхтою. Він справедливо вказував на роль російської мови як історично більш розвиненої в міжнаціональному спілкуван­ні народів Росії, на багатство і високий

²⁷⁶ Лист М. Костомарова до М. Драгоманова від 8 січня 1877 р. // Драгомапов М. Микола Іва­нович'Костомаров.— Львів, 1901,— С. 28.

121

рівень російської літератури. Безумовну рацію мав Костомаров (стаття «Малорус-ская литература») і в констатації кризи етнографічного побутописання в україн­ській літературі, хоч і не зумів побачити реальних шляхів виходу з цієї кризи.

Хоч у статті «П. А. Кулиш й его по-следняя литературная деятельность» («Киевская старина», 1883) Костомаров знову повторює тезу про простонародну українську літературу, він разом з тим підтримує намагання галицьких українців розвинути українську мову до рівня «культурної мови», здатної забезпечити потреби літератури. Розглядаючи нові вір­ші П. Куліша, Костомаров називає їх важкими і радить писати вже краще про­зу. Спиняється він, зокрема, на вірші «Гимн единой царице», присвяченому Ка­терині II. Він рішуче заперечує спробу Куліша зняти з цариці назву «голодна вовчиця» та представити її як мудру пра­вительку, яка, на думку Куліша, «вбила змію за порогами». Зруйнування Запорізь­кої Січі, говорить Костомаров, спричини­лося до того, що запорізькі степи були віддані «в добьічу вельможам, любимцам счастья й временщикам!», а простий народ був відданий у рабство. І далі запитує: «Зто ли прославляемая Кулишом культу­ра?» Виступає Костомаров і проти накле­пу на Шевченка («мужицкие, полупья-ньіе... воззрения Шевченко на царствова-ние ЕкатериньІ II»), кажучи, що думка Шевченка про Катерину II ближча до істини, ніж Кулішева.

Спростування антиісторичних, принизли­вих щодо українського козацтва поглядів та зневажливого ставлення Куліша до Шевченка є головним пафосом і статті Костомарова «„Крашанка" г. Кулиша. Письмо в редакцию» («Вестник ЕвропьІ», 1882, т. 4). Брошуру цю Костомаров вва­жає раболіпною перед поляками; в ній українці поставлені на останнє місце се­ред цивілізованого слов'янства. Спросто­вуючи зневажливе ставлення Куліша до ватажків селянсько-козацьких повстань XVII ст. як «напасників на культурних людей», Костомаров вказує, що дослі­дження літописів набагато корисніше «Крашанок» і будь-яких «хуторних філо­софій і поезій». Саме тут Костомаров ви­клав відому думку про соціальну основу нелюбові українського селянина до поля-

ків — український селянин не любить «по-ляка-пана или его зконома-шляхтича, не любит так, как естественно не любит рабу своего деспота, работник — зксплуатато-ра, закабаляющего его труд й его душу» (с. 732).

Протягом свого довгого життя М. І. Кос­томаров проявив себе як активний громад­сько-політичний діяч, письменник і літера­турний критик. Його праці, на яких вихо­валися покоління істориків, дістали висо­ку оцінку Т. Шевченка, О. Герцена, М. Чернишевського, М. Драгоманова, І. Франка та інших прогресивних діячів вітчизняної культури. Вивчаючи феодаль­ну історію Росії й України, К. Маркс склав аналітичні конспекти монографій «Бунт Стеньки Разина» і «Гетманство Вьіговского»²⁷⁶. Саме на підставі остан­ньої праці К. Маркс у своїх «Хронологіч­них виписках» назвав Запорізьку Січ хри­стиянською козацькою республікою та вказав, що з виникненням її «дух ко­зацтва розлився по всій Україні»²⁷⁷.

Виступаючи як прибічник суспільного прогресу, поборник дружби народів, кри­тик самодержавного ладу і пропагандист демократичного федералізму, стверджую­чи в історичному житті народне начало як головну рушійну силу, Костомаров не завжди був послідовним в утвердженні цих принципів. Зазнав він еволюції і в своїх літературних поглядах — від утвер­дження історичних прав української мови і літератури на вільний розвиток до об­меження їх функціонування тільки просто­народною сферою. У цьому проявився вплив тяжкої і напруженої історичної до­би, в яку жив і творив Микола Костома­ров. «Російські порядки,— писав Михайло Драгоманов,— можна сказати, заїли в Костомарові і політичного діяча великої сили» ²⁷⁸.

Найкраще з творчого доробку у Косто­марова (позначені елементи демократич­ної культури), при всіх його суперечнос­тях по праву входить до духовних надбань українського і російського народів.

²⁷⁶ ВопросьІ истории.— 1967.— № 8.

²⁷⁷ Архив К. Маркса й Ф. Знгельга — vi.. Ш6.— Т. 8.—С. 154.

²⁷⁸ Драгоманов М. Микола Іваноь... ,чч^.о.«а-ров.—С. 16—17.

122

Костомаров М. Обзор сочинений, писанных на малороссийском языке // Історія української літературної критики та літературознавства. Хрестоматія. – Кн. 1. – С. 194 – 216.

Микола Костомаров

ОБЗОР СОЧИНЕНИИ, ПИСАННЫХ НА МАЛОРОССИЙСКОМ ЯЗЫКЕ

Язык, называемый обыкновенно малороссийским, кото­рым говорят в юго-западных губерниях России и в Галиц-ком королевстве, не есть наречие языка русского, образо­вавшееся в последнее время; он существовал издавна и теперь существует как наречие славянского корйя, зани­мающее по своему грамматикальному и лексикальному устройству средину между восточными и западными наре­чиями огромного славянского плешени, наречие тгравиль-ное, богатое, гармоническое и? способноек развитию лите­ратурной образованности. Но едва ли доказательства на все это нужны в наше время, когда понятия о славяйской филологии довольно ясны, чтоб избавить читателя от екуйч слушать подтверждение известных истин, в которых ника­кой просвещенный/человек сомневаться не будет.

