Вопросы для самоконтроля

1. Верно ли, что “философия — это всегда скепсис”?

2. Кто в ходе общественной практики выступает как субъект познания?

3. Почему сенсуализм в истории философии, как правило, тяготеет к материализму, а рационализм — к идеализму?

4. Каким образом классическая (корреспондентская), когерентная и прагматическая концепции истины взаимодополняют друг друга?

5. В чем абсолютность и относительность практики как критерия истины?

6. Согласны ли Вы с бергсоновским пониманием интуиции?

7. В чем разница между гносеологией и эпистемологией?

8. Чем различаются между собой задача и проблема, возникающие в ходе научного познания?

9. Каким условиям должна удовлетворять гипотеза?

10. В чем Вы видите специфику социального познания?

11. Почему сегодня возрастает интерес к так называемому вненаучному знанию?

12. Дает ли религия знание?

13. В чем возможности и границы вненаучного знания?

14. Что такое асимметрия больших полушарий?

Раздел третий		ОНТОЛОГИЯ
1	Глава	МАТЕРИЯ

После того, как были вкратце очерчены возможности, границы и средства познания окружающего мира, мы можем более уверенно приступить к философскому осмыслению самого этого мира, который представляет собой универсальное бытие. Онтология в переводе с греческого и означает учение о бытии.

БЫТИЕ

Бытие есть философская категория для обозначения всего объективно существующего огромного мира вокруг нас (природного, общественного и индивидуально-человеческого, материального и духовного). Следовательно, это — предельно универсальная из всех возможных философских категорий, и именно этот охват мира в целом делает категорию “бытие” основополагающей в любой философской системе. Отталкиваясь от этой категории (и, разумеется, вкладывая в нее при этом разное содержание), философы далее развертывают всю систему своих понятий, рассуждений и выводов. Обыденное же сознание в стандартных ситуациях (стабильного общества, равновесного взаимодействия между социумом и природой) на понятии “бытие” свое внимание не фиксирует, но положение резко меняется в периоды кризисов — социальных, экологических и т.д.

Нетрудно понять, что конкретное содержательное наполнение категории “бытие” зависит от многих факторов — от господствующей в данную эпоху картины мира (а она, в свою очередь, может быть естественно-научной, философской, религиозной^*), от концепции взаимосвязи и развития, которой придерживается философ (и тогда бытие может предстать либо непреходящим, либо имевшим начало и имеющим конец), от решения философом основного субстанционального вопроса (для субъективного идеалиста, например, все бытие есть только комплекс наших ощущений).

Конечно, внутренний мир человека, мир психических состояний, мир сознания — тоже бытие, но лишь одна из его сфер. И подавляющее большинство философов совершенно справедливо рассматривают бытие как многосферное и многоуровневое. Многосферность характерна не только для бытия в целом (природное, социальное, индивидуальное бытие), но и для каждого из этих больших “подразделений”. Так, мы говорим об атмосфере, гидросфере, литосфере, биосфере, ноосфере; о технико-экономическом, социальном, экологическом, политическом, духовном как сферах общественного бытия. Многоуровневость бытия связана с его развитием, его процессуальным характером. Три таких принципиально различающихся уровня уже давно выделены. Во-первых, это — потенциальное бытие, существование в возможности, которое следует отличать от небытия вообще. Во-вторых, это — актуальное бытие, то есть реализовавшая себя возможность. В-третьих, это — нисходящее бытие, идущее к своей гибели. Гегель, выдвинув формулу “все действительное — разумно, а все разумное — действительно”, тут же предостерегал против отождествления действительного с просто существующим. Атрибут действительного у Гегеля принадлежит только тому, что прогрессивно, что имеет историческое оправдание для своего существования, то есть то, что необходимо для дальнейшего развития предмета. То же, что отжило свой век, перестало быть прогрессивным, движется по нисходящей, еще существует, но уже не действительно, а значит, и не разумно.

Парадокс заключается в том, что за всей этой многосферностью и многоуровневостью обнаруживается единство мира. Откуда оно берется и какова его природа — вопрос, который неоднократно подымался в истории философии. Вполне понятно, что решение этого вопроса органически вытекает из решения так называемых основных вопросов философии, о которых мы уже говорили. Так, с точки зрения субъективных идеалистов, мир един потому, что наша мысль о нем едина. Парируя подобные утверждения, Энгельс писал: “Мышление, если оно не делает промахов, может объединить элементы сознания в некоторое единство лишь в том случае, если в них или в их реальных прообразах это единство уже до этого существовало. От того, что сапожную щетку мы зачислим в единую категорию с млекопитающими, — от этого у нее еще не вырастут молочные железы”¹. Такой объективной предпосылкой единства мира, по Энгельсу, является бытие.

Категории “бытие” противостоит диаметрально противоположное ему по смыслу понятие “небытие”, впервые в истории философии обозначенное и интерпретированное Парменидом (VI в. до н.э.). “Есть бытие, а небытия вовсе нет” — “здесь достоверности путь, и к истине он приближает,” — утверждал Парменид¹. И в принципе Парменид прав, ибо, уходя в прошлое, ни один из фрагментов настоящего бытия не перестает бытийствовать, а лишь переходит, в крайнем случае, из одной сферы бытия в другую (скажем, из сферы бытия объективно-природного в сферу бытия духовного, объективированного или субъективного), с уровня актуального (в смысле бытия в настоящем времени) на уровень прошедшего бытия, которое никак нельзя отождествлять с небытием. Применительно к истории общества о таком переходе очень хорошо писал Н.А. Бердяев. Философия истории, писал он, должна признать прочность исторического, признать, что историческая действительность, которую мы считаем прошлым, есть действительность подлинная и пребывающая, не умершая, а вошедшая в какую-то вечную действительность; она является внутренним моментом этой вечной действительности².

Такова вкратце характеристика категории “бытие”. Будучи предельно широкой в абсолютном смысле этого слова, она с неизбежностью отличается большой абстрактностью, которая должна быть (и может быть) снята за счет ее конкретизации в ходе дальнейшего анализа бытия как данности. И первым шагом на этом пути является вычленение двух важнейших “подразделений” бытия — бытия материального и бытия духовного.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ МАТЕРИИ

Вопрос о сущности материи, о ее соотношении с сознанием является предметом ожесточенной борьбы на протяжении всей истории философии.

