Заключение

Четыре значения мифа о пещере

Главный сюжет "Республики" — миф о пещере. В нем мы находим аллегорическое изложение платоновской метафизики, гносеологии, диалектики и этики. Люди живут в пещере, вход из которой они не видят, ибо связаны по рукам и ногам. У самого входа — каменный вал, по ту сторону которого двигаются люди, несущие на плечах статуи и разные предметы. Представим позади этих людей огромный костер, а над ними — сверкающее солнце. Вокруг кипит жизнь, люди что-то обсуждают, и их говор эхом отдается в пещере, на стене которой закованные пленники видят мелькание непонятных теней.

Заключение 163

Внутри пещеры кажется, что тени — единственная реальность; не зная ничего другого, узники принимают за чистую монету теневые проекции и звуки эха. Предположим, один из узников сбрасывает оковы, осваивается с новым видением вещей. Попав на свободу, он ошеломлен видом пламени костра и солнечных лучей. Минуты ослепления проходят, и он понимает, что именно солнце — истинная причина всех видимых вещей.

Что же означает этот миф?

1.Миф намекает на онтологическую градацию бытия. Тени на пещерных стенах — простая кажимость вещей, статуи — чувственно воспринимаемые объекты, каменный вал — демаркационная линия между родами бытия. Люди вне пещеры — истинное бытие, ведущее к идеям, ну а солнце — идея Блага.

2.Три ступени познания. Когда мы в мире теней — это ступень воображения (eikasia). Видение статуй вне пещеры дает ступень верований (pistis). B лучах яркого солнечного света мы познаем идеальный смысл бытия, и это — noesis, диалектика и чистое созерцание.

3.Аскеза, мистика и теология. Материальным людям дана только пещерная жизнь. Умопостигаемое поднимает нас над грубой материей, через аскезу мы входим в мир мистики. Полное преображение наступает при созерцании божественного солнца-Блага.

Платон говорит также и о возможном возвращении в пещеру бывшего узника. Философ-политик — тот, кто протягивает руку помощи погибающим в рабстве. Если политик любит не власть и все, с ней связанное, а людей, то он попытается спасти и вывести узников на свободу. Что ждет спустившегося вновь из царства света в царство теней? Сначала он снова ослепнет, пока глаза не привыкнут к темени. Узники, не желая рисковать, возможно, предпочтут блаженное неведение, начнут гнать пришельца, а может, решат убить его. Однако Благо реально есть, и любая попытка рассказать о нем стоит того, чтобы рисковать жизнью.

164 Платон

Платоновская академия и последователи Платона

Первая академия появилась в 388 году до н. э. До этого в Греции не было ничего подобного. Поначалу она была священным братством людей, посвятивших жизнь музам и Аполлону. Не коллекционировать разные сведения, а формировать людей нового типа, способных обновить государство, — такова была цель академии. Ее обитатели были уверены, что знания облагораживают людей, а через них — общество и государственные институты.

В первую академию стекались люди самых разнообразных установок и формаций. Платон читал лекции математикам, астрономам, медикам, творческие дискуссии не утихали ни на миг. Математик и астроном Евдокс из Книда не боялся выступать с критикой Платона, своего учителя.

Однако начиная с 347 года, когда академию возглавил Спевсипп, внук Платона, начался ее медленный упадок. Отрицая идеальный мир, Спевсипп свел умопостигаемые сущности к математическим объектам. Так исчез высший принцип, органически скреплявший все этажи метафизики.

С 339 по 314 год академией управлял Ксенократ. Он ввел два принципа — Единое и Диаду — для объяснения мироздания. Деление философии на физику, этику и диалектику закрепилось благодаря Ксенократу на пять веков развития эллинистической мысли. После Ксенократа академией правили последовательно Полемон, Кратет и Крантор. Они изменили детище Платона до неузнаваемости. Признаки новой эпохи начинали доминировать в образе жизни людей; эпикурейцы, скептики и стоики дали им куда более яркое выражение.

Платон (тексты)

Соотношение письма и устной речи

Сократ. Остается разобрать, подобает записывать речи или нет, чем это хорошо, а чем не годится. Не так ли?

Фeдр. Да.

Сокpaт. Я могу только передать, что об этом слышали наши предки, они-то знали, правда ли это. Если бы мы сами могли

О ступенях незнания 165

доискаться до этого, разве нам было бы дело до человеческих предположений?

Д. Антисери и Дж. Реале. Западная философия от истоков до наших дней. Античность и Средневековье (1- 2) — «Издательство Пневма», С-Петербург, 2003, 688 с , ил

Фeдр. Смешной вопрос! Но скажи, что ты, по твоим словам, слышал?