Но, может быть, спросят: где же прежняя малороссий­ская литература? Ибо если существовал ,народ, то . как можно, чтобы язык его оставался вовсе без письменности? Но спросим прежде: была ли в северной Руси великорос­сийская литература? А между тем язык этой половины на­шего отечества так же древен, как и южной. Письменность к нам перешла вместе со святым писанием, и потому пер­вые сочинения наши были духовные и, следовательно» на славяноцерковном языке, употреблявшемся при богослу­жении. Потом мало-помалу с развитием общественной и политической жизни явилась необходимость в других родах Письменности, но так как только славяноцерковный язык был приготовлен к этому, та он послужил материалом и для светской общественной письменности, с тем различием, что в него начали входить слова, выражения и обороты языка народного. Но вот Россия разделилась; западная и восточ­ная часть ее начали жить особою друг от друга жизнию; образовалось два письменных языка; в одной из .смешения славяноцерковного языка с великороссийским, а в другой из смешения того же языка с малороссийским, или южно­русским, наречием, В. Л^алой, как и в Великой Руса, была своя литература, свой книжный язык, на котором почти все писали, но едва ли кто говорил; много сочинений, и поли­тических, и деловых, и, наконец, ученых, 0ыло писано на этом языке, много переводилось на него из других языков, иное издано; большая часть покоится непробудным сном в библиотеках. ,

194

Этот язык, известный под именем русского, много имел влияния на образование нашего языка высшего общества и литературы: известно, что Ломоносов учился по грамма­тике Мелетия Смотрицкого и выучил наизусть «Псалтырь», переложенный в стихи, Семеона Полоцкого. Русский язык <был гораздо обработаннее, нежели письменный язык вели­кой России; на нем было писано много книг, в которых нуждались ив Москве; притом же лучшие проповедники Нашей первой половины XVIII века были малороссияне и хотя старались писать по-русски, или по-словенски, но не могли не вносить в свои сочинения элементов родного сло­ва. Ж1ри сильнейшем наплыве иностранного просвещения язык наш изменялся, принимал другие формы, составились новые грамматики; старинные обороты греческие,'Латин­ские, польские уступали место французским и немецким; выступила литература новая, носившая на себе следы влияния европейской образованности; вкус утончался; пуб­лика возымела потребность в чтении легком, служащем к удовольствию^ явились' романы, повести, театральные сочи-нения. Вместе с европейским просвещением развивалась у нас столичная жизнь: в столицах сосредоточивались и просвещение, и науки, и литература, там было горнило языке а. Русский язык ушел в западные губернии, бывшие ещё под властью Польши, и, гонимый в обществе, доживал Век в семинариях и училищах.

С возвращением России западных и южных ее облас­тей, русский^язык стал уже ненужным, был другой общий язык: основанием его взяты наречия славяноцерковное и великорусское, а образован он был по всем возможным иноатранным формам: и латинским, и немецким, и фран­цузским..._Во всяком народном духе являлись у нас сочи-ненкя, исключая сввеса^хаьс-как и в высших обществах были в моде попеременно всякие языки, исключая рус­ского.

Юэгда в, Европе явилась идея народности, подражатель­ность уступила оригинальности, а школьность — таланту; русские, хватая с жадностью все, что ни попадалось под руку, усвоили себе и эту идею и нашли у себя богатые силы для осуществления ее; мы начали стыдиться своего равнодушия к отечественкрму и безотчетной привязанности к чужестрэнному; мы увидели, что, несмотря на огромное количество книг, у нас нет литературы, и обратились к собственному источнику национальности и народности. Из­менялся вкус/изменялся и язык. Чужестранные формы, которые наложены были на наше родное слово превратны­ми понятиями об изящном, уступали родным формам на-

195

родного языка великороссийского, облагороженного про­свещением, науками и употреблением в высшем обществе. Изменялась и литература. Главное стремление ее было не к подражанию иностранному,-но к своенародности. В та­ком преобразовании должны были, по-видимому, участво­вать только одни великороссияне, а между тем вся-Россия, богатая другими элементами, имела на него право; бли­жайшее принадлежало малороссиянам, как народу много­численному и единому по вере и племени с великороссия-нами. Но народность Малороссии есть особенная, отличная от народности великороссийской; малороссияне или вовсе не должны были касаться литературы, или же усвоить себе народность великороссийскую. Несправедливость того и другого мнения, если бы кто имел несчастие защищать их, очевидна сама собою. Благодаря самодержавию и едино­властию, у нас не могут разные противные идеи управлять общественными мнениями, как бы оно ни было разнооб­разно, у нас необходимо должно быть одно стремление: если какая-нибудь идея в известном отделе нашей циви­лизации брошена в одном углу государства, невозможно, чтоб она не проникла в самые отдаленные. Теперь идея народности оживила нашу литературу: и читающа-я пуб­лика, и писатели почитают народность главным достоин­ством всякого сочинения по изящной словесности. Но как мог явиться на поприще изящной литературы малороссия­нин, получивший первые впечатления в Малороссии, лепе­тавший, может быть, первые слова на родном своем языке? Не иначе, как с своею'малороссийскою народностью, с сво­им народным наречием. Многие из малороссиян чувствова­ли, что на русском языке нельзя того выразить, что можно на малороссийском, и потому начали употреблять свое родное слово. И в самом деле: они правы. Конечно, Гоголь в своих высоких созданиях много выразил из малороссий­ского быта на прекрасном русском языке, но надобно со­знаться: знатоки говорят, что многое то же самое, будь оно на природном языке, было бы лучше. Притом, много най­дется талантливых людей, которые, по обстоятельствам жизни, так сроднились с малороссийским языком, что ес­ли б они начали писать по-русски, то писали бы худо, я по-малороссийски сочинения их читались бы соотечествен­никами с большим удовольствием. Итак, идея народности, подвинувшая вперед русскую литературу, произвела в ней особенный отдел — литерату­ру малороссийкую, которая по Направлению своему есть чисто русская, своенародная. Многие из-" современных ре­цензентов называют это стремление писать по-малороссий-

196

ски непонятною прихотью, но думают неосновательно: оно есть потребность времени, потому что исходит из того на­чала, которое оживляет настоящее общество.

