- •2. Основные функции философии
- •3. Основные вопросы философии и ее структура
- •Вопросы для самоконтроля
- •1. Античная философия
- •Философия средневековья
- •3. Классическая европейская философия
- •4. Неклассическая философия
- •Вопросы для самоконтроля
- •2. Чувственное и рациональное в познании
- •1. Методы и формы эмпирического уровня научного познания
- •2. Теоретический уровень научного познания
- •3. Вненаучное знание
- •Вопросы для самоконтроля
- •1. Диалектика и метафизика, относительность их противопоставления
- •2. Основные принципы и законы диалектики
- •3. О диалектике субъективной
- •Вопросы для самоконтроля
4. Неклассическая философия
Под неклассической философией европейского типа обычно понимается совокупность течений и школ, начавших возникать в середине девятнадцатого века, несомненно перенявших некоторые элементы классики и в то же время резко отличающихся от них как предметами своих творческих изысканий, так и методологическими и мировоззренческими парадигмами. Совокупность этих течений и школ чрезвычайно обширна и многообразна, поэтому обозначим только крупнейшие из них:
- философия жизни (Артур Шопенгауэр, Фридрих Ницше, Анри Бергсон, Освальд Шпенглер), сделавшая предметом своего исследования не материю и не дух, а “жизнь” в ее целостности и объявившая высшей ценностью не разум, а волю (к жизни, к власти, к творчеству). Поскольку “жизнь” в понимании этой школы не тождественна ни духу, ни материи, можно говорить об одной из первых попыток преодолеть крайности материализма и идеализма;
- позитивизм (Огюст Конт, Герберт Спенсер, Эрнст Мах, Рихард Авенариус, Бертран Рассел, Людвиг Витгенштейн, Карл Поппер), резко ограничивший, в особенности на первых этапах своего развития, сферу истинного (“позитивного”) знания, сводя его, по сути дела, к знанию отдельных фактов и поставивший под сомнение методологическую значимость философии. Объявив, что “любая наука сама себе философия”, позитивизм по ходу своего развития все больше удалялся в решение хотя и важных, но частных логико-методологических проблем;
- экзистенциализм (Николай Бердяев, Лев Шестов, Карл Ясперс, Мартин Хайдеггер, Жан-Поль Сартр, Альберт Камю), противопоставивший философии, нацеленной на познание сущностей, философию индивидуального человеческого существования (лат. existentia — существование).
- прагматизм (Чарлз Пирс, Джеймс Джемс, Джон Дьюи), попытавшийся “реконструировать” философию путем превращения ее в инструмент решения конкретных проблем, встающих перед людьми, в связи с чем главным критерием истины была объявлена ее полезность (греч. “прагма” — дело, польза);
- феноменология (Эдмунд Гуссерль), выступившая против резкого расчленения объекта и субъекта познания и сосредоточившая все внимание на раскрытии смысла предмета, заложенного в нашем сознании в его априорных формах, в силу чего предмет является нам именно таким (греч. “феноменон” — являющееся);
- герменевтика (Ханс Гадамер, Поль Рикер, Томас Кун), избравшая главным способом философствования истолкование, понимание текстов, поскольку в них содержится языковая интерпретация нашего мироощущения и миропонимания (от греч. “герменево” — разъяснение, истолкование);
- неотомизм (Жак Маритен, Юзеф Бохеньский, Густав Веттер), возродивший философию Фомы Аквинского в новых исторических условиях и совершивший в нем антропологическую переориентацию.
Уже из этой краткой справки нетрудно увидеть, насколько они разнятся друг от друга. И все же у них есть нечто единое в происхождении, во многих сущностных чертах, и это позволяет говорить о неклассической философии как об определенном историко-философском феномене и этапе.
ИСТОРИЧЕСКИЕ
И СОЦИАЛЬНЫЕ КОРНИ
Чтобы разобраться в гносеологических корнях неклассической философии, очень важно привести к общему знаменателю те “недоимки”, которые числятся за философией классической. К ним относятся: абсолютизация разумного, в том числе научной рациональности (а следовательно, и общественного прогресса), в ущерб чувственному и иррациональному в познании; продолжавшееся и после Гегеля и Маркса господство механицистской методологии во многих школах и течениях; оторванность классики от жизни, ее созерцательность (в этом плане марксизм был уже преодолением классики); известная оторванность классики и от Человека, выражавшаяся в сосредоточении внимания почти исключительно на выяснении сущности его так называемых родовых качеств, в результате чего оставались в тени не менее важные проблемы его индивидуального существования.
Нужно иметь в виду также, что вторая половина XIX века (особенно его последнее десятилетие) и весь XX век — это время великих научных достижений, а затем и первой в истории научно-технической революции. Открытие радиоактивности, проникновение во внутриатомный микромир, формирование кибернетики, выход в космос, вызревание новой, информационно-компьютерной ступени цивилизации, открытие “тонких” структур материи — все это требует для своего объяснения и новых подходов, зачастую ломающих наши старые представления и стереотипы. Неклассическая философия пыталась и пытается (другое дело, насколько это ей удается) найти нелегкие ответы на эти нелегкие вопросы. Более того: неклассическая философия не только опередила, но и в значительной мере подготовила философские основания для возникновения неклассической науки XX века.
Социальными корнями, вызвавшими к жизни большинство школ и течений неклассической философии, явились углублявшиеся противоречия буржуазного общества и — как неизбежное следствие — его антигуманность, измельчание человека и его омещанивание, а затем и вызревавший кризис цивилизации, впервые обнаруженный и философски осмысленный в “Закате Европы” О. Шпенглера.
В определенной степени взгляды представителей ряда течений неклассической философии были реакцией на марксизм, ответами на его мировоззренческий и методологический вызовы. Так, позитивистское отрицание законов общественного развития явилось реакцией на марксистское, материалистическое понимание истории. Экзистенциализм же, напротив, считая марксово объяснение фундаментальных основ общества во многом убедительным, отвергает его подход к человековедческой проблематике.