Идеализм субъективный, принимая за первичное сознание человека, считает, что материи нет вообще, что она, как писал Д. Беркли, выдумана материалистами для обоснования своих атеистических выводов. Доведенный до своего логического конца субъективный идеализм приводит к солипсизму (от лат. solus — единственный, ipse — сам) — к признанию несомненной реальностью только самого себя. В этой связи рассказывают, что, когда во времена Беркли видели идущими вместе двух берклианцев, им задавали каверзный вопрос: “Скажите, пожалуйста, кто из вас существует на самом деле, а кто является комплексом ощущений другого?”. И в том, как отвечали берклианцы на этот вопрос, обнаруживается основной порок субъективного идеализма. “На практике, — заявляли они, — мы не отрицаем существования других людей и мира вообще, но в теории мы можем от этого отвлечься”. Но ведь отказ в теории от того, что составляет основу практики — от материальности мира, неизбежно искажает истинную картину мира. Такой теорией нельзя плодотворно пользоваться в практической деятельности.

Идеализм объективный представляет материю продуктом развития нечеловеческого, сверхприродного сознания (мир у Платона, мировой дух у Гегеля, бог в религии). Это сверхприродное сознание и творит материю (“нечто”) из “ничего”. Таким образом, хотя материя и существует, но с точки зрения и этого варианта идеализма она не является объективной реальностью, ибо производна от сознания и зависит от него.

Из материи как объективной реальности исходит только материализм, в истории которого попытки дать соответствующее определение встречаются неоднократно. Отражая на каждом историческом этапе уровень научного познания своего времени (и прежде всего уровень развития естествознания), все эти определения страдали существенными недостатками — сведением материи к какому-то конкретному веществу либо к какой-то одной форме материи (механической, физической и т.д.). При этом само определение давалось, как правило, экстенсивным путем, через перечисление составляющих объем данного понятия элементов. В то же время накапливалось и много ценных мыслей о сущности материи и ее важнейших, неотъемлемых свойствах (атрибутах). К ним относятся выводы об объективности материи, т.е. ее независимости от сознания; о несотворимости и неуничтожимости материи; о вечности существования материи во времени и ее бесконечности в пространстве; о познаваемости материи.

Наиболее развернутое определение материи мы встречаем в произведении В.И. Ленина “Материализм и эмпириокритицизм”. Необходимо сразу оговориться, что к определению материи Ленин на страницах книги возвращается не раз, и такой возврат логически вытекал из важного методологического подхода к определениям (дефинициям). Любая дефиниция всегда ограниченна, она не может по своей природе и цели полностью охватить предмет. Прием же возврата позволяет в значительной степени свести на нет этот недостаток дефиниции, подойти к определению интересующего нас предмета с различных сторон. В наиболее обобщенном виде философское определение материи формулируется Лениным так: “Материя есть философская категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его, которая копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существуя независимо от них”¹ (курсив наш. — С.К.).

Хотя книга Ленина посвящена критике прежде всего идеализма субъективного, такое определение материи направлено против идеализма вообще, ибо быть объективной реальностью — значит существовать независимо от любого сознания, в том числе и сверхчеловеческого. А мысль о том, что объективная реальность дана нам в ощущениях наших, дополнительно направлена против объективного идеализма, игнорирующего роль органов чувств в познании.

Ленинское определение материи направлено также против метафизики. Оно не сводит материю к одной из ее форм: в понятие материи входят все ее формы и виды — и те, которые уже известны практике и науке, и те, которые будут открыты завтра. Метафизика сводит материю только к вещам, предметам и исключает из материи те процессы, которые происходят между предметами. Например, материалист-метафизик, рассуждая о Солнечной системе, конечно, исходит из материальности Солнца, Земли, других планет, но не включает в состав материи те процессы, которые происходят между этими небесными телами. Этим метафизическим пороком объясняется и многовековое господство идеализма в обществоведении. Если материальными являются только предметы, то тогда все без исключения общественные отношения, в том числе экономические, выносятся за скобки материального, и нет оснований для выделения социальной формы движения материи. В действительности же материальны не только производительные силы (предметы и орудия труда; люди, производящие материальные блага), но и производственные отношения, ибо они складываются объективно, независимо от воли и сознания людей.

Когда Ленин подчеркивает в своем определении, что материя дана человеку в ощущениях его, т.е. ощущения способны отображать материю, это — противостояние агностицизму.

Философское определение материи не следует смешивать с нашими естественно-научными представлениями о структуре и свойствах материи. Последние, действительно, изменяются, а следовательно, и устаревают очень быстро. Взять, к примеру, наши знания о внутреннем строении атома, о так называемых элементарных частицах. В начале XX в. были известны лишь ядро, состоящее, как позднее выяснилось, из протонов, и электроны. Ныне (вместе с античастицами) известно уже около 300 элементарных частиц. При этом необходимо учитывать существенную эволюцию и самого термина “элементарная частица”. Сегодня доказано, что многие элементарные частицы имеют сложную внутреннюю структуру, состоящую, как предполагают, из кварков. Но быстрое нарастание (а зачастую и смена) наших представлений о конкретных физических, химических и иных свойствах материи отнюдь не приводит к устареванию ее философского определения, ибо единственное свойство материи, с которым связано это определение, есть ее свойство быть объективной реальностью, существовать вне нашего сознания. И что бы мы нового о материи ни узнавали, какую бы новую форму ее ни открывали, она обнаруживает это свое фундаментальное свойство и предстает перед нами как объективная реальность.

МАТЕРИЯ И ДВИЖЕНИЕ

Один из атрибутов материи — движение, которое является способом существования материи, причем способом единственным. Это означает, что иначе как в непрерывном движении материя в целом и отдельные, конечные, материальные объекты существовать не могут. При этом под движением понимается любое изменение, любой переход из одного состояния в другое.

Сам по себе философский вывод о движении как атрибуте материи вполне соответствует нашим повседневным наблюдениям, так называемому здравому смыслу: первое, что нам бросается в глаза уже при поверхностном взгляде на окружающий мир, — отсутствие чего-либо абсолютно застывшего и неизменного. Сложнее понять и представить другое — неразрывную связь материи и движения.

Для идеализма характерен отрыв движения от материи, сведение движения материальных объектов к движению мыслей (все равно божественных ли, сверхчеловеческих или человеческих). На эти же позиции попадают порой и некоторые естествоиспытатели, несмотря на то, что сам по себе предмет их исследования — живая и неживая природа — предполагает их тяготение к материализму. Так было, например, в конце XIX — начале XX века в связи с открытием явления радиоактивности и сопровождающих его ранее неведомых мощных энергетических процессов. Столкнувшись с выделением небольшим по массе количеством вещества огромного количества энергии, некоторые физики стали заявлять о том, что материя исчезла, осталась только энергия. На этой почве возник так называемый энергетизм, исходящий из “чистой энергии”.