Малороссийский народный язык до того времени почти не имел письменных памятников, как и всякое народное слово до появления идеи народности, но зато этот язык тайно хранил в себе богатые сокровища поэзии — народ­ные песни и сказки. Долго никому до них не было дела, только в последнее время обратили на них внимание. Ска­зок у нас никто не издавал, песен существует четыре со­брания: князя Цертелева,. первое и второе изд[ание] Мак­симовича, «Запорожская старина» Срезневского и «Мало­российские и червонорусские думы и песни», СПб., 1836 г.. К этим надобно причислить собрания, являвшиеся в Гали­ции; из них известны мне собрания Вацлава из Олеека, Жеготы Паули и Лозинского «Свадьба русска» (Яи&кое и'езПе) . Галичане перещеголяли нас полнотою и точно­стью своих изданий. Из русских собраний только «Запо­рожская старина» имеет вид какой-нибудь полноты. Г. Срезневский имел целию собрать одни исторические песни и издал с замечаниями, очень цельными и учеными; собрание князя Цертелева ограничивается только осемью думами; в первом изд [ании] Максимовича помещено толь­ко 130 песен, во втором есть замечательные бытовые, но прекрасное предприятие его остановилось; издатель «Мал-[оросеийских] и червонорусских дум и песен» оказал услугу любителям народности сохранением многих важных исторических песен, из которых одна изумительна по своей величине и эстетическому достоинству. Вот и все. Тысячи драгоценных памятников народной поэзии еще не-изданы и вовсе не известны. Ждут их издания от Бодянского, Мет-линского и других.

Но малороссийские сочинения появились гораздо пре­жде, нежели издания песен. Уже в 1808 г. было второе из­дание «Енещи», перелицованной на малороссийский язык И. КоТляревским. Он первый начал писать по-малороссий­ски '.. ;

Во время упадка классицизма и вторжения в европей­ские литературы романтических идей вкус общества пор­тился н принял самое странное направление: не смели рас­статься с верою в заветные предрассудки, не смели принять форм нового рода, казавшихся еще дикими, смеялись над тем и другим; плодом такой нерешительности явился осо-

¹ Кто писал до него и что написало, это пока остается нетронутым вопросом (Прим, автора).

197

бённый род сочинений — пародий. Писатель брал предме­ты классические, одевал их в романтическую одежду и таким нескладным нарядом смешил публику. Многие из бессмертных творений древности испытывали горькую ча­шу пародий; в числе их была «Энеида» Вергилия. Перели^ цованных «Энеид» везде было довольное количество. И к нам, на святую Русь забрело это направление, забрело так, как обыкновенно и другие идеи заходили к: нам. У нас на­чали писать пародии — не угодно ли прочесть Осипова? Но Котляревский насмешил лучше.

' Умный, сметливый человек сейчас отгадал, чем можно позабавить публику, которая, если не пресытилась клас­сицизмом, то по крайней мере дремала за толстыми пии-мами_в двенадцати песнях и драмами с тремя единствами. Котляревский взял «Энеиду»" для пародии и выбрал для нее таткую форму, которая в самом деле могла удовлетво­рить желанию позабавиться над книгою. Чего лучше?] Ма» лороссийский язык — самая романтическая форма, «Энеи­да»—самое классическое содержание. / Вот и явилась «ЕнеТда» в малороссийской одежде: троянский герой стал «моторний парубок»: Юнона — «суча дочка, розкудкудака-лгмсь, як квочка»: Зевес — «лигав вищшвку, маиваиками за!дав», и Нептун «сид!в над водою, {зморщившись, старий шкарбун». Все читали «ЕнеТду», даже и те, которые не со­знавались в том, вменяя в стыд читать «а таком наречии, каким говорят их конюхи. Этому-то смешному обязана «ЕнеТда» своим успехом. Что ж такое «ЕнеТда» Котлярев-ского сама по себе, безотносительно к тогдашнему обще­ству? Пародия выполнена прекрасно, но время пародий уже прошло: романтическая форма стала нам не чужда, а классическому содержанию мы возвратили должное ува­жение. Но истинный талант, в каком бы виде он ни явился, не может не показать своих достоинств, пусть сочинение его будет искажено, не докончено — все оно будет носить на себе отпечаток души творца, все-таки в нем найдете та­кую сторону, с которой если взглянете, то невольно скаже­те: сочинение хорошо. «Еневда», как пародия, потеряла для нас свою цену, но та" же самая «Ене1да», как верная кар­тина малороссийского быта, как первое сочинение на ма­лороссийском языке, в глазах наших — драгоценное творе­ние: мы видим в нем такие достоинства, которые были скрыты от современных читателей.

'«Енеїда», рассматриваемая с этой точки зрения, имеет для нас три неотъемлемые достоинства. Во-первых, мы ви­дим в ней, как я сказал выше, верную, картину малороссий­ской жизни, Автор знал хорошо Малороссию, жил в ней и

198

с нею, пользовался всем, что было у него пред глазами. Характеры его богов и героев истинно малороссийские в малейших их приемах. Во-вторых, она драгоценна для нас по неподражаемому юмору, с которым автор изображает пороки и смешную сторону своего народа. Стоит только вспомнить описание ада — все грешники носят на себе черты малороссийские и даже осуждены на муки, которые только придут в голову малороссиянину. В-третьих, язык его правильный, блестящий, народный в высочайшей сте­пени, останется самым лучшим памятником. И надобно сознаться, что едва ли у кого он достигает такой игривости и непринужденности, хотя чуждый малороссийскому языку четырехстопный ямб, в который он заковал свою пародию, очень мешал его легкости.

Что касается до тривиальностей, соблазнительных сцен и некоторых'отвратительных описаний, которых, к сожале­нию, много у Котляревского, то они суть плод ложного понятия о смешном: тогда думали, что все отвратительное может забавлять.