Таковы вкратце гносеологические и социальные корни неклассической философии, знакомство с которыми позволяет лучше понять ее наиболее существенные черты.
ОТЛИЧИТЕЛЬНЫЕ
ЧЕРТЫ
1. Экзистенциальность, “поворот к человеку”, к проблемам его индивидуального мироощущения и существования, обвинение всей предшествующей философии в отчужденности от Человека, в ограниченности “философией вещей” и “философией идей”. Подобное обвинение и соответствующий поворот характеризуют не только представителей непосредственно экзистенциализма, но и задолго до этого Серена Кьеркегора и “школу жизни” (Шопенгауэр, Ницше), персоналистов, основоположников “философской антропологии” (Макс Шелер и др.), позднее — и неотомистов.
Такой поворот, несомненно, нес в себе большой и эвристический, и гуманистический заряд. Он позволил по-новому высветить многие важные стороны бытия и поведения индивида, его взаимоотношения с обществом, его поведение в так называемых пограничных ситуациях (на грани жизни и смерти). Обращение к экзистенции и ее всестороннее исследование обогатило наше знание о свободе человека, его выборе и ответственности.
В то же время социальный фон, на котором происходило обращение к экзистенции (все большее удаление общества от идеалов Свободы, Равенства и Братства; наступление эпохи Заката), неизбежно окрашивал “очеловеченную философию” в мрачные тона, в связи с чем она нередко именуется в литературе философией страха. О пессимизме этой философии во многом свидетельствует тот категориальный аппарат, который она, по словам ее представителей, тоже “очеловечила”: забота, страх, отчаяние, заброшенность, “посторонность”, отчужденность, смерть. При таком категориальном “раскладе” вполне естественно возник вывод А. Камю о самоубийстве как основном философском вопросе и лучшем жизненном выходе для человека. Ницшеанская мечта о сверхчеловеке — это тоже крик отчаяния, безысходного пессимизма, вызванного деградацией, омещаниванием современного ему общества.
2. Иррациональность, которая в плане гносеологическом выступает как реакция на односторонность теории познания классической философии, сосредоточившейся на разуме и в лучшем случае снисходившей до ощущений (школы сенсуализма), оставляя вне поля своего зрения “непрозрачные” элементы нашего сознания — интуицию, волю, инстинкты. Бессознательное и поставили в центр своего исследования А. Шопенгауэр, Ф. Ницше, А. Бергсон, З. Фрейд и др. При этом Шопенгауэр и Ницше возводят в абсолют волю, объявляя ее основой мира, первичной по отношению к разуму. Конечно, концепции воли у них не тождественны: Шопенгауэр во главу угла ставит “волю к жизни”, а Ницше — “волю к власти”. А. Бергсон, объявив мир и жизнь находящимися в процессе непрерывной “творческой эволюции”, основное внимание уделил интуиции как способу постижения действительности. Рожденный психиатром З. Фрейдом и внедрившийся затем в философию, психоанализ попытался объяснить все, что происходит с человеком (да и с обществом), действием инстинктов — сложных безусловных рефлексов, прежде всего полового инстинкта (либидо) и инстинкта самосохранения.
О достоинствах и недостатках всех этих изысканий у нас еще будет повод сказать более подробно в соответствующих главах. Но если учесть, что проблема разума и рационального была с достаточной для своего времени глубиной раскрыта в классической философии, то исследования в области бессознательного, иррационального дали солидный прирост нашему знанию о сознании в целом. Знаменитый русский физиолог И.П. Павлов, отметая попытки принизить учение психоанализа, считал, что они с Фрейдом делают единое дело (познают физиологию и психологию высшей нервной деятельности), но работают при этом на разных этажах: он, Павлов, — на этаже осознанного, а Фрейд — на этаже бессознательного. Расширив эту оценку, распространив ее на историю философии, можно заключить, что классическая философия работала на этаже разумного и рационального, в то время как неклассическая “копает туннель” (павловское выражение) на этаже бессознательного. В этом смысле они делают одно и то же.
Но у иррациональности, присущей большинству школ неклассической философии, есть еще один, специфический смысл. И проистекает он из тех же социальных корней, что и рассмотренный чуть выше экзистенциальный пессимизм. Своей иррациональностью неклассическая философия чутко отреагировала на начинавшие распространяться в обществе настроения — разочарование разумом, неверие в его могущество, равно как и неверие в гуманистические потенции науки.
3. Антисциентизм как выражение этого неверия и как следствие иррационализма, ибо наука всегда была олицетворением рациональности. Приведем высказывание одного из наиболее непримиримых критиков науки и вообще рационального подхода к миру Пауля Фейерабенда, объявившего сциентизм (учение, провозглашающее культ науки) “рациофашизмом”, а “нездоровый альянс науки и рационализма” — источником “империалистического шовинизма науки”. Он пишет: “Отделение государства от церкви должно быть дополнено отделением государства от науки — этого наиболее современного, наиболее агрессивного и наиболее догматического религиозного института. Такое отделение — наш единственный шанс достичь того гуманизма, на который мы способны, но который мы никогда не достигали”1.
В действительности же, как, очевидно, понимает читатель, противоречия, которые возникают между наукой и обществом в целом, не могут быть решены с позиций антисциентизма, предлагающего наложить табу на пользование научной рациональностью. Единственное разумное решение состоит в том, чтобы совершенствовать саму научную рациональность и осуществить переход к такому ее типу, который в оптимальной степени соответствовал бы социокультурным и экологическим реалиям современности.
Как это ни странно может показаться, духом антисциентизма, в особенности на первом и втором (контовском и эмпириокритическом) этапах своего развития, оказался заражен и позитивизм, более других претендующий на роль “философии науки”. Во-первых, наука имеет дело с сущностями, а позитивизм объявил универсальным методом познания наблюдение, с помощью же его одного до сущности, конечно, не добраться. Во-вторых, логика развития науки выводит ее на все более высокие уровни абстракции, а согласно позитивизму, абстракции не являются положительным, истинным знанием. Итак, чем дальше уходит в своем развитии наука, тем меньше в ней остается от науки. Такой парадокс позитивистов вполне устраивает, ибо, как считают они, наука не может дать ответ на вопрос о причинах явлений (“почему они происходят?”), ее удел — наблюдая, фиксировать, как они происходят.
