Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Старый порядок и революция.docx
Скачиваний:
1
Добавлен:
22.09.2019
Размер:
481.98 Кб
Скачать

Глава III

О ТОМ, КАКИМ ОБРАЗОМ ФРАНЦУЗЫ ЖЕЛАЛИ СОВЕРШИТЬ РЕФОРМЫ ДО ПОЛУЧЕНИЯ СВОБОД

Примечателен тот факт, что из всех идей и чувств, подготавливавших Революцию, идея и дух политической свободы появились последними и первыми исчезли.

Нападки на ветхое здание правительственной власти начались уже давно. Здание это уже пошатнулось, но о свободе тогда еще и не помышляли. В своих размышлениях Вольтер едва касался се: за время трехлетнего пребывания в Англии он узнал свободу, но не проникся ею. Его восхищал свободно проповедуемый в Англии скептизм, но английские политические законы мало его волновали: он замечал не столько добродетели, сколько пороки. В своих письмах об Англии, поистине представляющих собою одно из лучших его произведений, Вольтер менее всего говорит о парламенте. На самом деле в Англии его более всего прельщает литературная свобода, до свободы политической ему мало дела, как будто бы первая могла долго просуществовать без второй.

В середине века появился ряд писателей, специально изучавших вопросы государственного управления. Сходство многих позиций и принципов позволяет дать им общее название экономистов или физиократов. Экономисты менее известны истории, чем философы, и менее последних они способствовали наступлению Революции. Между тем, я полагаю, что именно по сочинениям экономистов можно изучать ее истинный характер. Философам так и не удалось выйти за пределы общих и абстрактных идей в области государственного управления; экономисты же, не отдаляясь от теории, тем не менее ближе подошли к фактам. Первые говорили о том, что можно было только вообразить; вторые иногда указывали на то, что нужно было сделать. Предметом их особых нападок были все государственные институты, которые должны были безвозвратно погибнуть в Революции, и ни один из них не нашел у них пощады. Напротив, все те институты, которые можно считать собственно произведением Революции, заранее были ими предсказаны и горячо превозносимы. Пожалуй, не было ни одного такого установления, которое бы в зародыше не содержалось в сочинениях экономистов. У них мы находим самую сущность Революции.

Более того, в книгах экономистов мы можем обнаружить так хорошо известный нам революционный и демократический дух. Экономисты не только испытывали ненависть к отдельным привилегиям - их возмущало само существование различий. Равенство вызывает у них восторг, даже если впоследствии оно повлечет за собой рабство. Они полагали, что если нечто мешает исполнению ( стр.127) их планов, то оно подлежит слому. Теория договора внушает им мало уважения, они оставляют без внимания и частные права.

Собственно говоря, для них существуют уже не частные права, но только общественная польза. Впрочем, все это были в основном люди мягкие и спокойного нрава, благопристойные и честные чиновники, искушенные администраторы, увлеченные своеобразным духом исполняемого ими дела.

К прошлому экономисты испытывают безграничное отвращение. "На протяжении столетий ложные принципы правили народом; казалось, здесь все было пущено на самотек", - говорит Летрон. И вот, исходя из этой идеи, они берутся за дело. Они требуют уничтожения любого института древнего происхождения и прочно укоренившегося в нашей истории только из-за того, что он усложняет или нарушает симметрию их планов. Один из таких мыслителей предлагает разом уничтожить все прежние территориальные деления и изменить названия всех провинций еще за 40 лет до того, как это было осуществлено Учредительным собранием.

Еще до того, как идеал свободных политических институтов начал зарождаться в их сознании, экономисты уже вынашивали мысль о социальных и административных реформах, произведенных впоследствии Революцией. Правда, они были очень благосклонно настроены по отношению к свободному обмену к laisser faire или laisser aller в торговле и промышленности. Что же касается собственно политической свободы, то они о ней вовсе не думали, и даже когда идея о ней случайно возникала в их сознании, они на первых порах отталкивали ее. Большинство из них по началу крайне враждебно относится к совещательным собраниям, местным и второстепенным властям, да и вообще ко всякой власти, которая в различные времена у всех свободных народов выступала в качестве противовеса центральным властям. Кенэ утверждает, что "система противовесов в правительстве есть пагубная идея". "Соображения, на которых основана система противовесов, химеричны", - говорит один из друзей Кенэ.