Для метафизического материализма характерен отрыв материи от движения. В этом случае материя выглядит как нечто пассивное, не располагающее собственным внутренним источником движения. Здесь как раз и обнаруживается стык метафизики и идеализма, ибо при объяснении движения материального мира в целом метафизикам приходится прибегать к помощи потусторонних, по отношению к природе, импульсов, включая бога.

Материя существует не в каком-либо одном виде, а в принципиально бесконечном количестве качественно различных видов, которым соответствуют свои, качественно различающиеся между собой формы движения материи. Исходя из уровня развития естествознания конца XIX века, Энгельс предложил следующую схему классификации основных форм движения материи (рис. 1).

В основу классификации Энгельс положил три основных принципа.

Во-первых, каждой из основных форм движения материи соответствует свой специфический материальный носитель. Для механической формы движения материи таким носителем будет макротело (начиная с небесных тел и кончая крупными материальными объектами на них), для физической — молекула, для химической — атом, для биологической — живая система, для социальной — общественный организм.

Во-вторых, Энгельс располагает формы движения материи по принципу “от простого к сложному”. При этом необходимо учитывать, что нет абсолютно простого: даже механическая форма движения материи по-своему сложна, о чем многие студенты доподлинно знают по курсу теоретической механики.

В-третьих, формы движения материи расположены в определенном порядке по генетическому принципу, то есть в порядке возникновения каждой формы из другой, ей предшествующей.

Расположив формы движения материи в виде определенной системы, Энгельс предсказал, что по мере приближения классических наук (механики, физики, химии, биологии, социологии) к завершению исследования “своей” формы движения материи, наиважнейшие открытия следует ожидать на стыках наук. И науки двадцатого века блестяще подтвердили это энгельсовское предвидение. Самые перспективные современные научные направления связаны именно с изучением указанных стыков: на стыке химии и биологии сформировалась биохимия, на стыках механики, физики и химии возник комплекс наук о внутриатомном мире; на стыках физики, математики, физиологии, лингвистики и многих других наук появилась кибернетика.

Какие коррективы вносит в предложенную Ф. Энгельсом классификацию бурно развивающееся естествознание? Что касается принципов, из которых она исходит, то они не устарели, они успешно прошли проверку научной практикой. В то же время естествознание, обнаруживая новые, доселе неизвестные формы движения материи, вносит в эту классификацию конкретные коррективы, дополняет и обогащает ее. К этим новым формам относятся: движение в микромире, специфическим материальным носителем которого являются элементарные частицы; движение в мегамире, в чрезвычайно удаленных от нас районах Вселенной, где открыта “неподчиняемость” законам классической механики, например, закону тяготения. Статус самостоятельности приобретает и геологическая форма движения, поскольку выяснилось, что происходящие в теле Земли процессы (начиная с процессов почвообразования) крайне специфичны и не вписываются в чисто механические, физические, химические и т.п. законы. Так, зоной нормальной химии является только земная кора (литосфера), на более же глубоких уровнях происходит сжатие и деформирование атомов. На уровне мантии и ядра Земли химические свойства как бы вырождаются и химические реакции осуществляться не могут.

Очень важны и мысли Энгельса о соотношении высших и низших форм движения материи:

1. Высшие формы движения материи возникают из низших. Здесь явно прослеживается генетический принцип, положенный в основу классификации.

1. Высшие формы движения включают в себя низшие. Исследуя ту или иную форму движения материи, мы обязательно должны учитывать, что лежит в ее фундаменте. Так, в основе биологического оказывается химическое, физическое и механическое, и в свете этого становятся более ясными сущность и перспективы многих молодых научных дисциплин — биофизики, биомеханики и т.п.

1. Высшие формы движения материи подчиняют себе низшие. Низшее, будучи включенным в высшее, качественно отличается от того же явления в “свободном состоянии”: оно существует и проявляет себя под воздействием высшего в преобразованном виде. Без учета этого мы можем получить извращенное представление об интересующем нас явлении. Так, спорить с Зигмундом Фрейдом надо не о том, присутствуют ли инстинкты в психической деятельности человека — они, несомненно, присутствуют, раз социальное включает в себя биологическое в качестве основы. Спор о другом: подчинены ли эти сложные безусловные рефлексы социальному, или они по-прежнему, как в животном мире, определяют собой поведение человека? Общественная практика, равно как и данные психологии, свидетельствует, что в поведении людей, включенных в систему социальных связей, инстинкты отходят на задний план, уступая место социальным мотивам и находясь под их контролем.

1. Высшие формы движения материи не сводятся к низшим, то есть наряду с содержанием, заимствованным у низших форм, в высшем мы обязательно встречаем и некоторое приращение содержания (D), добавочную сложность, свои специфические закономерности. Этот принцип несводимости предостерегает нас от упрощенного подхода к природе сложных материальных образований, например, от сведения закономерностей общественного развития к тому, что мы обнаруживаем в биологическом мире.

После всего сказанного можно более точно представить соотношение форм движения материи (рис. 2), в частности их включенность друг в друга и несводимость.

ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ

Если движение, как мы видели, является единственным способом существования материи, то пространство и время, в свою очередь, выступают как необходимые формы ее существования. Какой же смысл мы вкладываем в философские понятия пространства и времени?

Пространство может быть определено как форма существования материи, характеризующая протяженность материальных объектов, порядок их расположения, расстояние между ними. В свою очередь, время есть форма существования материи, характеризующая длительность материальных процессов, последовательность их смены друг другом.

В процессе развития философии и естествознания обнаруживаются различные взгляды на природу пространства и времени, которые могут быть сведены к двум основным: к концепции объективности пространства и времени и к концепции пространства и времени как априорных форм нашего сознания.

Какие аргументы мы можем привести в подтверждение объективного характера пространства и времени? Очевидно, в качестве таких аргументов в первую очередь выступают свойства пространства и времени, объективность которых многократно проверена человеческой практикой.

Одним из таких свойств пространства, точнее, пространства микромира, в котором мы живем и действуем и которому соответствует геометрия Эвклида, является его трехмерность. Это означает, что через любую точку пространства можно провести только три взаимно перпендикулярные линии или плоскости. Мы вынуждены с этим считаться в строительстве, при проектировании машин и т.д.