4. Отказывая абстрактному знанию в научном статусе, позитивизм рельефнее, чем другие течения неклассической философии, выразил такое важное следствие антисциентизма, как антиметодологизм. Позитивизм в пору своего рождения и формирования выразил полное недоверие философии, заявив, что “каждая наука сама по себе философия”. Если бы это недоверие было осуществлено избирательно, с целью отсечь от воздействия на науку те философские учения, которые не соответствуют ее духу, потребностям ее развития, такую акцию можно было бы только приветствовать. Но в доверии было отказано философии в целом, и программа позитивизма исходила из того, что научное познание должно быть освобождено от всякой философской (и мировоззренческой, и методологической, и ценностной) опеки. За философией осталась функция общего обзора естественных и общественных наук и общих выводов из них, но без права активной обратной связи, то есть без права вооружения исследователей философскими основаниями для плодотворной работы.
Впрочем, разрыв многовековых связей философии и науки осуществляется неклассической философией и в другом направлении. Не только философии запрещается снабжать продуктами своего синтеза науку, но и наука, мягко говоря, не поощряется на выработку “нектара”, который философия могла бы использовать для такого синтеза. “Наука, — писал, например, один из основоположников философской антропологии, феноменалист М. Шелер, — тем более, чем серьезнее, строже, свободнее от предвзятостей она вообще понимается и используется, не имеет, по существу, никакого значения для приобретения и установления (философского) мировоззрения”.
Антиметодологизм характерен и для многих других школ неклассической философии, но в большинстве случаев принимает более скрытую форму — форму умолчания методологической проблематики.
5. Еще одной чертой неклассической философии является ее прагматизм в широком и отнюдь не негативном смысле. Критикуя классику за отрыв от жизни, неклассика старается приобрести более прикладной характер, большую приложимость к конкретным сферам человеческой деятельности. Отсюда, как правило, конкретный социальный адрес тех или иных школ и течений (позитивизм находит своих приверженцев прежде всего среди естественников и научно-технической интеллигенции, экзистенциализм — в среде молодежи и художественной интеллигенции, неотомизм — у людей католического вероисповедания и т.д.).
Такая специализация не может быть оценена однозначно. С одной стороны, она облегчает усвоение человеком минимума необходимых ему философских знаний, но, с другой стороны, эти знания носят несистемный характер (заметим, что школа, продуцирующая их, и не претендует на статус системообразующей, да и не может быть таковой в силу своей узкой специализации). С одной стороны, каждая из школ старается дать адресату максимально полезное ему знание, и это стремление должно быть оценено положительно, но, с другой стороны, положительное превращается в свою противоположность, когда полезность знания абсолютизируется и истинным знанием объявляется только такое, которое приносит нам пользу (таков основной тезис уже упоминавшейся школы прагматизма). Вот в этом случае термин “прагматизм” и эпитет “прагматический” приобретают негативный смысл, осуждающий оттенок.
Но если рассматривать прагматизм в широком и отнюдь не отрицательном смысле, а как закономерное стремление философии быть общественно-полезной, то марксизм, являясь в целом завершающим аккордом классической философии, в этом плане выступает как ее преодоление.
Именно прагматической целеустремленностью школ и течений неклассической философии объясняется ее большой вклад в приращение философского знания. Так, пристальное внимание к проблемам интуиции, воли, коллективного бессознательного и т.д. позволило представить духовную жизнь человека и общества в более многогранном и сложном свете. Призыв Маха в полной мере учитывать роль и значение ощущений в процессе познания, несмотря на выход за пределы оптимальности, действовал в том же направлении. То же надо сказать о поисках единства физического и психического, объекта и субъекта. Критика позитивизмом классиков стимулировала приобретение философией более аналитического характера.
Не меньший вклад внесен неклассической философией в анализ проблем общественного и научного развития. Из проблем обществоведческих отметим критику пороков буржуазного общества и предупреждение (правда, фаталистическое) о начавшемся кризисе цивилизации. Сильное воздействие неклассических приобретений испытало на себе и естествознание. Одну из глав своей “Кибернетики” Н. Винер назвал “Ньютоново и Бергсоново время”, поясняя при этом, что именно Бергсон первый поставил вопрос о времени в биологии (времени, переживаемом человеком) как принципиально отличающемся от времени физического. Достижения герменевтики в области “понимания” (истолкования) текстов и структурализма в области разделения единого объекта на структурные единицы оказались как нельзя кстати для формировавшейся кибернетики. Герменевтические приемы сегодня широко применяются в литературоведческих исследованиях, а неопозитивистские методы анализа мысли и языка — в лингвистике.
ПОСТМОДЕРНИЗМ
И ПЕРСПЕКТИВЫ ФИЛОСОФИИ
Остановимся на последнем из перечисленных объектов постмодернистской аннигиляции — философии, оставляя за собой право вернуться к другим сюжетам при рассмотрении соответствующих проблем. Вывод о конце истории и близком конце человека вполне логично связан в постмодернизме с выводом о конце философии. И действительно, если преодолевается присутствие объективной реальности, если отрицается объективная данность истины, если история представляет собой хаос совершенно случайных событий, если происходит “деконструкция человека как субъекта”, для чего нужна философия в качестве особой сферы применения человеческого разума? И постмодернисты требуют “деконструкции философии”. В общем, как говорил один поэт, перспективы достаточно мрачны...
Чтобы в какой-то степени развеять этот мрак, окинем самым общим взглядом мировое философское пространство. Что мы увидим?