Единственной гарантией, изобретенной ими против злоупотреблений власти, является народное образование, поскольку, как утверждает Кенэ, "если народ просвещен, деспотизм невозможен". "Пораженные злом, обусловленным злоупотреблениями властью, говорит его последователь, - люди изобрели тысячи совершенно бесполезных способов и оставили без внимания единственно действенное средство - всеобщее и постоянное обучение справедливости и естественному порядку". И таковой вот литературной галиматьей они думали подменить политические гарантии свободы.

Летрон, горько сожалеющий о запустении, в каком правительство оставляет села, об отсутствии в них дорог, промышленности, просвещения, даже и представить не может, что положение деревень ( стр.128) было бы куда лучшим, если бы их жителям было предоставлено право самим вести свои дела.

Сам Тюрго, выделявшийся из общей когорты деятелей того времени величием души и редкими чертами гения, не более прочих имел склонность к политической свободе. По крайней мере, склонность эта возникает достаточно поздно, уже под влиянием общественного мнения. Как и для большинства экономистов, первейшей политической гарантией для Тюрго выступает известное воспитание, даваемое государством по известным правилам и в известном духе. Он безгранично вериг в такого рода интеллектуальную терапию или, как говорили его современники, в механизм воспитания, сообразующийся с определенными принципами. "Я осмелюсь утверждать, Государь, - говорит он в записке, предлагающей королю такого рода план, - что через десять лет Ваш народ будет неузнаваем, что своей просвещенностью, благовоспитанностью, усердием к службе Вашему величеству и отчизне он бесконечно превзойдет все прочие народы. Дети, которым сегодня исполнилось 10 лет, окажутся тогда подготовленными к служению государству, преданными своей стране, покорными власти не из-за страха, а в силу понимания, готовыми прийти на помощь своим согражданам, привыкшими признавать и уважать правосудие".

Политическая свобода во Франции была разрушена уже настолько давно, что люди почти полностью забыли, каким образом она проводилась в жизнь и какие последствия имела. Более того: оставшиеся еще ее уродливые обломки и институты, казалось бы, призванные ее заменить, делали политическую свободу подозрительной и создавали предубеждения против нее. Большинство существовавших в ту пору политических собраний еще сохранил') вместе с обветшалыми формами и средневековый дух. Они скорее стесняли поступательное развитие общества, нежели способствовали ему. Парламенты, вынужденные занять место политических корпораций, не были способны противостоять злу, исходящему от правительства, а зачастую препятствовали и добрым его начинаниям.

Осуществление революции при помощи этих ветхих орудий экономисты считали невыполнимой задачей. Также мало привлекала их и мысль доверить воплощение своих планов народу, призванному стать хозяином положения, поскольку они не представляли, каким образом можно заставить целый народ воспринять столь обширную и последовательную реформу и тем более следовать ей.

По их мнению, новая власть не должна исходить из средневековых политических институтов или даже обладать какими-либо качествами последних. Даже в заблуждениях и ошибках прежней администрации экономисты открывают некоторые добрые наклонности. Они, например, усматривают в действиях прежнего правительства склонность к равенству условий и единообразию установлений; ( стр.129) по их мнению, администрации подобно им самим питают глубокую ненависть ко всем прежним политическим властям, порожденным феодализмом или тяготеющим к аристократии. Напрасно стали бы мы искать в Европе столь крепкий, обширный и сильный правительственный механизм. Тот факт, что подобная правительственная машина принадлежит Франции, экономисты считали особой счастливой случайностью, которую они назвали бы предопределением судьбы, если бы в ту пору, как теперь, было бы в моде по всякому поводу обращаться к Провидению. "Франция, - утверждает Летрон, - находится в значительно лучшем положении по сравнению с Англией, поскольку во Франции в одно мгновенье можно произвести реформы, полностью изменяющие страну, тогда как у англичан такого рода реформам всегда могут помешать партии".

