VI. Смутное время: борьба за Отделение русского языка и словесности

Сложные годы революции и гражданской войны В. М. Истрин тяжело переживал. Голод, разруха, бомбежки — все это довелось увидеть и испытать ему. Даже «спокойная» жизнь в подмосковном Серпухове, где он пребывал в 1917—1918 гг., порой лишала его надежды на избавление… В письмах к акад. А. И. Соболевскому он так описывает свое положение (фрагмент из послания 1918 г.): «Как Вы поживаете и чувствуете себя? Прибываете ли в забытьи или готовите какую-нибудь работу, пользуясь длинными каникулами, и надеетесь на восстановление научных интересов? Мы же пережили немало тревог с 17 по 27 янв<аря> старого стиля. <…> насчитывают <…> 18 ударов с большими повреждениями стен, окон и крыши. Пришлось спасаться в житных подвалах. Один из наших соседей настолько пострадал, что через несколько дней скончался» И далее: «Оправилась ли Москва после разорения? Как же <…> Вы не уберегли патриаршей ризницы при существовании в наличности патриарха? Были ли Вы у него Как московские архивы и библиотеки?». Приведем еще один отрывок из другого письма А. И. Соболевскому того времени:

Многоуважаемый Алексей Иванович!

            Очень рад Вашему избавлению, но не знаю, что сказать в утешение, ибо утешаться решительно нечем: все погибло и погибает. Поедете ли Вы в П<етрогра>д? Мы в полном отчаянии — что делать? Вести из П<етрогра>да ужаснейшие: <…> голодная смерть. Но и здесь теперь не лучше: по мнению сведущих людей, в ближайшем будущем и здесь <…> голод. Да и теперь платить 300 р. за пуд муки и 40 р. за меру [картофеля][43] — не хватит содержания, которого, кстати сказать, уже два месяца не присылают.

<…> Отовсюду только слышишь утешение: умершим теперь лучше.

Чтò бы Вы нам посоветовали — ехать в П<етрогра>д или не ехать? <…>

Ваш В. Истрин[44]

В силу многих очень непростых обстоятельств научная деятельность В. М. Истрина в 1920-е гг. уже не была такой производительной. В невероятно сложное для Отделения русского языка и словесности время он (после смерти А. А. Шахматова в 1920 г.) занимает должность председателя вплоть до закрытия Отделения русского языка и словесности Академии наук в 1930 г., а с 1923 г. — товарища председателя Славянской комиссии . Каким мужеством, самообладанием и стойкостью должен был обладать человек, живший в ином мире, не привыкший к бесконечным интригам и «разборкам». Область изучения памятников старины, славистика были объявлены реакционными. Закрывались многие институты, остальные «реорганизовывались» по единому образцу, где все меньше и меньше отводилось места древностям. Да и сама атмосфера научной и преподавательской деятельности была очень тяжелой. Самое страшное, что предвидели многие из его коллег и тщетно пытались приостановить, — это уничтожение академических кадров и традиций, разрушения Отделения русского языка и словесности.

В. М. Истрин и его коллеги защищали в первую очередь сокровища национальной культуры: рукописные памятники, древние книги, словарные картотеки, которые были и остаются достоянием вековых традиций русского народа, традиций, которые в 1920-е гг. были порушены и осквернены. В докладной записке далее говорится: «Ученая деятельность Отделения с течением времени вышла из круга чисто русских интересов и вступила на широкую дорогу изучения всего славянства вообще, на путь поддержания русско-славянских связей. Содружество со славянскими землями проявлялось прежде всего в связях с Академиями — Чешской, Сербской, Юго-славянской, Болгарской… Славянские академии имеют более узкую цель — изучение … своей страны, своего всего родного, т. е. именно ту цель, которую несет и Отделение русского языка и словесности». Однако все попытки виднейших русских ученых сохранить ОРЯС, не разрушать сложившейся системы (первоначально планировалось слить II и III Отделения, но позже ОРЯС как самостоятельную структуру вообще ликвидировали, и оно вошло в состав Отделения общественных наук) оказались едва ли услышанными: наука в том ее виде, какая существовала до 1917 г., была не нужна новой власти, сравнявшей ее с землей. Поэтому отчаянный протест и борьба не увенчались успехом.

 Со времени избрания В. М. Истрина академиком он находился бóльшую часть времени в С.-Петербурге, занимался не только изучением древностей, он также активно участвовал в организации работы Словарной комиссии АН. Особенно тяжелыми были 1920-е гг…. Уже начали «внедрять» те методы и формы в отношении рядовых преподавателей, учителей и университетов, о которых так откровенно он рассказал в письме 1923 г. к близкому коллеге П. Н. Сакулину:

 Многоуважаемый Павел Никитич!

Не можете ли помочь или, по крайней мере, снабдить добрым советом ходателя сего г. Кривицкого, знакомого моего брата. Он не может поступить в высшее учебное заведение <…>. Но признаюсь, я надежды на успех не имею, если в Москве такая же практика, как здесь. Не говоря уже о том, что пропущены все сроки, здесь отчаянный поход на интеллигенцию (здесь и далее курсив наш. — О. Н.). Не принимают в высш<ие> учеб<ные> з<аведения> сыновей профессоров, да еще таких, которые работают вместе с большевиками; на этих днях <…> с 1^го курса уволено 130 челов<ек> (и оставлено только 200), за неудачное их происхождение; в сентябре уволено в городе 500 учителей средней школы <…>; на днях прибыла из Москвы специальная комиссия «для очищения родной школы от буржуазных элементов», т. е. учеников. <…> Когда все это взвесишь, то, разумеется, видишь, что ничего нельзя сделать». И далее: «Над Академией нависают тучи. Очевидно, близится разгром. Из Москов<ского> Р.К.П. <…> пришел запрос, который заставляет серьезно задумываться[50]..

 

В конце 1920-х гг., когда был принят новый устав Академии наук, и ее независимость была полностью уничтожена. В. М. Истрин по-прежнему отчаянно боролся со своими более сильными и хитрыми противниками, выступая против иной, воспитанной уже на других лозунгах, «конъюнктуры», для которой наука — лишь ничего не значащая оболочка, своеобразное «прикрытие». Так, в письме П. Н. Сакулину 1927 г. он пишет:

 Многоуважаемый Павел Никитич!

Опять задержка! Я предупреждал Вас, что против нас всегда ведутся интриги, и часто мы бессильны что-нибудь противопоставить. Исконный и заклятый враг II Отделения, непр<еменный> секр<етарь>, постоянно делает нам пакости, особенно при выборах новых членов. <…> В прежнее время у нас была защита в Велик<ом> Князе, а теперь <…>[51].

 Тогда же, в тяжелые для науки времена, он находит возможным помогать своим коллегам, поддерживая их изыскания и экспедиционную деятельность. В письме А. М. Селищеву 1920-х гг. В. М. Истрин сообщает: «Многоуважаемый Афанасий Матвеевич! Отделение ассигновало Вам на поездку в Сибирь 100 тысяч. Но получить их Вам, по теперешним советским мудрым прави-лам, пожалуй, будет более чем затруднительно. Не будет удивительным, если получите их уже осенью. Мы бессильны ускорить»[52]..