Увидим, во-первых, что далеко не все это пространство заполнено школами и течениями неклассической, а тем более постмодернистской философии: не исчезли течения, ориентированные в целом на классику (неокантианство, неогегельянство, марксизм), причем некоторые из них, вопреки не раз объявленному их концу, судя по всему, обретают второе дыхание. В 1993 году один из лидеров постмодернизма Деррида издает книгу “Призраки Маркса”, в которой он, деконструктивист, теперь уже полемизирует с родной ему концепцией конца истории и философии и недвусмысленно заявляет, что ныне, когда все отреклись от марксизма и он кажется окончательно погребенным, растет ощущение, что от марксизма никуда не уйти. Призрак, вернее, многочисленные призраки Маркса, пишет Деррида, бродят сегодня по всему миру, призывая людей, как тень отца Гамлета, “связать концы распавшегося времени”1.
Увидим, во-вторых, что в самой неклассической философии происходит известная “переоценка ценностей”, определенный возврат к классическим ориентирам. Наглядный пример тому — эволюция позитивизма: от антиметодологизма и отрицания позитивного знания в теориях вообще — к довольно высокому статусу аналитической философии и теоретического знания в неопозитивизме.
Увидим, в-третьих, что создаются все предпосылки для синтеза наиболее значимых, но пока еще находящихся в противостоянии друг другу достижений классической и неклассической философий. Результаты такого синтеза, будем надеяться, развеют всякие сомнения даже у тех, кто сегодня уверовал в близкий конец философии.
3 |
Глава |
РУССКАЯ ФИЛОСОФИЯ |
Оговорим сразу, что русская философия исследована гораздо хуже восточной и европейской. Во многом это связано с довольно молодым ее возрастом. О философии в России как сформировавшейся самостоятельной сфере общественного сознания можно говорить определенно и точно только начиная с первой четверти девятнадцатого века, хотя теоретические предпосылки для ее формирования накапливаются в явном виде уже с петровских времен. Имеется в виду и восприятие Россией многих элементов западноевропейского Возрождения и Просвещения, и философские идеи М.В. Ломоносова, А.Н. Радищева и др. Между прочим, до сих пор встречаются попытки сдвинуть рождение русской философии к более ранним историческим периодам (чуть ли не к периоду Киевской Руси). При этом в качестве основного аргумента выдвигается идея о якобы такой специфической черте русской философии, как ее “внедренности” в другие сферы духовной культуры — живопись, художественную литературу, архитектуру. Но, во-первых, такая “внедренность” характерна для любого типа философии: творения Рафаэля, Шекспира, Баха тоже философски нагружены. Во-вторых же, пропагандируя “рассредоточенность” философии во всем контексте русской культуры, авторы подобных концепций вольно или невольно выпускают на сцену панфилософизм. Так, можно, не греша против истины, назвать концепцию растворения философии во всем по аналогии с уже известным читателю пантеизмом. И если пантеизм есть стыдливое, молчаливое отрицание религии, то панфилософизм есть стыдливое, молчаливое согласие с тем, что философия как самостоятельная отрасль духовного производства еще отсутствует.
Если уж искать специфическое в процессе формирования русской философии, то следует, очевидно, сказать о другом — о прыжке, доселе невиданном в истории философии, когда, по словам выдающегося русского историка В.О. Ключевского, “чуть не в один век (XVIII. — С.К.) перешли от Домостроя попа Сильвестра к Энциклопедии Дидро и Даламбера”, а в следующем веке развернули богатейшую многокрасочную палитру всевозможных философских воззрений, от антропологического материализма Н.Г. Чернышевского до Богочеловечества Вл. Соловьева и от славянофильской философии “православия, самодержавия, народности” до творчества первых русских марксистов — Г.В. Плеханова и В.И. Ленина. Как тут не вспомнить известную поговорку: “русские медленно запрягают, но быстро ездят”. Выходит, она имеет отношение не только к происхождению и пониманию русских бунтов и политических революций, но и к пониманию историко-философского процесса в России.
ТРУДНОСТИ
ХАРАКТЕРИСТИКИ
И ОЦЕНКИ
Так, в десятилетия культа личности Сталина история русской философии сводилась в основном к творчеству так называемых революционных демократов (В.Г. Белинский, А.И. Герцен, Н.Г. Чернышевский, Н.А. Добролюбов и др.), достижения же других течений и школ либо замалчивались (такова была, например, участь религиозной философии), либо преподносились в сугубо негативном свете. Более того, в сороковые годы, в период борьбы с “космополитизмом”, “преклонением перед Западом” элементы материализма и диалектики, обнаруживаемые у революционных демократов, выдавались не только за специфику всей русской философии, но и за ее несомненное превосходство перед западной философией. Сейчас, похоже, оценочная ситуация во многом изменилась “с точностью до наоборот”: имена таких выдающихся мыслителей, как А.И. Герцен, Н.Г. Чернышевский, все реже встречаются в научной и учебной литературе, а специфику и величие русской философии в целом начинают видеть в ее религиозном, идеалистическом характере.
При всем уважении к русской религиозной философии (в особенности к нравственному учению ее лучших представителей), оценка наша должна соотноситься с заслугами и других течений русской мысли и, значит, быть более сдержанной. В этой связи стоит напомнить жалобу авторов знаменитого сборника “Вехи” (1909—1910), которые верно заметили, что большинство русских интеллигентов (в том числе такие ее виднейшие представители, как историк-методолог А.С. Лаппо-Данилевский, историк права и социолог М.М. Ковалевский, политический деятель и культуролог П.Н. Милюков, экономист М.И. Туган-Барановский и многие другие) не хотели слушать религиозно-философские призывы Чаадаева, Соловьева, Толстого и “поклонялись другим богам”. Этим богом для людей, тяготевших к объективной истине, всегда была наука, а следовательно, и основанное на науке мировоззрение — в общем все то, что М.О. Гершензон в сборнике презрительно назвал “праздным обжорством истиной”1.