/бпера «Наталка Полтавка» есть опыт Котляревского в другом роде; сочинитель хотел представить здесь семейный быт малороссиян, нежное сердце, малороссийской девушки^ пиеса приобрела сочувствие у читателей. Наталка пред­ставляема была столько раз на сцене; все слушали ее с участием, и до сих пор она любимое сочинение малорос­сиян, несмотря на то, что содержание ее отзывается уста-релвю сентиментальностью прошлого века.

Стихотворения АртемовскогО-ГулакаПприобретшие та-куко-известность, написаны, исключая перевода Гетева «Ры­бака», в пародическом духе, подобно «Енё'ш» Котлярев­ского. Необыкновенная легкость и правильность языка, свобода в выражениях и непринужденный комизм облича­ют в сочинителе высокий талант, от .которого можно было бы ожидать драгоценных плодов... йучшее из его творе­ний — это «Пан та Собака», сказка, которая в ряду апо­логических творений русской литературы занимает почет­ное место Г)

Впрочем, для многие не столько было забавно содержа­ние сочинений Котляревского И Артемовского, сколько сло­ва, выговор, обороты малороссийского языка. Но пришла, наконец, пора получить вернейшее понятие о славянской филологии. Гребенка первый отошел от прежнего пароди-/ческого направления: этот даровдоый писатель, сознавая¹, что слово, которым потешали публику Котляревский и Ар-темовский, вовсе не искаженное наречие русского языка, а язык, данный судьбою в удел двенадцати миллионам

199

народа, хотел в своих сочинениях показать способность его в развитию и богатству. Перевесть «Полтаву» Пушкина на малороссийский язык — идея смелая, приносящая честь тому, кто первый счел язык способным к этому. Как многие первые опыты даровитых писателей, перевод, правду ска­зать, не удался, но во всяком случае ценители малороссий­ского слова всегда будут благодарны писателю за то, что он показал его достоинство и проложил дорогу другим. Но его «Приказки» всегда причтутся с наслаждением: автор явился в них не пародистом, не насмешником над мало­российскою народностию и словом, но малороссийским бас­нописцем и превосходно показал способность малороссий­ского языка к апологическим сочинениям.

Без всякого сомнения, честь возведения родного слова на высшую степень развития, смею сказать, честь создания малороссийской литературы принадлежит писателю, скры­вавшему себя под вымышленным именем Основьяненко. Далекий от того, чтоб принимать язык малороссийский за орудие к возбуждению смеха, этот талантливый писатель в многочисленных своих творениях имел задачею изобразить домашнюю жизнь малороссийского народа в известных ее проявлениях. Нравственная цель, обилие чувства без сен-' тиментальности, непринужденный комизм без притязаний на искусство смешить и увлекательность рассказа постави­ли его в глазах образованной публики в числе отличных писателей, а верное изображение народного быта, живость и естественность характеров приобрели ему любовь сооте­чественников, увидевших в первый раз свое собственное в литературе, изображенное по-своему, своим тоном^ Лучшая похвала Осйовьяненко с этой стороны состоит в том, что даже те, которые ничего не читают, принялись с удовольст­вием за его повести; но всем этим не ограничиваются его литературные заслуги; человек, имеющий высший взгляд на изящное, откроет в его сочинениях неотъемлемые достоинст­ва: в основании почти каждого из них лежит идея глубо­кая, человеческая, прекрасно развитая в известной форме проявлений нравственного мира разумных существ. Такие сочинения, где бы они ни были, должны быть включимы в число отличных творений. Тем замечательнее они кажутся При малороссийском элементе, еще мало разработанном, на малороссийском языке, на котором не было ничего напи­сано, кроме двух-трех пародий. Литература, считающая в себе такие творения, не может быть ничтожною: при малом количестве своих произведений она счастлива, если может похвалиться такими, в которых видно не какое-нибудь под­ражание чужому, не иностранные чуждые идеи, одетые в

200

искаженную форму, не жалкая всеобщность, мысли, всем известные, выраженные образами, всем известными, но истинное изображение своего, родного, со всем отпечатком национального характера. ^ч

Многие поставляли главнейшим достоинством сочинений Основьяненко комизм, но, по-моему мнению, это второсте­пенные качества пред неисчерпаемым родником чувства. Обращаюсь к тем, которым известна малороссийская на­родная поэзия. Они знают, какое важное место занимает в ряду достоинств этой девственной поэзии глубокое чувст­во, в какой степени этот истинный источник всего благо­родного, изящного наполняет очаровательные создания ук­раинской музы. Но это чувство является в песнях отдель­но, отрывисто, кроме некоторых романсов, удивительных по своей художественности: оно все в лирических песнопениях, большею частию в рапсодах, отрывках, проявляется мгно­венно, вспыхивает сильно, но не продолжительно. Это движе­ние сердца, звуки, издаваемые струнами его, аккорды со­гласные, пленительные, не исчезающие в воздухе: отголо­сок их остается только в сердце, умом вы не поймете его, потому что в нем нет мыслей, в нем есть чувство, доступное единственно сердцу, хранилищу чувств. Оно не осязаемо, не видимо, не уловимо: облеките его форму, соедините с мыс­лью, назначьте ему пространство и время, обставьте его теми картинами, при которых оно будет понятно, сообщите его тем характерам, которые могут вмещать его,— и неяс­ное сделается ясным: вы его увидите в образах, вы пойме­те то, что прежде только чувствовали; доступное сердцу станет понятно ему; красота первобытной поэзии для вас не утеряется; вы тогда можете дать отчет себе в том, что вас занимает, к чему вы влечетесь: оно вполне ваше, по­тому что все ваше существо проникнуто им.

Писатель воспринимает переданное ему народом и воз­вращает ему от него взятое полным и сознательным;, не­правильным отрывистым частицам сообщает целость, со­бирает рассыпанные перлы и создает из них художественные ожерелья. С этой точки зрения мы должны смотреть на Основьяненко в его прекрасных повестях, где наиболее проявляется эта существенная жизнь Малороссии, вся полная чувства, дышащая ее девственным воздухом. По край­ней мере, такое выражение имеют четыре лучшие его по­вести на малороссийском языке: «Маруся», «Козир"-дівка», «Щира любов» и «Оксана»; изображение женского мало­российского сердца, представленного под разными обстоя­тельствами жизни и в разных характерах. Отлагая в сто­рону все впечатления, какие эти повести могут произвести

201

на читателя, который в них видит идиллический мир настоя­щего времени, мы взглянем, что выражают они как собст­венно малороссийские произведения.