Могут спросить: а как же быть с представлениями о так называемых многомерных пространствах, применяемых нередко в математике и теоретической физике? Многомерное пространство — условная абстракция, которая помогает ученым представить в совокупности величины, характеризующие не только протяженность, но и другие свойства исследуемого объекта (начиная от временных соотношений и кончая цветовой окраской). Эти совокупности называются пространствами потому, что отношения между входящими в них величинами формально напоминают соотношения между элементами реального трехмерного пространства. Поскольку же они “пространственно подобны”, становится возможным использование многих положений геометрии для их углубленного изучения. Впрочем, новейшая физика элементарных частиц дает веские основания считать нетрехмерным пространство микромира. Есть, например, версия реального девятимерного пространства, шесть размерностей которого при переходе от микромира к макромиру как бы сворачиваются, компактифицируются¹.

О том, что свойства пространства объективны, а мы, как и все живое, должны к ним приспосабливаться, свидетельствует и следующий пример. Задумаемся над таким вопросом: почему в подавляющем большинстве случаев живые тела имеют продолговатую, а не круглую форму? Вопрос не праздный, ибо жизнь, как известно, первоначально зародилась в виде коацерватов, имевших каплеобразную, то есть почти шарообразную форму. Почему же дальнейшая эволюция не сохранила эту форму? Оказывается, сохранение формы шара при одновременном увеличении объема и массы живого тела не “вписывалось” в объективные свойства пространства. Дело в том, что при увеличении объема (массы) шара в четыре раза его поверхность увеличивается только вдвое. Таким образом, новая масса живого шара требует четырехкратного роста питания, в то время как поверхность соприкосновения с питающей средой увеличивается только вдвое. И тогда начинает действовать закон естественного отбора. Выживают только те организмы, которые все дальше отдаляются от первоначальной шароподобной формы, вытягиваются, увеличивая тем самым поверхность соприкосновения с внешней средой.

На каждом шагу своей практической и научной деятельности сталкивается человек и с объективным характером свойств времени. Одним из таких свойств является необратимость времени, течение всех событий и процессов в одном-единственном направлении — от прошлого к настоящему и от настоящего к будущему. Эта временная однонаправленность не зависит от воли и сознания людей. Более того. В жизни каждого человека и целых народов нередко бывают случаи, когда хочется, повторяя слова гетевского Фауста, воскликнуть: “Остановись, мгновенье! Ты прекрасно”. Но, увы, сие нам не подвластно.

Разумеется, признание объективности пространства и времени отнюдь не снимает вопрос о том, насколько адекватно мы познаем основные формы существования материи, учитывая устройство нашего сознания, наш способ восприятия мира. Но нам нечего здесь что-либо добавить к уже сказанному об этом в разделе “Гносеология”, а также в историко-философском экскурсе, в особенности в связи с философией Канта.

Большое мировоззренческое и методологическое значение имеет вопрос о наличии (либо отсутствии) неразрывной связи материи, движения, пространства и времени. История философии обнаруживает в связи с этим две взаимоисключающие концепции:

1. Субстанциональную, согласно которой пространство и время представляют собой самостоятельные сущности (субстанции), не зависимые от материи и не связанные друг с другом. По Демокриту, а позднее и Ньютону, пространство представляет собой нечто вроде ящика, опрокинутого на материю: есть внутри этого ящика места, заполненные материей, а есть и пустота (“чистое пространство”). Исходя из концепции божественного первотолчка, Ньютон обнаруживал и “чистое время”, не заполненное движением материи.

2. Реляционную (от лат. relatio — отношение), исходящую из диалектической взаимосвязи самой материи со способом (движением) и формами своего существования (пространством и временем). Эта концепция тоже начала формироваться уже в античности, в трудах Аристотеля, который отвергал и демокритовское “чистое пространство” (пустоту) и платоновское абсолютное “чистое время”. В дальнейшем эта концепция обогащалась в трудах многих философов, причем каждый исторический этап в развитии науки приносил неопровержимые доказательства ее правильности. Неэвклидовы геометрии Лобачевского и Римана, теория относительности Эйнштейна убедительно доказали, что, наряду с абсолютностью, заключающейся во всеобщности пространства и времени как основных форм существования материи, им (пространству и времени) присуща и относительность — зависимость от конкретных свойств, видов и состояний движущейся материи. Ведь почему оказываются истинными все три противоречащие друг другу геометрии — Эвклида, в которой сумма углов треугольника равна двум прямым; Лобачевского, где та же сумма меньше двух прямых; Римана, где она больше двух прямых? Потому что рассматриваются в них, по сути, поверхности (плоскости) с различным радиусом кривизны. Эвклидова геометрия верна для плоскостей, с которыми мы обычно встречаемся и которыми оперируем, которые без особых погрешностей могут быть приняты за идеальные. Между тем естествознание двадцатого века (особенно в связи с вторжением в микромир и мегамир) заставляет нас оперировать поверхностями, для которых характерен большой радиус кривизны, и здесь Эвклид нам уже помочь не может. Сказанное о зависимости свойств пространства от свойств движущейся материи целиком и полностью может быть отнесено и ко времени. Так, время замедляется при увеличении гравитационных потенциалов, оно зависит от скорости перемещения объектов и т.д.

В философской и специальной научной литературе совершенно справедливо ставится вопрос о том, что каждой из основных форм движения материи должен соответствовать и свой тип пространственно-временных отношений. Методологически такая постановка вопроса верна, назрела необходимость преодолеть растворение философского анализа пространства и времени в их чисто физической интерпретации. Но для того, чтобы четко вычленить каждый такой тип (биологическое пространство и время, социальное пространство и время и т.п.) и создать на основе этого “работающие” концепции, необходимы еще большие исследовательские усилия философов совместно с представителями различных отраслей естественного и социального знания.

2

Глава

СОЗНАНИЕ

СОЗНАНИЕ КАК ФИЛОСОФСКАЯ КАТЕГОРИЯ

Сознание наряду с философией изучают многие другие науки. К ним относятся: психология, физиология, кибернетика, социология, медицина, бионика и др. Это, с одной стороны, облегчает философское рассмотрение проблемы сознания, поскольку подводит под него прочную базу конкретных научных знаний. Но, с другой стороны, встает сложная задача — дифференцировать философское понимание сознания, выделить его самую глубинную сущность, сосредоточить свое внимание на тех мировоззренческих и методологических вопросах, которые возникают при изучении сознания.