Таким образом, для экономистов речь шла не об уничтожении абсолютной власти, а о наставлении ее на путь истинный. "Государство должно управлять согласно законам естественного порядка, - говорит Мерсье де ля Ривьер, - а когда это произойдет, нужно сделать его всемогущим". "Только бы государство хорошо осознавало свой долг, - говорит другой автор, - и тогда ему можно будет предоставить свободу". Подобные взгляды и настроения можно встретить у всех экономистов от Кенэ до аббата Бодо.

В своих планах переустройства современного им общества экономисты не только рассчитывают на королевскую администрацию, - они частично заимствуют у нее идею будущего правительства, которое они собираются установить. Образ будущего правительства они рисуют, наблюдая за действиями настоящего.

По мнению экономистов, государство должно не только управлять нацией, но и определенным образом формировать ее; оно должно наставлять умы граждан в соответствие с известным, заранее определенным образцом. Умы и сердца граждан должны быть наполнены теми идеями и чувствами, какие государство сочтет необходимыми. В сущности, нет ни предела правам государства, ни границ его деятельности. Оно способно не только воздействовать на людей, но и глубоко их переделывать, стоит ему только этого захотеть. "Государство делает из людей все, что пожелает", - говорит Бодо. Эта фраза резюмирует всю теорию экономистов.

Рисуемая воображением экономистов обширная социальная власть не только является самой мощной властью из всех, что им довелось наблюдать, - она отличается также своим происхождением и характером. Ее происхождение не носит непосредственно божественного характера, не связано оно и с традицией. Такого рода власть безлична: теперь она носит уже название не "король", но "государство"; она не является наследственной и династической; она есть продукт всего народа, представляет только его и должна подчинить право каждого всеобщей воле. ( стр.130)

Экономистам уже была знакома та особая, неизвестная в Средние века форма тирании, что называется демократическим деспотизмом. Общество лишено иерархии, сословного деления, определенных званий, народ состоит из почти схожих между собою и почти равных индивидов, и эта бесформенная масса признается единственным законным сувереном, которого заботливо ограждают от всех возможностей, позволивших бы ему управлять собою или контролировать свое правительство. Над народом - единственный его представитель, уполномоченный делать все от имени народа, не спрашивая у него совета. Контроль над этим уполномоченным принадлежит неоформленному общему разуму, остановить его действия способна только революция, но не законы, ибо подчинен народу он только юридически, фактически же он - безраздельный владыка,

Не находя вокруг себя никаких форм, соответствующих этому идеалу, экономисты ищут их в глубинах Азии. Без преувеличения можно утверждать, что не было такого экономиста, который бы в каком-нибудь из своих сочинений не расточал бы восторженные похвалы Китаю. Спя особенность составляет неотъемлемую часть их книг. А поскольку Китай еще плохо изучен, то о нем высказывается главным образом всякий вздор. Бессмысленное и варварское китайское правительство, которым распоряжается по своему усмотрению горстка европейцев, представляется экономистам совершенной моделью, которую должны копировать все народы мира. Оно является для них тем же, чем позднее для всех французов станет Англия, а затем и Америка. Их трогает и почти восхищает страна, чей властитель, наделенный абсолютной властью, но лишенный предрассудков, один раз в год возделывает землю собственными руками, дабы воздать хвалу пользе земледелия; страна, где все должности приобретаются на основе ученых конкурсов, где религию заменяет философия, а все аристократы являются учеными.

Ошибочно полагать, что разрушительные теории, известные под именем социализма, имеют недавнее происхождение: они возникли одновременно с ранним экономизмом. Тогда как экономисты мечтали об использовании всемогущества государства для изменения формы общества, социалисты в своем воображении овладевали властью, чтобы разрушить самые основы общества.