За идеологическим фоном, на котором происходит эта непрерывная переоценка ценностей русской философии, проглядывает другой, более первичный фон — политический. Независимо от того, оказывались ли втянутыми в политическую борьбу сами философы (а они в большинстве случаев вольно или невольно были в нее втянуты), их философские идеи активно использовались теми или иными политическими силами и партиями. А для этого сами идеи каждый раз должны были пройти через идеологическую экспертизу, придирчивую “оценочную комиссию”.
ОТЛИЧИТЕЛЬНЫЕ
ЧЕРТЫ
К этим отличительным чертам русской философии относятся:
1. Чрезвычайно большой удельный вес “философствования о России”. Нельзя сказать об английской философии, что она есть “философствование об Англии”, нельзя назвать немецкую философию “философствованием о Германии”. Другое дело — русская философия, и этому есть свое убедительное историческое объяснение. В контексте европейской, а тем более восточной, истории Россия предстает своеобразным эталоном извечной нестабильности, поддерживаемой как агрессиями со стороны соседей, так и многократно менявшимся стратегическим курсом развития страны. В этих условиях каждое новое поколение русских философов — будь-то славянофилы или западники, религиозные философы или марксисты — не могли не задумываться над судьбами своего Отечества и предлагать свои проекты его преобразования. При этом (тоже независимо от мировоззренческой и методологической ориентации их авторов) конструктивное в таких проектах обязательно сопровождалось, начиная с цикла “Философских писем” П.Я. Чаадаева, жесткой, а нередко и беспощадной критикой существующего положения вещей.
2. Исполненная мессианского смысла идея особого пути России и ее особого места в мировой истории (знаменитая “русская идея”). По определению И.А. Ильина, “возраст русской идеи есть возраст самой России”. Имеется в виду, что идея эта формировалась в массовом, религиозном и философском мироощущении и миропонимании россиян под впечатлением исторического опыта народа, сила и географическое положение которого (между Западом и Востоком) обрекали его на роль защитника Европы от азиатских кочевников, а позднее — и на роль защитника народов Кавказа и Средней Азии от агрессивных соседей. Уходящая своими истоками к “Слову о законе Моисеевом, о благодати и истине” Иллариона (XI век) и учению Филофея о “Москве — третьем Риме” (XVI век), эта идея затем в каждом из течений русской философии получала свое специфическое воплощение — религиозное или светское, либерально-буржуазное или социалистическое.
Одним из первых в русской философии XIX века идею особого пути и особого места своеобразно выразил Виссарион Григорьевич Белинский (1811—1848). Не дав развернутой картины этого пути, Белинский в то же время предвещал России, исходя из ее исторических традиций и характера народа, незаурядную судьбу. “Завидую внукам и правнукам нашим, — писал он, — которым суждено видеть Россию в 1940 году, стоящей во главе прогресса и принимающей дань уважения всего человечества”. В художественной литературе этот прогноз нашел отражение в гоголевском образе Руси-тройки, которой, “посторониваясь”, дают дорогу другие народы и государства.
У другого выдающегося революционного демократа — Александра Ивановича Герцена (1812—1870) идея особого пути выразилась в концепции “крестьянского, общинного социализма”, появившейся на свет в значительной степени благодаря разочарованию Герцена в социальном опыте буржуазной Европы. Герцен ошибочно увидел в крестьянской общине не пережиток феодальных и даже дофеодальных отношений, а реальную ячейку будущего социализма. Итак, как казалось Герцену, основа особого пути для России была найдена: “человек будущего в России — м у ж и к, точно так же, как во Франции работник”1.
В виде философско-религиозной концепции “русская идея” была сформулирована Владимиром Сергеевичем Соловьевым (1853—1900). Подвергнув основательной критике и историю Запада (уход от истинного христианства, подчинение жизни рационалистическому и материальному началу) и историю Востока, как он именует Россию (пребывание на обочине цивилизации, засилье огосударствленной церкви), Соловьев однако обнаруживает и на Западе и на Востоке важные моменты положительного свойства. На Западе — это культ активной личности, на Востоке — сохраненный в своей основе христианский дух. Таким образом, “русская идея” Соловьева выступает как идея синтеза лучшего в двух культурах, синтеза, в котором России предстоит сыграть авангардную роль.
Своеобразное и довольно неожиданное преломление “русской идеи” обнаруживается в послеоктябрьских работах В.И. Ленина, посвященных обоснованию правомерного характера самой революции и последовавших затем социалистических преобразований. Ленин — выдающийся теоретик-марксист и как таковой он прекрасно понимает, что революция 1917 года, вопреки марксистским канонам, произошла в стране, в которой еще не созрели многие (в том числе и культурные) предпосылки для перехода к новому строю. Но раз она уже произошла (в связи с безысходным положением, в которое попала Россия в годы первой мировой войны), Ленин рассматривает возможности досоздания этих предпосылок по ходу социалистического развития страны2 . И хотя апеллирует он для доказательства такой возможности к факторам типа “здесь и сейчас” (рабоче-крестьянская власть и советский строй), проторившая себе дорогу в русской философии, в том числе у любимого Лениным Герцена, идея “особого пути России” здесь незримо присутствует.
3. Стремление придать своей философии не просто прикладной, а преобразующий характер, вывести ее на такую грань, за которой она способна непосредственно воплощаться в жизнь. Причем цель философии — не какие-то количественные, а принципиальные, качественные изменения. Своего тяготения именно к такой философии русские мыслители и не скрывали. Даже, казалось бы, самым абстрактным теориям они пытались придать практический смысл. Так, в диалектическом учении Гегеля Герцен не без оснований усматривал “алгебру революции”. Другой русский философ, в свое время незаслуженно забытый, — Николай Федорович Федоров (1829—1903), исходя из аристотелевской мысли: “Мы знаем только то, что сами можем сделать”, противопоставил оторванной от реальной жизни философии свою философию космизма, освоения Космоса во имя преобразования земного общества (кстати, именно в этом видел Федоров воплощение “русской идеи”, общечеловеческую миссию России). И если кто-то думает, что философии космизма не суждено было сомкнуться с практикой, глубоко ошибается: именно идеи Федорова вдохновили Циолковского на разработку теории ракет.