И первый вопрос, который возникает, — вопрос об отношении сознания к материи, который, как читателю уже известно, по-разному решается идеалистами и материалистами. Для объективного идеализма (Платон, Гегель) характерна перевернутая, извращенная картина действительного мира, подчинение материи сознанию. Беда даже не в удвоении мира объективными идеалистами (чуть выше мы говорили, что универсальное бытие действительно состоит из двух миров — бытия материального и бытия духовного). Беда в другом: многократно наблюдая конкретные яблоки, груши, вишни, они приходят к общему понятию “плод”, но затем забывают, откуда взялось это общее понятие, и начинают оперировать им как первичным. Вот и получается, что общие понятия, “абсолютная идея” — это тот единственный объект познания, с которым индивид вообще имеет дело и за которым уже ничего более упрятанного нет. А мир, существующий до, вне и независимо от сознания и воли, этой концепцией принимается в расчет лишь постольку, поскольку он уже нашел выражение в этих общих понятиях и идеях, поскольку он уже идеализирован.

Специфически выглядит сознание человека в субъективно-идеалистической концепции: раз никакого объективного, материального мира вне нас нет, то сознание выступает как единственная реальность. И на вопрос, мыслит ли человек при помощи мозга, они дают однозначно отрицательный ответ.

Кроме последовательно материалистического и последовательно идеалистического решения вопроса об отношении сознания к материи, существуют и некоторые другие. Особый интерес в этом плане представляет дуализм, о котором уже шла речь, с его двухосновностью мира и “равноправием” материи и сознания. Дуализм — явление историческое, то есть на каждом этапе развития философии и естествознания он вызывается к жизни определенными конкретными причинами и наполняется конкретным мировоззренческим смыслом.

Одно дело — непоследовательность дуализма времен Декарта. Создав первое в истории физиологии учение об условном рефлексе, Декарт как естествоиспытатель исходил из причастности мозга к мышлению, сознанию. Но два обстоятельства мешали Декарту и его сторонникам сделать из открытия последовательно материалистический вывод: во-первых, идеологическая обстановка и традиции своего времени (засилье религии и идеализма) и, во-вторых, самим естествознанием еще не был накоплен достаточный экспериментальный материал для убеждающего объяснения взаимосвязи психологических и физиологических процессов в организме. В этих условиях дуализм Декарта принял форму стыдливого материализма, что для своего времени было явлением прогрессивным: взамен подчинения природы, материального духовному провозглашалось их равноправие и (на этой основе) взаимодействие. Напомним, что этот дуализм души и тела был преодолен в спинозовском учении о единой субстанции.

Другое дело — дуализм в философии и естествознании XX века. Сегодня уже нельзя сослаться на отсутствие экспериментальных данных для вывода о мозге как органе мышления и мысли как функции мозга, а тем не менее существует течение так называемого психофизиологического параллелизма (Ч. Шеррингтон, Д. Экклс и др.). Это уже стыдливый идеализм.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ СОЗНАНИЯ

Чтобы доказать, как связано сознание человека с его мозгом, необходимо понять, каким образом возникло сознание. Научное решение этого вопроса было достигнуто не сразу, для этого понадобился долгий и трудный путь развития естествознания и философии.

Своеобразной вехой на этом пути явился гилозоизм (от греческих слов, обозначающих материю и жизнь), считавший, что чувствительность, способность ощущать и даже мыслить свойственна всем вещам в природе, “каждому камню”. Гилозоистами были первые греческие материалисты, Спиноза, некоторые французские материалисты XVIII века и т.д. Это ошибочная теория, ибо в действительности ощущение есть свойство только высокоразвитой органической материи. Однако на определенном историческом этапе гилозоизм играл прогрессивную роль, противостоя учению о божественном происхождении сознания. Как материалисты, гилозоисты не хотели выводить сознание из чего-либо другого, кроме материи. Но, будучи метафизиками, они не смогли понять и допустить, что сначала сознания нет, а потом материя сама в ходе своего развития порождает это свое свойство. Например, Спиноза считал мышление таким же атрибутом субстанции (т.е. материи), каким является протяженность (пространство). Критикуя в целом вульгарно-материалистическую концепцию гилозоизма, Ленин в то же время вслед за немецким естествоиспытателем Эрнстом Геккелем, английским биологом Ллойдом Морганом предположил существование во всей материи свойства, сходного с ощущением. Это свойство Ленин назвал свойством отражения.

Необходимо различать философское и физическое понимание отражения. В физике термин “отражение” обычно употребляется как синоним отталкивания, отбрасывания данного тела другим. В этом смысле говорят об отражении светового луча зеркалом, отражении тел при ударе (например, при столкновении молекул газа). В философии под отражением понимают коренное свойство материальных объектов реагировать на воздействие внешних условий определенными внутренними изменениями. Из этого свойства всей материи с появлением органической жизни вырастает раздражимость, а затем на иных, качественно более высоких ступенях организации материи — ощущение и сознание.

В ходе эволюции живое приобретало способность реагировать не только на такие предметы, которые непосредственно (благоприятно или разрушительно) воздействуют на него, но и на вроде бы безразличные для него в данный момент объекты, поскольку они становятся сигналами о вероятных в будущем внешних воздействиях. Благодаря этому организм может ориентироваться в меняющейся среде, своевременно находить благоприятные условия и избегать неблагоприятных. У живого формируется способность как бы предвидеть будущую ситуацию, возникает наглядное представление о ней. В основе этой способности лежит так называемое опережающее отражение действительности, концепция которого разработана П.К. Анохиным. Не будет преувеличением сказать, что опережающее отражение — одна из важнейших форм отражения на уровне живого: животное (как и растение) лишь тогда получает достаточные шансы на выживание и воспроизводство вида, когда успевает заранее подготовиться к воздействию будущих событий.

Сознание — продукт длительного, не только биологического, но и социального развития, то есть явление общественное, поскольку оно возникает и развивается вследствие возникновения и развития человеческого общества.

Научное решение вопроса о происхождении сознания стало возможным лишь во второй половине прошлого века благодаря дарвиновскому выводу о происхождении человека от антропоидов — высокоразвитой породы человекообразных обезьян. На этот вывод опирался Ф. Энгельс, создавая трудовую теорию антропогенеза. Разумеется, со времени Дарвина и Энгельса наука накопила много нового материала (с 1 до 2—3 млн лет раздвинуты временные рамки антропогенеза, изменен подход к его периодизации), но главные выводы Дарвина и Энгельса остаются в силе.