Прочтите "Кодекс природы" Морелли и рядом со всеми доктринами экономистов о всемогуществе государства и безграничности его прав вы найдете многие из политических теорий, наводящих в последнее время страх на Францию и считающихся плодом современности: общность имущества, право на труд, абсолютное равенство, единообразие во всем, механическая правильность всех действий индивидов, тирания регламентаций и полное поглощение личности граждан общественным целым. ( стр.131)

"Ничто в обществе не должно составлять предмета особой личной собственности", - гласит статья 1 "Кодекса". "Собственность Отвратительна, и тот, кто попытается ее восстановить, подлежит пожизненному заключению как буйнопомешанный и враг человечества. Каждый гражданин будет кормиться, содержаться и заниматься профессией за счет общества", - гласит статья 2. "Все продукты производства будут собраны в общих магазинах и затем распределены всем гражданам, дабы служить их жизненным потребностям. Города будут строиться по одному плану, и все здания, используемые частными лицами, будут одинаковы. По достижении пятилетнего возраста все дети будут изыматься из семей для получения общего, одинакового для всех воспитания за счет государства". Кажется, что эта книга написана вчера, но ей уже сто лет - она вышла в свет в 1755 г., в тот же год, когда Кенэ основал свою школу. Сей факт является лишним доказательством того, что экономизм и социализм взращены на одной и той же почве, они относятся друг к другу как культурный плод к дичку. Из всех людей той эпохи экономисты представляются наименее чуждыми нашему времени. Их пристрастие к равенству выражено настолько явно, а любовь к свободе - так смутно, что по ошибке их можно принять за наших современников. Читая речи и сочинения людей, творивших Революцию, я вдруг ощущаю себя перенесенным в совершенно незнакомое мне общество. Но когда я листаю труды экономистов, мне кажется, что я жил с этими людьми и беседовал с ними.

К 1750 году французский народ был не более требователен по отношению к политической свободе, чем сами экономисты. Утратив свободу, народ потерял и самую идею свободу, и любовь к ней. Народ желал не столько прав, сколько реформ, и если бы на троне оказался государь, величием и духом схожий с Фридрихом Великим, то несомненно он произвел бы в управлении обществом более значительные изменения, чем перемены, свершенные Революцией, и не только не потерял бы корону, но и значительно укрепил бы свое могущество. Уверяют, будто бы один из искуснейших министров, каких имел Людовик XV, - г-н де Машо предвидел такую возможность и указывал на нее своему государю. Но предприятия такого рода нс совершаются по чужому совету - исполнить их способен только тот, кто сам замыслил.

Двадцать лет спустя все обстояло уже иначе: образ политической свободы овладел умами французов и с каждым днем казался все более притягательным. На это указывало множество признаков. Провинциями начало овладевать желание нового самоуправления. Умы захвачены идеей о том, что весь народ должен принимать участие в управлении государством. Оживляется воспоминание о Генеральных Штатах. Нация, презирающая собственную историю, с удовольствием вспоминает только эпизоды, связанные с ( стр.132) Генеральными Штатами. Новые веяния увлекают и самих экономистов, заставляя их нарушить единство их системы включением в нее некоторых свободных учреждений.

В 1771 г., когда были распущены парламенты, тот же народ, который столько страдал от их притеснений, был глубоко взволнован их падением.. Казалось, что вместе с крушением парламентов рухнула последняя преграда, еще сдерживавшая королевскую власть.

Такое положение удивляет и возмущает Вольтера. "Почти все королевство пребывает в состоянии возбуждения и потрясения, пишет он своим друзьям, брожение в провинциях столь же велико, как и в самом Париже. Между тем эдикт представляется мне содержащим полезные реформы. Не является ли великой услугой народу отмена практики продажи должностей, введение бесплатного правосудия, освобождение находящихся в тяжбе сторон от необходимости ехать со всех окраин королевства в Париж, где их ждет разорение? Полезно также и возложение на короля обязанности содержать вотчинные суды, И потом, разве распущенные суды не были зачастую гонителями и варварами? Право же, я поражаюсь, как эти невежды могли принять сторону наглых и непокорных буржуа. Что до меня, то я полагаю, что король прав, и поскольку все равно надо кому-то служить, то уж лучше покориться власти одного льва хорошего рода, рожденного более сильным, нежели я, чем быть под началом двухсот крыс моей породы". И, как бы извиняясь, он добавляет: "Примите во внимание, что я должен бесконечно ценить милость, оказанную королем всем владельцам земель, взяв на себя содержание их судов".

Вольтер долго отсутствовал в Париже и полагал, что состояние общественного духа осталось здесь таким же, каким он его оставил. Но он ошибался. Французы не ограничивались более одним только желанием, чтобы дела их велись лучше; они уже желали заниматься этим сами. И было уже ясно, что дело идет к великой Революции, которая уже не за горами, и что свершится она не только с согласия народа, но и его собственными руками.