Идея любви, общая и священная человечеству, основа­ние истинно нравственного, а следовательно, и истинно изящного, является в различных видах, обусловливаемая, между прочим, степенью образованности и историческою жизнью народа. В народе юном^ но просветленном религи-ею и стоящем на известной степени нравственного разви­тия, она проста, наивна, не удаляется от чувственности, но облагораживает ее; чувство, обладающее существом, не подавляет его, но направляет к деятельности. Малороссия, по степени образования своего, страна девственная, юная, по жизни же исторической она испытала слишком много, выполнила назначенное ей от провидения и одряхлела... Древняя жизнь умирает в ней, а новая только начинает проявляться. Два характера отличают ее настоящее поло­жение.

Малороссийская женщина, осужденная в течение двух веков на мгновенную радость, на минутные пламенные вос-.,' -торги, а потом на горькую, часто досмертную тоску, скован­ная в своих желаниях непреодолимою судьбою, получила себе в удел 'Наклонность к мечтательности, оттеняющей ее даже в минуты полного наслаждения своим бытием. Чувства обладают ее существом, в страсти она не предается порывам необузданного восторга, но хочет чув­ствовать эту радость, печаль ее есть чувствительное созер­цание, которое в области сердца-то же, что в области ума ясное сознание. Этот характер переходит из рода в род, от матери'к дочери, и до сих пор сохраняется. Но между тем эта мечтательность, плод тех несчастных часов, когда жен­щина, едва расцветшая, тосковала в горьком одиночестве, тщетно призывая милых сердцу из дальней могилы теперь слилась уже с другим элементом, чувством семейным. Про­текли буйные времена, исчезли бедствия, народ начал свыкаться с жизнью мирною, семейною, и женщина уже -познала мир души, счастие тихой жизни. Но печать преж­него остается на ней, и потому, с одной стороны, любовь малороссиянки носит на себе отпечаток мечтательности, проникнута глубоким чувством, часто убивающим нежное существо, не могущее преодолеть препятствий, которые за­вистливая судьба поставляет между ею и любимым пред­метом, с другой стороны, согласуясь с духом времени, она не в состоянии ограничиваться одной сферою внутреннего чувства; это чувство пробуждает все другие способности души и направляет их к деятельности. Типом первого ха-

202

рактера может служить Маруся. Быть может, для некото­рых она йокажется просто идиллиею в роде Геснера; нет, основание повести истинно народное.

Маруся совершенно возможна в Малороссии. Скромная деревенская девушка, воспитанная под надзором простых, но благочестивых родителей, получившая с рождения том­ный и мечтательный нрав, развинувшййся, как видно» че­рез отчуждение от подруг и любовь к домашним занятиям, увидела на чужой свадьбе парубка, который ей полюбился. Но так как у сердец мечтательных мгновенного чувства не бывает, то эта любовь превратилась скоро в тихую страсть. Вот они познакомились, сблизились, судьба поста­вила им препятствие; страсть сильнее развилась, сердце на­чало таять, опять сблизились, счастье им улыбнулось, но вот опять разлука: Маруся, в которой томное, снежающее чувство развилось до высокой степени, не устояла; воля ее была слишком слаба, мир, окружающий ее, уже давно стал ей чужд, хотя она, по-видимому, жила для него. Маруся истаела медленным огнем, который при мечтательном на-стройстве духа сожигает свою жертву неприметно_: Эта столь поэтическая Маруся ничуть не идеал: она обыкновен-на в быте малороссийском; вы можете много увидеть таких Марусь и, может быть, ни одной не узнаете. Когда после разлуки с любезным вся душа ее тает в тихой страсти, ко­гда вся жизнь ее сосредоточивается в воспоминаниях о не­забвенных минутах, проведенных с ним, она занимается домашними работами: прядет, шьет еще прилежнее, чем прежде, и только из того, что чуждается брака и убегает веселости, вы можете заметить, что ее сердце не свободно; но до какой степени связывают ее узы страсти — этого вы не узнаете. Самая кончина ее для постороннего взора пред­ставляется обыкновенною — девушка простудилась, полу­чила горячку и умерла. Но автор раскрыл перед вами ее душу, ввел вас в таинственный мир и вы изумляетесь оби­лию неисчерпаемого чувства, которое было от вас закры­то, и вы смотрите на нее с другой точки зрения. Что же это такое? Это чувство, наполнившее бедное сердце поселян­ки и убившее ее своим обилием: вот малороссийская поэ­зия! Маруся, будучи ежедневным явлением, типом обык­новенной малороссиянки, есть вместе существо прекрас­ное. Автор низвёл вас в свой буколический мир для того, чтобы показать всю его прелесть, и изящество. А откуда это изящество характера Маруси? Истекает из глубины харак­тера малороссийской нации и, понятно, из €е историчес­кой жизни. Маруся — это малороссиянка древнего века, живущая в новом.

203

Необходимые для обрисовки характеров действующих лиц описания и сцены того быта, в котором действуют они, выполнены очень удачно. Автор избрал лучшие поэтичес­кие моменты малороссийской жизни и представил их в при­влекательном виде: трогательное описание погребения не­счастной жертвы чувств прекрасно в высшей степени и по­ясняет самую душу Маруси, становит ее возможною в том роде, которого обряды и обычаи проникнуты до такой сте­пени глубокою мечтательностью.

Но при всем превосходном изображении характера Ма-русй^ при всех прекрасных описаниях, трогательных и ув­лекательных сценах, одним словом, при всех неотъемле­мых ее достоинствах, мы должны заметить, что она имеет большие недостатки. Характер Василия не ясен и даже не естественен; в нем не видно такого простодушного чувства, как у Маруси, он сентиментален, и самое удаление его в монастырь не производит сильного эффекта. Характеры Наума, отца Маруси, и матери ее тоже не отличаются рез­кими чертами. В отделке нет художественности: иное рас­тянуто, другое не досказано.