Решающую роль в возникновении и развитии сознания человека играет труд. При этом имеется в виду не только возникновение и развитие высшего этажа сознания — мышления, но и очеловечение в условиях социума нижнего, чувственного этажа сознания. В чем же обнаруживаются принципиальные, качественные отличия сознания человека от отражения окружающей среды высшими животными?

1. Способность к абстрактному мышлению. Появление благодаря труду наряду с биологической средой и среды социальной уже само по себе во много раз увеличило количество тех предметов и процессов, которое должно отражать человеческое сознание. Но дело не только и не столько в этом количественном росте. Трудовая деятельность человека стимулировала развитие его сознания и в плане качественном.

Отражение мира животными (даже высшими) носит чисто приспособительный характер: животные не ставят перед собой задачу преобразования биологической, а тем более климатической среды. Чтобы решить задачу на приспособление, животному достаточно познать тот или иной элемент окружающей среды при помощи одних лишь органов чувств. Именно так, не проникая в сущность познаваемых явлений, животное отличает растения съедобные от несъедобных и т.д.

Человек же при помощи своего сознания не только приспосабливается к окружающей среде, но и приспосабливает ее к своим интересам, то есть решает задачу на преобразование среды. И здесь уже одних органов чувств оказывается недостаточно, ибо требуется проникновение в сущность преобразуемого материального объекта. Но осуществить это можно лишь с помощью абстрактного, логического мышления. Так трудовая деятельность по мере своего усложнения стимулировала качественное развитие сознания человека: к способности “угадывать” образ по его внешним признакам постепенно прибавилась способность проникать в сущность познаваемого. Вполне естественно, что принципиально изменившееся качество психической деятельности требовало и соответствующего материального, физиологического аппарата. Получает невиданное развитие кора больших полушарий головного мозга, происходит локализация функций: правое полушарие ведает чувственно-образным, символическим познанием, а левое — абстрактно-логическим.

2. Наличие языка, второй сигнальной системы. Психическое отражение мира животными идет только на уровне первой сигнальной системы, в которой в качестве непосредственных раздражителей (“сигналов”) выступают сами предметы и явления объективной действительности. С развитием трудовой деятельности и усложнением социальной жизни формировавшиеся люди приходят к потребности что-то сказать друг другу. Наличие языка представляет собой вторую сигнальную систему, в которой звуковые и письменные знаки выступают в качестве “сигналов сигналов”, то есть словесных заместителей непосредственных предметов-раздражителей.

Наличие языка и способность к проникновению в сущность явлений находятся в определенной причинно-следственной связи. Познание сущности вещей невозможно без выработки понятий, понятия же, в свою очередь, не могут быть выработаны, а тем более закреплены в сознании вне языковой оболочки. Появившись на свет как результат развития труда и социума, членораздельная речь стала одним из главных стимулов постепенного превращения мозга обезьяны в человеческий мозг с развитыми большими полушариями.

Слова (“сигналы сигналов”) в реальной действительности нередко оказывают не меньшее воздействие на центральную нервную систему человека, чем сами отражаемые ими материальные объекты (раздражители). Это необходимо учитывать и в практике воспитательной работы, и в повседневном межличностном общении. Грубое слово травмирует психику человека, не только унижает его достоинство, но и тяжело сказывается на физическом здоровье. Экспериментально доказано влияние словесных раздражителей через кору головного мозга на все без исключения процессы в организме. В свою очередь, приятное, ласковое, уважительное слово создает благоприятный, положительный эмоциональный фон для поддержания психического и физического здоровья человека, его плодотворной деятельности.

3. Символизм нашего сознания. В переводе с греческого “симболос” означает “знак”, “опознавательная примета”. Внимательный анализ нашего сознания и на психическом, и на логическом уровне убеждает нас в том, что весь мир человека есть мир символический, в связи с чем Эрнст Кассирер имел полное основание назвать человека “животным символическим”. Символ очень часто соотносят со знаком и с образом, хотя он в строгом смысле слова не является ни тем, ни другим. Как заметил С.С. Аверинцев, “символ есть образ, взятый в аспекте своей знаковости, и знак, наделенный всей органичностью и неисчерпаемой многозначностью образа”¹. Наглядная, образная знаковость отвечает изначально присущей сознанию потребности в наглядности, и именно поэтому символичны все основания нашей культуры. Важнейшей составляющей этого символизма является язык, но символичны и труд, наука, философия, религия и т.д.

Можно говорить о многофункциональности символизма в нашем сознании, но все эти функции сводятся к двум главным. Во-первых, символические формы познания упорядочивают и достраивают до целостности (тотальности) то, что известно человеку в окружающем его мире и что без “вмешательства” символических форм достроено быть не может. В этой связи говорят о “социально-упорядочивающей символике”. Во-вторых, благодаря символическим формам осуществляется единение самих людей. Для того чтобы “что-то” получило статус символа, оно должно по своему смысловому значению быть понято не только своим творцом, но и другими людьми, иными словами, иметь свою аудиторию, стать символом не только “для меня”, но и “для нас”, а может быть, и “для всех”. Например, и в чеховские времена, и сегодня вокруг нас много “человеков в футлярах”, но символом такого человека для всей читающей России был и остается Беликов.

Символ есть не любое, а именно смысловое отражение действительности, и потому расшифровка символа означает, прежде всего, истолкование его смысла. Само же истолкование символа представляет собой диалогическую форму знания: смысл символа реально существует только в рамках человеческого общения, понятный же “только мне” он теряет свою общественную значимость, превращается в “нулевой символ”.

4. Сознание как самосознание. Человек не только отражает объективный мир, но и выделяет себя из него, то есть наше сознание является одновременно самосознанием. В этом заключено еще одно важнейшее отличие сознания человека от психической деятельности животных, которые не выделяют себя. Подчеркнем, что речь идет о современном человеке, ибо инстинктивный человек тоже не выделял себя.

Самосознание не является врожденным. Во-первых, поскольку самосознание представляет собой высшее выражение сознания, для его возникновения и развития требуется предварительный и довольно высокий уровень самого сознания. Во-вторых, самосознание представляет собой продукт развития человека в определенных общественно-исторических условиях, является результатом реальных взаимоотношений человека с себе подобными. Самосознание формируется под решающим воздействием общества, требующего от человека контроля за своими действиями и ответственности за свои поступки.