Я думаю, что с этого момента радикальная Революция, которой предстояло увлечь в единый вихрь разрушения как лучшие, так и худшие стороны Старого режима, стала неизбежной. Народ, столь мало готовый к самоуправлению, мог реформировать общество, только разрушив его до основания. Абсолютный монарх в этом отношении был бы менее опасным новатором. Революция разрушила множество общественных институтов, идей и привычек, чуждых свободе, но в то же время она уничтожила и то, без чего общество вряд ли может существовать. Размышляя со своей стороны об этом факте, я склоняюсь к мысли, что если бы радикальные перемены были свершены деспотом, они, наверное, оставили бы нам больше возможностей сделаться со временем свободной ( стр.133) нацией, чем свершенные Революцией, проведенной во имя суверенитета народа самим же народом.

Если вы хотите понять историю нашей Революции, никогда не упускайте из виду предшествующих событий.

К тому времени, когда у французов проснулась любовь к свободе, они уже усвоили известное число понятий в области управления, которые не только не согласовывались с существованием свободных учреждений, но и почти противоречили им. Идеалом общества для них выступало сочетание народа, лишенного иной аристократии, кроме аристократии чиновничества, и всесильной и единой аристократии, правящей государством и опекающей частных лиц. Стремясь к свободе, французы и не думали отказываться от исходной своей идеи - они только пытались примирить ее со свободой.

Таким образом, французы попытались объединить безграничную административную централизацию чиновничества и правление избирателей. Вся нация как целое получала право на суверенитет, а каждый частный гражданин оказывался в самой тесной зависимости. От нации требовались опытность и доблести свободного народа, от гражданина - качества хорошего слуги.

В течение шестидесяти лет именно это стремление ввести политическую свободу в учреждения и идеи, полностью ей чуждые или противоположные, но к которым мы привыкли и заранее прониклись расположением, и породило столько сопровождавшихся губительными революциями попыток ввести свободное правление. Наконец, утомленное предпринятыми усилиями, обескураженное тяжким и бессмысленным трудом, отказавшись от второй своей цели, чтобы вернуться к первой, большинство французов примирилось с мыслью, что в том, чтобы жить в равенстве под властью одного повелителя, есть своя прелесть. Вот потому-то мы теперь несравненно больше похожи на экономистов 1750 г., чем на наших предков 1780-го.

Я часто задавался вопросом, где источник той политической свободы, что во все времена побуждала людей к величайшим из деяний, свершенных человечеством? В каких чувствах она коренится и что питает?

Я замечаю, что народы, которыми плохо управляют, легко воспламеняются стремлением к самоуправлению. Но любовь к независимости такого рода, коль скоро она порождена отдельными частными бедствиями, обусловленными деспотизмом, никогда не бывает прочной: она уходит вместе с вызвавшими ее к жизни обстоятельствами. Людям только кажется, что они любят свободу, - на самом деле они только ненавидят своего господина.

Я не думаю также, что это истинная любовь к свободе могла когда-либо быть порождена одним только видом представляемых ( стр.134) ею материальных благ созерцание этих благ чаще всего только заменяет свободу. Несомненно, с течением времени свобода всегда приносит умеющим ее сохранять и довольство, и благосостояние, а подчас и богатство. Но бывают периоды, когда она отстраняет людей от пользования благами, а в иное время один лишь деспот способен что-то дать людям. Но те люди, что ценят в свободе только приносимые ею выгоды, никогда не могли сохранить ее надолго.

Во все времена сердца людей к свободе влекли непосредственные ее чары, ее особая прелесть, не зависящая от приносимых выгод; их влекла возможность говорить, действовать, дышать беспрепятственно, находясь исключительно под властью Бога и закона. Тот, кто ищет в свободе что-либо иное, кроме ее самой, создан для рабства.