«Козир-Д1вка» знакомит вас с другою стороною женско-йо малороссийского мира; здесь тоже народное чувство, но уже при других явлениях и в другом характере. Оно не исчезает в мечтательности, и душа, наполненная им, не де­лается преждевременной его жертвой, напротив, чем более оно объемлет ее, тем сильнее побуждает к деятельности и ве­дет не к смерти и разрушению, но к жизни. Ивга такая же чистая малороссиянка, совершенно противоположная Ма-русе. Она любит своего Левка, как Маруся своего Василя, а встречает гораздо большие препятствия и лишения. Вмест те с каждым из них усиливается ее чувство, но зато чем сильнее искушает ее судьба, тем готовее она победить все эти искушения. Для достижения цели, указанной ей чувст­вом, она бросается в другую сферу, совершенно ей незна­комую, и любовь, руководившая ею, остается навсегда в ее сердце, помирившись с жизнью. Вы видите здесь торжест­во воли,— не думайте искать источника в разуме, ищите его в сердце: Ивга предается его влечению, и оно-то окры­ляет ее волю и доводит до края желаний. Если Маруся мо­жет служить типом малороссиянки под влиянием судьбы, то Ивга есть та же малороссиянка в нормальном состоя­нии, то есть такова, какою ей быть должно при ее харак­тере, при свободном развитии её способностей. Маруся представлена автором в болезненном состоянии, хотя и ес­тественно, но это потому, что на той нации, в которой она живет, лежит отпечаток болезненной дряхности,— это

204

девушка доживающей Малороссии, Ивга —- дитя свежей жизни, процветшей уже на обновленной почве, которую питали прежние стихии, но освещало солнце возрожде­ния.

Повесть «Козир-дівка» по отделке гораздо лучше «Ма-русЬ; здесь не страдает художественность, соблюдена со­размерность в частях и все на своем месте. Читатель уви­дит здесь верную, картину нравов различных сословий Малороссии, начертанную с истинным юмором, и тем избав­ляется от монотонности; неизбежной там, где хотят за­ставить или плакать, или смеяться от начала до конца пиесы.

Представив в двух повестях характер малороссиянки в жизни созерцательной и практической, г. Основьяненко в своей повести «Щира любов» («Вот любовь») показывает вам свое высокое развитие малороссийского чувства. Если Маруся есть изображение древнего века, исчезающего в новом, если в Ивге глубокое чувство, овладевшее всем со­ставом женщины, вводит ее в сферу практической жизни, то в Галочке оба эти элемента сливаются: мечтательность в ней развита еще живее, чем в Марусе, зато и воля в ней действует сильнее, чем в Ивге. Чувство, обладающее Ив-гою, устремляет ее к борению с препятствиями, постав­ленными судьбою, к достижению цели посреди житейского волнения, в Галочке это чувство служит источником борь­бы, происшедшей во внутреннем мире. И Маруся, и Ивга суть типы "известных малороссийских лиц с их главными побуждениями. Маруся — женщина обыкновенная, черты ее — томность, нежность и слабость — вы найдете повсю­ду, даже всю историю ее можете услышать везде; Ивга делается возможною по мере того, как новая жизнь заме­няет старую: народ становится на высшую степень обще­ственности, следовательно, деятельность будет плодом всех побуждений: Галочка всегда идеал, показывающий высо­кое нравственное совершенство, до какого может довести глубокое чувство при здравом состоянии других способнос­тей. Но надобно сознаться, что для повести «Щира любов» недостает еще много, несмотря на прекрасные описания и трогательные сцены, показывающие в авторе высокий та­лант. Чувства доходят иногда-до сентиментальности, напо­минающей романы прошлого века; характер офицера не ясен, сама Галочка не везде понятна: в некоторых местах она говорит так, как будто бы слушала университетские лекции.

По моему мнению, эти три пьесы, вместе с «Оксаной», которая может служить как бы дополнением изображения

205

малороссийской женщины, «Ложными понятиями» и ною сотниковною», писанными по-русски, суть лучшие про­изведения Основьяненко. Талант нигде не оставляет его. Повесть «От тоб! и скарб» имеет большое достоинство как изображение народных верований и замечательна по сво­ему юмору и богатому описанию. «Салдацький патрет» есть художественный эскиз из малороссийского быта. Не _чменее замечательна по своему комизму опера «Сватання ^чна Гончар1вщ», доказывающая, что автор может быть и драматическим писателем. Не лишним считаем выставить здесь список сочинениям Г. Основьяненко.

'Произведения Шевченко, изданные в отдельной книжке под названием «Кобзар», показывают в авторе необыкно­венное дарование. Он не только напитан народною мало­российскою поэзиею, но совершенно овладел ею, дюдчинил ее себе и дает ей изящную, образованную^форщ^ Черты в изображаемых им лицах — Катерине, кобзаре, Перебен-де,— суть те самы, которые -нам представляет природа; но, вместе с тем, в них заключается поэзия общая, понятная всякому. Чувство поэта отличается характером томным, унылым; он принимает близко к сердцу прежнюю судьбу народа, но это тоска вовсе не изученная — это целый на­род, говорящий устами своего поэта: душа его сознала со­чувствие и сходство между состоянием своим и общена­родным чувством: вместе с движениями сердца, которые принадлежат поэту, живо слились движения, свойственные всякому, кто будет в состоянии ему сочувствовать. Оттого всякий — будь только у него хоть несколько тех побужде­ний, которые наполняют внутренний мир малороссияни­на,— будет до того проникнут поэзией Шевченко, что забу­дет, чужое ли это, полученное извне, или свое собственное, которое явилось, в области сердца с незапамятного време­ни, так, как первые идеи детства. Как, например, превос­ходно это описание:

Б'ють пороги, місяць сходить,

Як і перше сходив —

Нема Січі, пропав і той,

Хто всім верховодив;

Нема Січі — очерети

У Дніпра питають:

"Де-то наші діти ділись?