Самосознание человека — это не только и не столько переживание, сопровождающее познавательный акт, сколько результат познания реальных причин своих переживаний. Отделение человеком своих действий от самого себя предполагает выделение из психических состояний побудительных причин этих действий — мотивов поведения. Физиологическим механизмом осуществления самосознания, а вследствие этого саморегуляции и самоконтроля, является функционирование второй сигнальной системы.

Выделение субъекта из среды шло, по всей вероятности, вначале путем различения природы и общества, а уж затем путем выделения индивидуума из человеческого рода. Таким образом, начальным этапом самосознания является не перманентный взгляд человека внутрь себя и постижение своего внутреннего мира, а познание человеком внешнего мира и других людей. Эта мысль ярко выражена Марксом: “Так как он (человек. — С.К.) родится без зеркала в руках и не фихтеанским философом: “Я есмь Я”, то человек сначала смотрится, как в зеркало, в другого человека. Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает относиться к самому себе как к человеку”¹.

5. Творческий характер познания. В отличие от психической деятельности животных (даже от их так называемого элементарного мышления) сознание человека представляет собой творческую силу. Способность к творческому освоению действительности заложена в основе самой человеческой психической деятельности как высшей формы отражения. Опережающее отражение действительности, о котором уже шла речь, конкретизируется в человеке в форме чувственных и умственных образов, предвосхищающих практические действия человека и придающих им целенаправленный характер. Срабатывает в этом направлении и символизм нашего сознания. По Лосеву, “символ есть переделывание действительности”: поскольку действительность вечно движется и творчески развивается, то и символ должен строиться как вечное изменение и творчество, и как таковой он способствует изменению самой действительности.

ПРОБЛЕМА ИДЕАЛЬНОГО

Высшей формой отражения объективного мира в нашем сознании выступает идеальное. В качестве его рабочего определения воспользуемся определением Э.В. Ильенкова, философа, внесшего значительный вклад в решение этой проблемы: “Идеальное есть... отражение внешнего мира в формах деятельности человека, в формах его сознания и воли”¹ (курсив наш. — С.К.). Сразу же подчеркнем, что идеальное как продукт и форма духовного производства носит общественно-исторический характер. По меткому сравнению Э.В. Ильенкова, человек, изъятый из сплетения общественных отношений, мыслит также мало, как и мозг, изъятый из человеческого тела. Обратим внимание и на то обстоятельство, что идеальное выступает формой не только сознания и воли человека, но и формой его деятельности. Таким образом, идеальное привносит активность в отношение человека к природе, в отношения людей друг к другу, да и в состояние общества в целом. Таким образом, идеальное носит конструктивный характер (позитивный или негативный по своей направленности) по отношению к действительности. Эта конструктивность помогает человеку выйти за рамки данного бытия, и в этом смысле мы можем сказать, что идеальное трансцедентально.

В результате включенности идеального в материальную общественную систему само материальное как бы раздваивается на материю первозданную и материю окультуренную, преобразованную с помощью идеального, выступающего в качестве эталона, принципа, идеала, плана, по которому воспроизводятся реальные предметы. В общественной практике (особенно современной) эти разновидности материального настолько переплетены, что только сама практика способна разрешить вопрос, какие черты предмета даны от природы, а какие привнесены деятельностью человека.

В литературе нередко встречается понятие материального бытия идеального, которое схватывает весьма существенный момент — воплощенность идеального в материальном. Внутренне идеальное воплощено в нервно-физиологической структуре мозга, внешне — в языке и всевозможных физических субстратах (в скульптурах, зданиях, технике, одежде и т.д.). Но было бы ошибочно принимать эту материальную форму выражения идеального за само идеальное. Идеальное не содержит в себе ни грана вещества того объекта, образ которого оно создает. Идеальное выражает этот образ символически, оно содержит в себе его смысл и основные очертания.

Марксу принадлежит формулировка: “Идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней”¹. Это определение в образной форме выражает одну из сторон взаимодействия субъекта и объекта в процессе познания — считывание субъектом основных черт и сущности объекта и отражение их в идеализированных формах (в понятиях). Но идеальное, как заметил Гегель, представляет собой системное свойство всего отношения субъекта и объекта, и потому чрезвычайно важна и другая сторона этого отношения — преобразование идеального в материальное. Эту сторону Маркс разрабатывал самым тщательным образом. Широко известно его сравнение архитектора с пчелой: “Самый плохой архитектор от наилучшей пчелы отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове. В конце процесса труда получается результат, который уже в начале этого процесса имелся в представлении человека, т.е. идеально”¹. В последнее время в связи с поисками “новой идеи для России” мы все чаще вспоминаем и другое изречение Маркса: “Материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой, но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами”². Механизм преобразования идеального в материальное в обоих случаях идентичен: идея овладевает тем, кому надлежит действовать (строить дом, разрушать старое и творить новое общество и т.п.), и подвигает его — неважно, идет ли речь об индивиде-архитекторе или народных массах, — на реализацию идеального плана.

Не будучи материальным, идеальное в то же время сплошь и рядом выступает как объективное. Этот статус оно приобретает особенно в тех случаях, когда из продукта индивидуального сознания превращается в элемент сознания общественного, в социокультурный стереотип, стандарт, эталон. В этом смысле общественное сознание по характеру его воздействия на множество индивидуальных порой сравнивают с известным нам уже Левиафаном, подчеркивая тем самым не только независимость совокупного общественного сознания и форм его организации от отдельного человека, но и превращение его в социальную силу, противостоящую индивидам, господствующую над их волей и сознанием.

МЫШЛЕНИЕ И ИСКУССТВЕННЫЕ КИБЕРНЕТИЧЕСКИЕ СИСТЕМЫ

К настоящему времени остаются недостаточно изученными общие закономерности функционирования головного мозга как органа мышления, как командного пункта, определяющего поведение организма. Стало очевидным, что мозг — очень сложная система, для исследования которой требуется вся сумма знаний, накопленных различными науками. В связи с этим особый интерес представляют перспективы подхода к мозгу как к кибернетической системе.