Рассматриваемая черта русской философии, как и все другие ее черты, проистекает из особенностей “коллективного бессознательного”, менталитета, присущего русскому народу. А особенность эта, как не раз отмечали исследователи (Вл. Соловьев, С. Франк и др.), — в подчеркнуто практическом складе характера и ума. Именно это имел в виду Белинский, когда, доказывая Гоголю поверхностность религиозности в народе, оценивал ее по народной же пословице: “Годится — молиться, а не годится — горшки покрывать”.
4. Ориентация философствования на “тотальное”, всеобщее. Достаточно посмотреть, какие категории чаще всего используют в своих парадигмальных построениях русские философы, чтобы убедиться в наличии именно такой генеральной ориентации: община как “идеальный нравственный мир” у славянофилов и как “ячейка социализма” у Герцена и народников; “братство” как высочайшая ценность у Федорова и Толстого; “соборность”, “Богочеловечество” и “всеединство” у Соловьева; общественная собственность, коллективизм и интернационализм у марксистов.
В литературе встречается мнение, согласно которому тяготению к полюсу “тотальности” в русской философии противостояла другая линия — тяготение к полюсу “индивидуальности”. В действительности же такого противостояния не было, и даже тогда, когда русский мыслитель обращался к индивиду, к проблемам его существования и нормам поведения, он, этот индивид, оказывался накрепко вписанным в тотальное, выступал в качестве клеточки (а то и винтика) “народа-организма”, если использовать чаадаевскую терминологию. В качестве примера подобного соизмерения можно привести концепцию “разумного эгоизма” Н.Г. Чернышевского. Признавая эгоизм базисным свойством “природы человека”, Чернышевский тут же ставит это свойство в довольно жесткие общественные “рамки”: твое поведение должно быть настолько разумным и взвешенным, чтобы удовлетворение твоих личных, эгоистических потребностей гармонически сочеталось с интересами ближних, “человека вообще” и даже всего человечества.
Нет сомнения, что эта черта русской философии — ориентация на “тотальное” — созвучна определенной и очень важной черте ментального облика русского народа, его общинному сознанию. На русской почве концепции “сверхчеловека” никогда не появлялись и появиться не могли.
Мы познакомились с тем общим, что делает русскую философию единым духовным феноменом, особым историческим, социокультурным типом философии. Теперь попытаемся вкратце охарактеризовать наиболее важные ее течения.
СЛАВЯНОФИЛЫ
И ЗАПАДНИКИ
Славянофилы [виднейшие среди них: Иван Васильевич Киреевский (1806—1856); Алексей Степанович Хомяков (1804—1860); Николай Яковлевич Данилевский (1822—1885)] на всех этапах спора выступали за самобытный путь развития России. Наиболее законченное выражение эта концепция получила в знаменитой книге Н.Я. Данилевского “Россия и Европа”, в которой на основе авторской доктрины о 12 “культурно-исторических типах” развития человечества особо выделяется славянский тип как способный гармонически сочетать в себе все основные виды человеческой деятельности (религию, науку, политику, экономику), а посему — наиболее перспективный. Данилевский считал, что “славянский тип” полнее всего выражен в русском народе, и в связи с этим развивал идею мессианской функции России.
С позиций превосходства решались славянофилами и чисто философские вопросы. Так, в работах “О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России” и “О необходимости и возможности новых начал для философии”, не отрицая значимости достижений европейской мысли, И.В. Киреевский, как и другие славянофилы, ставит вопрос о замене немецкого типа философствования исконно русским за счет переосмысления этих достижений на основе православного учения.
Со славянофилами (а именно с А.С. Хомяковым) связано введение в русскую философию такого специфического для нее понятия, как соборность, под которой понимается особый род человеческой общности, основанный на свободе, любви и вере. Именно соборность объявляется подлинной социальностью (ненасильственной тотальностью) и именно в качестве таковой провозглашается специфической чертой русского народа и его истории, чертой, представляющей особый прообраз Царства Божия. В распространении соборности на другие народы — великая миссия России.
Славянофилам на протяжении десятилетий противостоят западники: Петр Яковлевич Чаадаев (1794—1856); Виссарион Григорьевич Белинский (1811—1848); Александр Иванович Герцен (1812—1870); Николай Гаврилович Чернышевский (1828—1889) и др. Сходятся они только в одном — в признании “особого пути”, хотя вкладывают в это понятие совершенно разное содержание и по-разному видят условия, необходимые для реализации этого пути. По всем же другим вопросам, мировоззренческим и методологическим, обнаруживается диаметральная противоположность.
Начать хотя бы с того, что большинство западников были атеистами (даже те из них, кто происходил из семей священников, — Н.Г. Чернышевский, Н.А. Добролюбов и др.), тяготели к науке и старались на ее основе возводить свои философские построения. С другой стороны, они отчетливо представляли себе тот положительный ток, который идет от философии к естествознанию. Вот почему в центре внимания Герцена в “Письмах об изучении природы” — идея единства естествознания и философии. Обоснованию методологической функции философии посвящена и его работа “Дилетантизм в науке”.
Продолжая идущие от А.Н. Радищева (“О человеке, его смертности и бессмертии”) традиции, Н.Г. Чернышевский, опираясь на новейшие достижения науки, создает материалистическую философско-антропологическую концепцию человека. В ней он не просто повторяет мысли Фейербаха, которого он считал отцом новой философии, но и в значительной степени преодолевает его: для Фейербаха, как мы видели, человек — только природное существо, Чернышевский же в работе “Антропологический принцип в философии” выходит за пределы однозначно биологической природы человека, обнаруживает в ней и те качества, которые идут от социальной среды. В результате Чернышевский преодолевает и характерную для всей философии Фейербаха созерцательность и ставит перед своей антропологией практический вопрос о таком преобразовании общественных отношений, которое способствовало бы проявлению потребностей “человеческой натуры”.