Сократ. Так вот, я слышал, что близ египетского Навкратиса родился один из тамошних древних богов, которому посвящена птица, называемая ибисом. А самому божеству имя было Тевт. Он первым изобрел число, счет, геометрию, астрономию, вдобавок игру в шашки и кости, а также и письмена. Царем над всем Египтом был тогда Тамус, правивший в великом городе верхней области, который греки называют египетскими Фивами, а его бога — Аммоном. Придя к царю, Тевт показал свои искусства и сказал, что их надо передать остальным египтянам. Царь спросил, какую пользу приносит каждое из них. Тевт стал объяснять, а царь, судя по тому, говорил Тевт, по его мнению, хорошо или нет, кое-что порицал, а кое-что хвалил. По поводу каждого искусства Тамус, как передают, много высказал Тевту хорошего и дурного, но это было бы слишком долго рассказывать. Когда же дошел черед до письмен, Тевт сказал: "Это наука, царь, сделает египтян более мудрыми и памятливыми, так как найдено средство для памяти и мудрости". Царь же сказал: "Искуснейший Тевт, один способен порождать предметы искусства, а другой — судить, какая в них доля вреда или выгоды для тех, кто будет ими пользоваться. Вот и сейчас ты, отец письмен, из любви к ним придал им прямо противоположное значение. В души научившихся им они вселят забывчивость, так как будет лишена упражнения память: припоминать станут извне, доверяясь письму, по посторонним знакам, а не изнутри, сами собою. Стало быть, ты нашел средство не для памяти, а для припоминания. Ты даешь ученикам мнимую, а не истинную мудрость. Они у тебя будут многое знать понаслышке, без обучения, и будут казаться многознающими, оставаясь в большинстве невеждами, людьми трудными для общения; они станут мнимомудрыми, а не мудрыми".

Фeдр. Ты, Сократ, легко сочиняешь египетские и какие тебе угодно сказания.

Сократ. Рассказывали же жрецы Зевса Додонского, что слова дуба были первыми прорицаниями. Людям тех времен — ведь они не были так умны, как вы, нынешние, — было довольно, по их

166 Платон

Академия Платона

простоте, слушать дуб или скалу, лишь бы только те говорили правду. А для тебя, наверное, важно, кто это говорит и откуда он, ведь ты смотришь не только на то, так ли все на самом деле или иначе.

Фeдр. Ты правильно меня упрекнул, а с письменами, видно, так оно и есть, как говорит тот фиванец. Сократ. Значит, и тот, кто рассчитывает запечатлеть в письменах свое искусство, и кто в свою

очередь черпает его из письмен, потому что оно будто бы надежно и прочно сохраня-

О ступенях познания 167

ется там на будущее, — оба преисполнены простодушия и, в сущности, не знают прорицания Аммона, раз они записанную речь ставят выше, чем напоминание со стороны человека, сведущего в том, что записано.

Д. Антисери и Дж. Реале. Западная философия от истоков до наших дней. Античность и Средневековье (1- 2) — «Издательство Пневма», С-Петербург, 2003, 688 с , ил

Фeдр. Это очень верно.

Сокpат. В этом, Федр, дурная особенность письменности, поистине схожей с живописью: ее порождения стоят, как живые, а спроси их — они величаво и гордо молчат. То же самое и с сочинениями: думаешь, будто они говорят, как разумные существа, но если кто спросит о чем-нибудь из того, что они говорят, желая это усвоить, они всегда отвечают одно и то же. Всякое сочинение, однажды записанное, находится в обращении везде — и у людей понимающих, и равным образом у тех, кому вовсе не подобает его читать, и оно не знает, с кем оно должно говорить, а с кем нет. Если им пренебрегают или несправедливо его ругают, оно нуждается в помощи своего отца, само же не способно ни защититься, ни помочь себе.

Фeдр. И это ты говоришь очень верно.

Сократ. Что же, не взглянуть ли нам, как возникает другое сочинение, родной брат первого, и насколько оно по своей природе лучше того и могущественнее?

Фeдр. Что же это за сочинение и как оно, по-твоему, возникает?

Сократ. Это то сочинение, которое по мере приобретения знаний пишется в душе обучающегося; оно способно себя защитить и при этом умеет говорить с кем следует, умеет и промолчать.

Фeдр. Ты говоришь о живой и одушевленной речи знающего человека, отображением которой справедливо можно назвать письменную речь?