Известно, что кибернетика представляет собой науку об общих законах получения, хранения, переработки и передачи информации в сложных системах, будь то живая клетка, целостный организм, социальный коллектив, электронное устройство. В контексте рассматриваемого вопроса очень важно напомнить, что появление кибернетики было подготовлено развитием всего комплекса научных знаний, прежде всего физиологии и психологии высшей нервной деятельности. В частности, основоположники кибернетики Н. Винер, У. Эшби и др. неоднократно ссылались на достижения школы И.П. Павлова, создавшей объективный метод исследования управленческой функции центральной нервной системы, выдвинувшей идеи саморегуляции, обратной связи и т.д. В свою очередь, кибернетика оказывает огромное и все возрастающее воздействие на понимание мозговой деятельности.

На стыке кибернетики с физиологией и психологией высшей нервной деятельности обнаруживаются важные философские проблемы. К ним относятся вопросы о принципиальном отличии мозга от искусственных кибернетичеких систем, о границах и перспективах кибернетического подхода к изучению высшей нервной деятельности, о возможности моделирования функций мозга.

Головной мозг и нервную систему можно с полным правом отнести к кибернетическим системам. Это подтверждается прежде всего в структурном отношении: структурная схема высшей нервной деятельности в принципе тождественна общей структурной схеме кибернетической (самоорганизующейся) системы (схема 3).

Принадлежность головного мозга к кибернетическим системам обнаруживается и в основных принципах его деятельности, что наглядно прослеживается, в частности, на принципе обратной связи. На этой несомненной принадлежности мозга человека к кибернетическим системам и строятся довольно успешные попытки смоделировать те или иные функции нашей психической деятельности с помощью искусственных кибернетических устройств.

Естественно, возникает вопрос: как далеко может зайти процесс подобного моделирования? И дело не только в технических трудностях имитации головного мозга, хотя они сами по себе очень значительны (головной мозг — сложнейшая система тесно связанных нервных элементов, количество которых достигает 14 миллиардов; при весе около 1,5 кг потребляет 25—30 ватт энергии и обладает памятью 10¹⁵ двоичных единиц; современная вычисляющая и “размышляющая” машина содержит, в лучшем случае, десятки тысяч элементов, имеет вес в сотни килограммов; мощность, исчисляемую киловаттами, память — до 500 тыс. двоичных единиц).

Решая этот вопрос, следует учитывать принципиальное отличие мозга от искусственных кибернетических систем. Прежде всего, мозг человека — продукт миллионов лет биологического и тысячелетий социального развития, самая же совершенная электронная машина принадлежит к физической форме движения материи. В нашей мозговой деятельности присутствуют электронные процессы, но она не сводится к ним. Мышление как свойство мозга неотделимо от чувств, воли, от всего богатства психической жизни человека, формирующейся в процессе его общественного развития. Только человек, но не животное и тем более не машина ставит себе цели. Поэтому машина носит вторичный характер: она не может обладать инициативой и воображением и выполняет только ту программу, которую в нее вложил человек. Создаваемые “самообучающиеся” машины, которые учатся на своих достижениях и ошибках, могут это делать лишь потому, что конструктор предусмотрел для них свойство упрощать решение задач, отбрасывать лишние ходы и т.д.

Любая кибернетическая машина только отражает, но не сознает. Машина считает, но не сознает, что считает; она моделирует, но не сознает, что моделирует; она переводит с одного языка на другой, но не сознает этого. Характерна в этом отношении статья, помещенная некоторое время назад в одной из канадских газет. В адрес местного фермера пришло уведомление о том, что на балансе его текущего счета числятся неоплаченными покупки на сумму 00.00 долларов. Иными словами, все, что ранее закупал фермер, он оплатил сполна, цент в цент. И поскольку он никому ничего не должен, фермер выбросил сообщение электронно-счетной машины в мусорный ящик. Однако это отнюдь не устроило машину. В течение трех месяцев она повторяла свои подсчеты, уведомляя фермера о том, что ему следует погасить несуществующую задолженность. Затем последовало зарегистрированное под определенным номером письмо, в котором содержалось строгое предупреждение: если фермер и дальше будет задерживать оплату по уведомлениям компьютера, то ему придется иметь дело со специальной службой, занимающейся сбором недоимок. Чтобы не доводить дело до этого, находчивый фермер выписал банковский чек на сумму 00.00 долларов и направил его для оплаты. Через несколько дней он получил ответ, в котором компьютер выразил благодарность за выполнение его требования.

Есть еще один часто обсуждаемый вопрос: может ли машина быть умнее своего создателя? Категорически отрицательный ответ, который дается большинством неискушенных людей, носит, скорее, эмоциональную, чем рациональную окраску. Дело в том, что возможность машины превзойти своего создателя в определенном смысле действительно реализуется. Кибернетическая машина в этом отношении не представляет исключения: человек для того и создает любое орудие труда, любой прибор, чтобы превзойти самого себя (усилить свою руку с помощью лопаты или экскаватора, увидеть с помощью телескопа и микроскопа то, что недоступно непосредственно глазу и т.п.).

На первый взгляд может показаться, что преимущество электронной машины имеет только чисто количественную сторону (степень скорости и точности). Но увеличив в соответствующее число раз скорость преобразования информации (то есть чисто количественный показатель), мы приходим к новому качественному результату. Не умаляет ли это превосходство машины достоинство человеческого разума? Нет! Величие человеческого разума как раз и состоит в том, что он находит способы преодолеть рамки, поставленные ему природой, воплотив в кибернетических машинах волю, труд и разум многих поколений. Но все наиболее важное, творческое в процессах мышления и познания всегда будет уделом человека, а кибернетические машины останутся лишь орудиями в его руках. Следует также отметить, что человеку всегда будет принадлежать окончательная оценка интеллектуальных и материальных ценностей, в том числе и тех ценностей, которые создаются машинами. Так что в этом смысле машина никогда не сможет превзойти человека.

Правда, в последнее время успехи кибернетики (в особенности прикладной) сопровождаются нарастанием пессимизма во взглядах на будущее. Так, весь мир облетело сообщение о создании в США роботов с интеллектом насекомых. Они обмениваются информацией в инфракрасном излучении, выбирают лидеров, проявляют инстинкт коллективизма, но самое главное — их интеллект эволюционирует в миллион раз быстрее, чем в свое время у австралопитеков. Но темпы этой эволюции зависят от программиста, и при его доброй воле ситуация никак не может выйти из-под контроля. Был и остается прав основатель кибернетики Н. Винер: “Отдайте же человеку — человеческое, а вычислительной машине — машинное. В этом-то и должна, по-видимому, заключаться разумная линия поведения при организации совместных действий людей и машин”¹.

3

Глава

ОБЪЕКТИВНАЯ ДИАЛЕКТИКА