Некоторые народы упорно стремятся к свободе, не взирая ни на какие опасности и бедствия. Свобода дает им отнюдь не материальные преимущества, и отнюдь не материальные выгоды любят они в ней. Они видят в свободе бесценный и необходимый дар, утрата которого невосполнима и обладание которым вознаграждает за все страдания. Иных свобода утомляет даже вопреки их благополучию. Они без сопротивления отдают ее, опасаясь каким-либо своим действием нарушить покой, дарованный им свободой. Чего не хватает им, чтобы оставаться свободными? - Желания быть свободными. Не требуйте от меня анализа сего возвышенного чувства - его нужно испытать самому. Оно само входит в великие души, которые Господь подготовил к его восприятию, наполняет и воспламеняет их. Бесполезно объяснять здесь что-либо людям, чьи души никогда не знали этого чувства. ( стр.135)

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

1. (к стр.114) Часто говорят, что отличительной чертой философии XVIII века было своего рода восхищение человеческим разумом, бесконечная вера в его всемогущество и способность изменить законы, институты и нравы по своему подобию. Но нужно хорошо уяснить и другой момент: некоторые из этих философов восхищались не столько человеческим разумом как таковым, сколько собственной разумностью. Никто никогда не выказывал меньшего доверия всеобщей мудрости, чем они. Я мог бы назвать многих мыслителей, презиравших как толпу, так и господа Бога. Они демонстрировали надменность соперника по отношению к Богу и надменность выскочки по отношению к толпе. Подлинное и почтительное преклонение перед мнением большинства было им столь же чуждо, сколь и преклонение перед Божьей волей. Впредь эта особенность стала характерной чертой всех революционеров. Сколь не похоже на нес уважение, питаемое англичанами и американцами к мнению большинства их сограждан. Разум у них горд и уверен в себе, но никогда не дерзок, поэтому-то он и привел их к свободе, тогда как наш разум был способен лишь изобрести новые формы рабства.

2. (к стр.123) Фридрих Великий пишет в своих мемуарах: "Фонтенели и Вольтеры, Гоббсы, Коллинзы, Шефтсбери, Болинброки - все эти великие люди нанесли смертельный удар по религии. Люди пристально всматриваются в то, что до этого бездушно обожали. Разум низверг суеверие. Басни, которым прежде свято верили, теперь вызывали отвращение. Деизм обрел многочисленных последователей. Если эпикуреизм оказался гибельным для идолопоклоннического культа язычников, то деизм в наши дни был не менее губительным для иудаистских представлений, унаследованных от наших предков. Свободомыслие, господствовавшее в Англии, в значительной степени способствовало прогрессу философии".

Из приведенного пассажа явствует, что в момент написания этих строк, то есть в середине XVIII века, Фридрих Великий еще рассматривал Англию той поры как очаг антирелигиозных учений. Но мы видим здесь и еще нечто более удивительное: один из наиболее искушенных в познании людей и событий государь, по-видимому, даже не подозревает о политической пользе религии, настолько духовная ограниченность его наставников повлияла на его собственные способности.

3. (к стр.124) Проявившийся во Франции в конце XVIII века дух прогресса появился в ту же эпоху и в Германии. Повсеместно ему сопутствовало стремление к перемене институтов. Обратите внимание на принадлежащее перу одного немецкого историка описание происходящего в ту пору в его родной стране. "Во второй половине XVIII века, - говорит он, - даже в церковные владения постепенно проникают новые веяния времени. Дух производительности и терпимости повсюду прокладывает, себе путь. Идеи просвещенного абсолютизма, уже овладевшие крупными государствами, проявляются даже в делах церкви. Следует признать, что никогда еще на протяжении всего XVIII века в церковных владениях не появлялось правителей столь замечательных и столь достойных уважения, как в последние десятилетия, предшествующие французской Революции".

Нужно отметить, что приведенная здесь картина очень напоминает нам образ Франции, которая в ту же эпоху вступает в полосу поступательного прогрессивного движения, и как раз в тот момент, когда Революция уже была готова поглотить все и вся, появляются люди, самою судьбою предназначенные править. Мы должны признать также, что та часть Германии, о которой только что шла речь, совершенно была вовлечена в цивилизованное и политическое развитие тогдашней Франции.

Тут вы можете оставить комментарий к выбранному абзацу или сообщить об ошибке.

Оставленные комментарии видны всем.