Де вони гуляють?"

Чайка скиглить, літаючи,

Мов за дітьми плаче,

Сонце гріє, вітер віє

На степі козачій.

На тій степі скрізь могили

Стоять та сумують —

206

Питаються у буйного:

«Де наші панують?

Де панують, бенкетують?

Де ви забарились?..

Вернітеся! — Дивітеся,

Жита похилились,—

Де паслися ваші коні,

Де тирса шуміла,

Де кров ляха, татарина

Морем червоніла—

Вернітеся!»

Язык Шевченко превосходен везде; надобно только по­желать его сочинениям большей художественности, недо­статок этот виден не в «Кобзар!», но в последующих его сочинениях.

Основьяненко и Шевченко, без сомнения, суть лучшие малорусские писатели; особенно от последнего, при счаст­ливом направлении, можно ждать плодов достойных; но малороссийская литература'всегда будет гордиться и дру­гими именами даровитых писателей, каковы, например, Тополя, Могила и др.

«Чари» г. Тополи, как всякое сочинение, выходящее из .обыкновенного круга, испытали две крайности в суждениях наших критиков. Полевой в «Б [иблиотеке] для ч [тения]» указывал на них, как на необыкновенное, замечательное явление; другие говорили, что в «Чарах» нет здравого смыс­ла, ни тени народности. Читатель малороссиянин не увидит в «Чарах» отпечатка творчества, но он все-таки прочтет их с удовольствием, прочтет не один раз, и „всегда с новым наслаждением. В самом деле, если вы будете смотреть на «Чари» как на нечто полное, оконченное, то они вам пред­ставятся с невыгодной стороны. Но сочинитель не заботил­ся о целом, и сам признался в том: содержанием своей пие-сы взял он народную песню «Не ходи, Грицю, на вечорни-щ», но если бы он взял для этого и другую песню, «Чари» б все остались «Чарами», нужно бы только изменить раз­говоры действующих лиц. Он сам их назвал «Чари», или «Несколько сцен из народных былей и рассказов украин­ских» — и дал самое определенное название. Все сцены чрезвычайно вернц, интересны сами по себе, всё представ-•лены без малейшей претензии на творчество. Г. Тополя изображает, что видел, слышал, что умел подметить. У не­го нет развитых характеров, но "зато каждое лицо является со своим отпечатком; по некоторым чертам действующего лица вы можете представить себе в воображении его прие­мы, образ выражения, можете судить о его характере. В «Чарах» нет единства и оконченное™ в целом, но все

207

окончено в сценах — каждая из них представляет целую, верную картину. Возьмите для примера ту сцену, где де­вушки спрятались за колодками, чтоб подслушать разго­воры своих любовников. Как здесь все живо, как верно описано! Возьмите хоть фантастическую сцену из народ­ных поверий: вы видите здесь всю народную фантазию, как она существует. Например, черт, начальник ведьм, изобра­жен в виде жида, говорящего по-польски: это в самом деле малороссийский черт; понятие о нем вытекает из истории и прежней жизни! Или хоть ту сцену в шинку, где изобра­жен разгул малороссийский. Сочинитель ничего не утриро­вал, не идеализировал; он вам представляет эту сторону народного быта, какова она в самом деле, и между тем как поэтически: дурная сторона не видна, хотя сцена списана прямо с натуры. Это не идеал, которого рассеянные черты вы должны искать везде, это простое описание того, что автор видел, и описание верное, мастерское, а потому так и занимательно. Как безыскусственны у г. Тополи песни, которые поют его герои! Они льются непринужденно, без всякой натяжки, совсем не по-оперному, без всякой пере-, мены и переделки со стороны автора, с тою небрежностью, которая характеризует действительность. Вы встретите в песнях очень часто недомолвки, часто одна песня сбивает­ся на другую, иногда не доканчивается; но это-то и досто­инство в таком сочинении, как «Чари», где автор хочет познакомить вас с действительностью. Язык Г. Тополи не может даже назваться его языком; это язык совершенно народный, чистый, простой, усеянный затейливыми посло­вицами и поговорками... Одним словом, если вы не знаете Малороссии, прочитаете «Чари»,— и вы уже познакомились с известными частями ее многостороннего быта.

"Думки і пісні» Амвросия Могилы есть собрание оригинальных стихотворений и переводов, большею частью лири-ко-описательного рода. Поэт изливает свои чувства, воз­буждаемые, вследствие впечатлений малороссийского быта. Большая часть из его стихотворений запечатлена истин­ным дарованием и отличается особенною художественностью.

У'Могилы нет того саморазвития, как у Шевченко; он не создает идеалов народной поэзии, не выказывает чувств, которые бы невольно лились из неведомого источ­ника: его чувство идет об руку с мыслию; он изучил сокро­вищницу поэтической стороны Малороссии и является вез­де как талант, сознающий свой предмет. Могила по форме поэт лирический, но субъективность в нем прорывается не­заметно; вы узнаете его личность, когда будете проникнуты

208

тем, что он вам объективно выражает. Возьмите, например, первое его стихотворение — «Бандура»:

Про гетьмана чи про гайдамаку Д1д зайпвае, в бандуру заграе,— Плаче бандура, мов оживае, Жаль в!зьме дитину, шзьме I бурлаку, його бандура, схоче вш, завие, Мов та дитина жал!бно плаче... Сльози поллються, серденько ние...