ФИЛОСОФИЯ
Вл.С. СОЛОВЬЕВА
Философия Соловьева — в значительной степени реакция на недостатки хорошо знакомой ему западной философии, о чем он прямо заявляет уже в названиях своих работ (“Кризис западной философии (против позитивистов)”, “Критика отвлеченных начал”), но также и реакция на атеизм и материализм, дававший себя знать в русской философии. Так, будучи, как и Герцен, неудовлетворен противостоянием рационализма и эмпиризма (сенсуализма), Соловьев в то же время не считает, что сама по себе ликвидация этого противостояния может привести нас к познанию предмета в его целостности. Гарантом такой целостности может быть только Бог. Но Бог, как абсолютная личность, выступает у Соловьева и воплощением целостности (“положительного всеединства”) лучших личностных качеств — добра, любви, “милостливости” и воли. Итак, мир, человек и сфера сверхбытия (Бог) оказываются единым, органическим целым, в связи с чем система Соловьева получила название философии положительного всеединства. Идее всеединства в русской философской традиции предшествовала уже отмечавшаяся нами идея соборности.
Признавая равноправие рационального и сенсуалистского как методов познания, Соловьев в качестве ядра своей системы цельного знания выдвигает еще один метод — интуитивное, образно-символическое постижение истины. В результате теория познания приобретает довольно мистический вид, но автор пытается ее рационализировать за счет введения такой концепции и такого понятия, как софия. В дословном переводе “софия” означает “мудрость”, у Соловьева же это понятие приобретает более широкий смысл: софийным, если соблюдаются все выдвигаемые Соловьевым требования, объявляется не только познание — софийной объявляется природа человечества и его история. В “Чтениях о Богочеловечестве” он говорит о трех стадиях воплощения софии: 1) софия, заложенная богом уже в конструкт творимого им человечества; 2) Христос как софия, воплощенная в индивидуальном Богочеловеке; 3) Богочеловечество как воплощение софии в человечестве в целом, реализующем наконец-то единство трех ликов культуры — Истины, Добра и Красоты.
Учение о всеединстве, софии и богочеловечестве, по мысли Соловьева, должно было помочь общественной практике в решении главного вопроса: “Быть или не быть правде на земле”. Интересно отметить, что в решении этой проблемы Соловьев возлагает надежды и на социализм, в котором он видит более справедливую общественную систему, чем капитализм. Такой взгляд нисколько не противоречил его общефилософской доктрине, согласно которой социализм должен равно удовлетворять материальные жизненные потребности людей, но ведь существуют и более высокие потребности, сугубо духовного порядка (и прежде всего, потребность понять смысл жизни), и тут помочь может только вера в высшее духовное начало.
Вот уже без малого век идут споры вокруг наследия Соловьева, но как бы мы не относились к основам его мировоззрения, он остается для нас образцом искреннего и честного философа, страстно желавшего своему народу лучшей доли и воплощения в нем (а при его содействии и в других народах) высших нравственных идеалов. В сегодняшней борьбе за духовное выживание и возрождение России Владимир Соловьев остается нашим надежным союзником.
РУССКИЕ
МАРКСИСТЫ
Наиболее выдающиеся среди русских марксистов — Георгий Валентинович Плеханов (1856—1918) и Владимир Ильич Ленин (1870—1924), философское наследие которых до сих пор имеет большой международный отклик. Будучи долгие годы соратниками в общем деле теоретической и практической подготовки революции (Ленин считал Плеханова своим учителем), они расходились, а потом и окончательно разошлись в связи с принципиальными разногласиями по тактическим и стратегическим вопросам общественных преобразований в России. Но эти разногласия имели под собой философские основания — разное прочтение и понимание учения Маркса об обществе.
Плеханов в своих “выкладках” насчет путей и сроков революции исходил из фундаментального положения Маркса, согласно которому ни одна общественная формация не появляется раньше, чем созреют все условия ее существования в недрах старого общества2. Помнил Плеханов и энгельсовское предупреждение о трагедии, которая может развернуться в случае преждевременного захвата власти пролетариатом и его партией3. С учетом всего этого он делает вывод, что Россия еще не созрела для социалистической революции. Ленин фактически спорит не с этим выводом: ему претит плехановсий уход от анализа конкретной ситуации, сложившейся в России. А ситуация эта такова, считает Ленин, что Россия попала в результате первой мировой войны в безвыходнейшее положение, оказалась на грани национальной катастрофы. Выход из этого общероссийского кризиса, охватившего и “низы” и “верхи” общества, Ленин видит в переходе к новому обществу (“либо погибнуть, либо на всех парах устремиться к социализму”). Таким образом, Плеханов абсолютизирует роль объективных предпосылок, Ленин же переносит акцент на активную сознательную деятельность людей, которая, по его мысли, может компенсировать эту объективную недозрелость.
В пользу кого история разрешила этот спор? На первый взгляд, кажется только в пользу Плеханова: произошло отчуждение переродившейся касты чиновников от народа, социализм оказался недостроенным и деформированным даже в “построенных” элементах. Но при этом никак нельзя забывать, что Октябрь увел Россию от грозившей ей катастрофы1 , а последующие свершения превратили ее не только во вторую промышленную державу мира, но и в страну с лучшей в мире системой образования, высоким уровнем медицинского обслуживания, процветающими наукой и культурой.
Творческое наследие Плеханова богато и разнообразно, и каждый, кто всерьез задумывается о повышении своего философского уровня, не может пройти мимо таких плехановских произведений, как “Очерки по истории материализма”, “К вопросу о развитии монистического взгляда на историю”, “О материалистическом понимании истории”, “К вопросу о роли личности в истории”.