Сократ. Совершенно верно. Скажи мне вот что: разве станет разумный земледелец, радеющий о посеве и желающий получить урожай, всерьез возделывать летом сады Адониса ради удовольствия восемь дней любоваться хорошими всходами? Если он и делает это иной раз, то только для забавы, ради праздника. А всерьез он сеет, где надлежит, применяя земледельческое искусство, и бывает доволен, когда на восьмой месяц созреет его посев.

168 Платон

Фeдр. Конечно, Сократ, одно он будет делать всерьез, а другое — только так, как ты говоришь. Сократ. А человек, обладающий знанием справедливого, прекрасного, благого, — что же, он, по-

нашему, меньше земледельца заботится о своем посеве? Фeдр. Ни в коем случае.

Сократ. Значит, он не станет всерьез писать по воде чернилами, сея при помощи тростниковой палочки сочинения, не способные помочь словом и должным образом научить истине.

Фeдр. Это было бы невероятно.

Сократ. Конечно. Но, вероятно, ради забавы он засеет сады письмен и станет писать; ведь когда пишет, он накапливает запас воспоминаний для себя самого на то время, когда наступит старость — возраст забвения, — да и для всякого, кто пойдет по его следам; и он порадуется при виде нежных всходов. Между тем как другие люди предаются иным развлечениям, упиваясь пиршествами и тому подобными забавами, вместо этого он, вероятно, будет проводить время в тех развлечениях, о которых я говорю.

Фeдр. Забава, о которой ты говоришь, Сократ, прекрасна в сравнении с теми низкими развлечениями: ведь она доступна только тому, кто умеет, забавляясь сочинением, повествовать о справедливости и обо всем, что ты упоминаешь.

Сократ. Так-то это так, милый Федр, но, по-моему, еще лучше будут такие занятия, если пользоваться искусством диалектики: взяв подходящую душу, такой человек со знанием дела сеет в ней идеи, способные помочь и самим себе и сеятелю, ибо они не бесплодны, в них есть семя, которое родит новые речи в душах других людей, способные сделать это семя навеки бессмертным, а его обладателя

—счастливым настолько, насколько может быть человек. Фeдр. Что ты сейчас говоришь — еще лучше.

Сократ. Теперь, Федр, раз мы с этим согласны, мы уже можем судить и о том...

Фeдр. О чем?

Сократ. Да о том, что мы хотели рассмотреть и что привело нас к только что сказанному: надо рассмотреть упрек, сделанный нами Лисию за то, что он пишет речи, да и сами речи —

О ступенях познания 169

одни из них написаны искусно, а другие — нет. А что соответствует правилам искусства и что нет, как мне кажется, уже достаточно выяснено.

Фeдр. Да, кажется, но напомни, как именно.

Сократ. Прежде всего надо познать истину относительно любой вещи, о которой говоришь или пишешь; суметь определить все соответственно с этой истиной, а дав определение, знать, как дальше подразделить это на виды, вплоть до того, что не поддается делению. Природу души надо рассматривать точно так же, отыскивая вид речи, соответствующий каждому природному складу, и таким образом строить и упорядочивать свою речь. К сложной душе надо обращаться со сложными, разнообразными речами, а к простой душе — с простыми. Без этого невозможно искусно, насколько это позволяет природа, овладеть всеми видами речей — ни теми, что предназначены учить, ни теми, чтобы убеждать, как показало все наше предшествующее рассуждение.

Фeдр. Да, это теперь вполне очевидно.

Сократ. Так хорошо или постыдно произносить и записывать речи, когда это по праву заслуживает порицания, а когда нет, разве из вышесказанного это не следует?

Д. Антисери и Дж. Реале. Западная философия от истоков до наших дней. Античность и Средневековье (1- 2) — «Издательство Пневма», С-Петербург, 2003, 688 с , ил

Фeдр. А что было сказано?

Сократ. Если Лисий или кто другой когда-либо написал или напишет для частных лиц или для общества сочинение, касающееся гражданского устройства, и будет считать, что там все ясно и верно обосновано, такой писатель заслуживает порицания, неважно, выскажет ли его кто-нибудь. Во сне или наяву быть в неведении относительно справедливости и несправедливости, блага и зла — это и впрямь не может не вызвать порицания, хотя бы толпа и превозносила такого человека.

Фeдр. Конечно, не может.