Собственные чувства поэта выказываются тогда уже, когда явление, пробудившее их, овладеет вами, и вы стал­киваетесь с его впечатлениями и признаете их за свои. Он как будто не хочет высказать всего, что у него на душе, и делится вместе с вами, не сознаваясь. Это достоинство ис­тинного художника, и нельзя не видеть здесь малороссий­ского характера. Кто следил за малороссиянином в минуты его сердечного восторга, в те минуты, когда он подымается из сферы обыкновенной жизни, тот может поверить, как скупо малороссийское сердце на дележ своих движений с другими; малороссиянин захочет вас наперед увлечь, вы не­вольно выскажетесь, а он в глубине души будет делиться с вами и все-таки покажет на лице улыбку равнодушия. Ха­рактер стихотворений Могилы отличается глубокою грус-тию и верными изображениями древнего быта. Он прекрас­но понйл поэзию степной козацкой жизни; у'него >козак вез­де является существом высоким, но вместе буйным и ди­ким; сцена действия его покрыта туманом и слезами. Из лучших его произведений, в этом роде: «Чарка», отличаю­щаяся горькою иронией, «Козача смерть», где представле­на страшно поэтическая картина смерти отца с сыном, «Козак та буря», где поэт изображает сходство человечес­кой природы с физическою, и «Смерть бандуриста», пре­красная по своим блестящим описаниям и звучным стихам. Два стихотворения «Старець» и «Дитина-сиротина» — изо­бражения другой стороны жизни малороссийской: горького сиротства, безнадежной грусти, мирского несчастия. Язык в «Думках 1 шснях» правилен, благороден и особенно ори­гинален. Стихи истинно малороссийские: Могила пишет более силлабическим размером, который иногда подходит под метрический, часто переменяется в одной и той же пие-се: в каждой мысли своя форма. Поэт не стесняет себя определенною мерою, и оттого у него все так вольно и не­принужденно, и мысль выражена вполне, и гармония стиха соответствует гармонии чувства.

В 1833 году напечатаны были «Наськ! украшсьщ казки запорожця 1ська Материйки», маленькая книжечка, где

209

помещены три малороссийские сказки в стихах: первая ^~ «Сошлка», замечательная по своему поэтическому содер­жанию; вторая — «Про дурня та його коня», общая всем славянским племенам; третья «Про 1вася, та змш, та доч­ку И Олену», одна из любимых малороссиянами. Все эти сказки достойны внимания и показывают в авторе знатока малороссийской народности и языка.

Кроме означенных нами писателей, из которых почти каждый явился с самобытным дарованием, есть еще и дру­гие, которых сочинения имеют более или менее относитель­ную цену в малороссийской литературе. Таковы: Боро­виковский — переводчик Мицкевича «Фариса» и сочинитель нескольких баллад; неизвестный автор «Марус!», стихотвор­ной повести, изданной в Одессе; Стецько Шереперя, напи­савший оперу «Купала на 1вана», которая, несмотря на некоторые недостатки, заключает в себе довольно верные изображения народного быта; он же написал несколько песен, и в том числе известную «За Немань щу»; Петренко, которого лирические стихотворения проникнуты чувством; Корсун, передавший малороссийскими стихами любопыт­ные украинские поверья; Писаревский, сочинитель повести ___ «Стецько», и Ксфеницкий, явившийся в свет с названною "• им «сатирицькою» поэмою «Вечорнищ», которая, несмотря на легкий стих, исполнена местами таких пошлостей, что, прочитавши ее, пожалеешь невольно об авторе.

Доказательством распространяющегося вкуса к чтению на малороссийском языке служат два сборника, вышедшие в прошлом 1841 гиду. Один из них издан в Петербурге Гре­бенкою и наполнен сочинениями Шевченко, Основьяненко, поместившего там свою прекрасную повесть «Оксана» и два малороссийские рассказа, Боровиковского, Писарев-ского, Кулиша и других. Сам собиратель приложил к нему прекрасное предисловие «Так соб! до земляшв», где изо­бражены четыре времени года Малороссии. Сборник назы­вается «Ласпвка». Другой издал г. Корсун в Харькове из трудов здешних писателей под названием «Снш». Там по­мещены: «Переяславеька шч» — трагедия, «Вечорнищ» Кореницкого, «Стецько» Писаревского и стихотворения Петренко, Шерепери, самого издателя и других.

Вот, кажется, все, на что можно обратить внимание в малороссийской литературе, и едва ли не все, что было пи­сано на малороссийском языке в России.

210

питання 3

Українська література у портретах і довідках. – С.282 – 283.

«РУСЬКА ТРІЙЦЯ» — гурток захід­ноукраїнської демократичної молоді, що діяв у; 1833—1837 рр. у Львівській семінарії.

Його назва утворилася від кількості семінаристів (М. Шашкевич, Я. Голо-вацький, І. Вагилевич), які склали ядро гуртка. До гуртка входили також М. Устия-нович, А. Могильницький, І. Головаць-кий, з ним підтримував зв'язки Г. Ількевич. Членів гуртка об'єднувала ідея праці на ниві національної культури, зокрема відродження української літератури в Галичині. Свою діяльність гуртківці розпо­чали з вивчення життя рідного народу, з широко запланованих фольклорно-етно­графічних студій. Енергійні ентузіасти «руського слова» були окрилені процесами становлення нової української літератури на Наддніпрянщині, романтичним підне­сенням, що охопило сусідні західне- й південнослов'янські народи і символі­зувало їхнє національно-культурне відрод­ження.

«Руська трійця» відчувала свій єдино­кровний зв'язок із громадське-освітніми діячами Східної України й намагалася все зробити, щоб зміцнити ці контакти, під-

282

нести рідне слово на високості, гідні великого народу. Девізом діяльності гурт-ківців став фольклорний образ «Світи, зоре, на все поле, закіль місяць зійде», взятий із збірки пісень М. Максимовича. Літературно-художня діяльність гуртківців розвивається головним чином у роман­тичному річищі, її головні мотиви насна­жені патріотичними ідеями. Ці твори, а також фольклорні матеріали гуртківці на­магаються опублікувати у збірниках «Син Русі» (1833), «Зоря» (1834), проте ці перші дві спроби не здійснилися. Тільки 1837 р.

в Будимі (тепер Будапешт) побачив світ альманах «Русалка Дністровая», що запо­чаткував становлення нової української літератури в Галичині.

Літ.: Гербільський Г. Ю. Розвиток про­гресивних ідей в Галичині у першій половині XIX ст. ( до 1848 р.). Л., 1964; Кірчів Р. Ф. Етнографічно-фольклористична діяльність «Руської трійці». К., 1990; Петраш О. По­движники української ідеї: Маркіян Шашкевич та його побратими. Тернопіль, 1996.

283