На страницах учебника мы не раз будем иметь возможность прикоснуться и ко многим моментам философского творчества Ленина. Можно по-разному относиться к Ленину как политическому деятелю, но его выдающийся вклад в философию не подлежит сомнению. Ленину принадлежит наиболее полное определение материи, он первым высказал мысль о неисчерпаемости материи вглубь, о наличии во всей материи свойства, сходного с ощущением — свойства отражения; философски обобщив достижения естествознания на рубеже XIX—XX веков, Ленин обосновал пути выхода из кризиса, охватившего эту отрасль знания в связи с начавшейся научной революцией. В области социальной философии Ленин углубил наши представления о происхождении, сущности и функциях государства; предложил убедительную концепцию классообразующих признаков; развил учение о соотношении экономической и политической сфер жизни общества.
РУССКАЯ
ФИЛОСОФИЯ
В XX ВЕКЕ
Среди философов первого направления — Николай Александрович Бердяев (1874—1948), Сергей Николаевич Булгаков (1871—1944), Иван Александрович Ильин (1882—1954), Лев Платонович Карсавин (1882—1952) и др. В 1909 году Бердяев и Булгаков были среди авторов уже упоминавшегося сборника “Вехи”, прозвучавшего предостережением против надвигавшейся революции. Оказавшись после 1917 года на чужбине, они, пожалуй, с еще большей силой продолжают свое “философствование о России”, пытаясь понять причины случившегося и спрогнозировать будущее своей Родины. Творчество русских эмигрантов оказало большое воздействие на философскую мысль Запада. Так, идеи Бердяева были высоко оценены французскими экзистенциалистами и персоналистами, а двухтомник Ильина “Философия Гегеля как учение о конкретности бога и человека” был переведен на немецкий язык и получил широкий отклик среди западных философов.
Оценивая развитие марксистской философии в послереволюционной России, мы сталкиваемся с парадоксом: с одной стороны, диалектический и исторический материализм, являясь составной частью господствующей идеологии, казалось бы, имел все условия для плодотворного развития; с другой же стороны, по мере укрепления и ужесточения тоталитарного политического режима официозная философия все больше превращалась в закрытую систему, отгородившуюся и не воспринимавшую все, что создается вне ее. В результате она все больше догматизировалась и в таком — догматизированном — виде превращалась в “служанку политики”.
Выхолащивалось все ценное, что было в философском учении Маркса и Энгельса и прежде всего в марксистском гуманизме. В этом направлении действовали причины троякого рода. Во-первых, над общественным сознанием, как дамоклов меч, нависли жесткие установки Сталина, пытавшегося все содержание философии втиснуть в прокрустово ложе “трех признаков” материализма и “четырех черт” диалектики. Во-вторых, сказалась чрезмерная, превышающая всякие разумные пределы дифференциация философского знания. Сначала “отдифференцировали” учение об обществе от онтологии, диалектики и теории познания (диалектического материализма), причем так, что человековедческая проблематика из последнего вообще исчезла. Затем таким же образом “отдифференцировали” от учения об обществе (исторического материализма) этику, и концепция человека в значительной степени переместилась туда, а гуманистическая проблематика в самом историческом материализме оказалась представленной фрагментарно. Весьма показательно, что в “Философской энциклопедии” и словарях, включая “Философский энциклопедический словарь” (М., 1983), мы не обнаруживаем термин “смысл жизни”. В-третьих, — и это самое главное — возобладавший в обществе остаточный подход к развитию социальной сферы жизни откликнулся в самой философии остаточным подходом к проблематике человека, оттеснением ее все дальше на периферию философского знания. Общественное бытие в данном случае, как и всегда, определяло общественное сознание.
И все же период до середины 80-х годов нельзя рассматривать как время полного философского застоя. Несмотря на все препоны и рогатки шло накопление прогрессивных идей для последующего взлета философского сознания. Такой взлет был подготовлен трудами Валентина Фердинандовича Асмуса (“Логика”, “Учение логики о доказательстве и опровержении”, “Проблемы интуиции в философии и математике”, “Античная философия” и др.); Эвальда Васильевича Ильенкова (“Диалектика абстрактного и конкретного в “Капитале” Маркса”, “Об идолах и идеалах”, “Диалектическая логика”, “Искусство и коммунистический идеал”, “Философия и культура”); Павла Васильевича Копнина (“Мышление и язык”, “Диалектика как логика”, “Гипотеза и познание действительности”, “Диалектика, логика, наука”, “Гносеологические и логические основы науки” и др.); Алексея Федоровича Лосева (“Диалектика мифа”, “Античность как тип культуры”, “Философия. Мифология. Культура”, “Дерзание духа”, “Бытие-Имя-Космос” и др.); Мераба Константиновича Мамардашвили (“Формы и содержание мышления”, “Классический и неклассический идеалы рациональности”, “Как я понимаю философию”и др.); Теодора Ильича Ойзермана (“Формирование философии марксизма”, “Главные философские направления”, “Философия Канта”, “Историко-философское учение Гегеля”, “Рациональное и иррациональное” и др.). В последующих главах мы с благодарностью будем обращаться к их идеям.
ЧЕМУ
УЧИТ ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ?
1. Специфика философских проблем состоит в их “вечном” характере. Каждое новое поколение вправе не соглашаться с выводами предшествующего, вправе оспаривать, казалось бы, уже давно апробированные решения предшественников, исходя из собственного жизненного опыта и современного им уровня общественного сознания.
2. Философские идеи не обладают абсолютной автономностью. Мировоззренческие и методологические парадигмы, философские картины мира, даже стили философствования, претерпевают метаморфозу в зависимости от обстоятельств места и времени. К таким обстоятельствам относятся: смена исторических эпох по ходу формационного и цивилизационного развития; научные, технические и научно-технические революции; социокультурные различия регионального характера.
3. Философия является сферой культуры, весьма открытой для взаимодействия (как межнационального, так и межрегионального), и историко-философский процесс вследствие этого на определенном этапе превращается в процесс всемирно-исторический.
4. История философии вплоть до сегодняшнего дня не обнаруживает ни одной школы или течения, которые могли бы претендовать на “абсолютную истину в последней инстанции”, философия на протяжении всей своей истории развивалась по принципу дополнительности. В связи с этим на каждом этапе непреходяще актуальной остается задача синтеза приобретенного философского знания.