Сократ. Иные считают, что в написанной на любую тему речи будет много развлекательного, чего еще не было написано или произнесено ни в одной речи и стихах, что заслуживало бы серьезного отношения (ведь речи произносят без исследования и поучения, лучшее, что в них есть, рапсоды знают наизусть). Они находят, что только в назидательных речах, произносимых ради поучения и воистину начертываемых в душе, в речах

170 Платон

о справедливости, красоте и благе есть ясность и совершенство, стоящие стараний. О таких речах он скажет, что они словно родные его сыновья, особенно о речи, которую изобрел он сам, затем о потомках и братьях, заслуженно поселившихся в душах других людей. А с остальными сочинениями он распростится. Таков человек, каким мы с тобой, Федр, желали стать.

Фeдр. Очень хочу, чтобы было так, и молюсь об этом, Сократ.

Сократ. Так хватит развлекаться рассуждением о речах. Пойди и сообщи Лисию, что мы с тобой, сойдя к источнику нимф и в святилище Муз, услышали там голоса, пославшие нас к Лисию и любому, кто сочиняет речи, да и Гомеру, тем, кто слагает стихи для пения и не для пения. Скажи в третью очередь Солону и тем, кто писал сочинения о гражданском устройстве в виде речей и назвал эти речи законами. Если человек писал, зная, в чем заключается истина, и он может защитить свои идеи, когда кто-нибудь станет проверять их, если он сам способен устно указать слабые стороны того, что написал, то его следует оценить не по его сочинениям, а по цели, к которой направлены его старания.

Фeдр. Как же ты предлагаешь его назвать?

Сократ. Имя мудреца, по-моему, Федр, слишком громко и пристало разве только богу. Любитель мудрости — философ или что-нибудь в этом роде — вот что больше ему подходит и более ладно звучит.

Фeдр. Весьма подходит.

Сократ. Значит, тех, у кого нет ничего более ценного, чем то, что ими написано, кто долго вертел так и эдак свое сочинение, то склеивая части, то уничтожая, ты назовешь по справедливости либо поэтом, либо составителем речей или законов?

Фeдр. А как же иначе?

Платон, Федр, 274b - 219d

Превосходство устного диалога

Вот что вообще я хочу сказать обо всех, кто уже написал или собирается писать и кто заявляет, что они знают, над чем я работаю, так как либо были моими слушателями, либо услыхали об этом от других, либо, наконец, дошли до этого сами: по моему убеждению, они в этом деле совсем ничего не смыслят. У

О ступенях познания 171

меня самого по этим вопросам нет никакой записи и никогда не будет. Это не может быть выражено в словах, как остальные науки; только если кто постоянно занимается этим делом и слил с ним всю свою жизнь, у него внезапно, словно засиявший от искры пламени свет, рождается это сознание и затем само себя питает. И вот что еще я знаю: написанное и сказанное мною было бы сказано наилучшим образом, но я знаю также, что написанное плохо причинило бы мне сильнейшее огорчение. Если бы мне показалось, что следует написать или сказать это в понятной для многих форме, что прекраснее я мог быть сделать в своей жизни, чем принести столь великую пользу людям, раскрыв всем в письменном виде сущность вещей? Но я думаю, что подобная попытка не принесла бы блага людям, исключая лишь немногих, которые и сами при малейшем указании способны все это найти. Что же касается остальных, то одни стали бы неуместно презирать [философию], а другие исполнились бы высокой, но пустой надеждой, что они научились чему-то важному... Ведь есть некое неопровержимое основание, препятствующее тому, кто решается написать что бы то ни было: об этом я не раз говорил и прежде, но, по-видимому, надо сказать и сейчас.

Для каждого из существующих предметов есть три ступени, из которых образуется познание; четвертая ступень — это само знание, пятой же должно считать познаваемое само по себе, подлинное бытие. Итак, первое — это имя, второе — определение, третье — изображение, четвертое

—знание. Если хочешь понять, о чем я говорю, возьми пример и приложи его ко всему. Например, круг

—это нечто произносимое, имя его — то, что мы произнесли. Во-вторых, его определение состоит из существительных и глаголов. "То, крайние точки чего повсюду одинаково отстоят от центра" — это определение того, что носит имя круглого, закругленного и окружности. На третьем месте нарисованное, затем стертое или выточенное и потом уничтоженное. Что касается самого круга, то он от всего этого не зависит, представляя собой совсем другое. Четвертая ступень — это познание, понимание и правильное мнение об этом другом. Все это нужно считать чем-то единым, так как это

Д. Антисери и Дж. Реале. Западная философия от истоков до наших дней. Античность и Средневековье (1- 2) — «Издательство Пневма», С-Петербург, 2003, 688 с , ил