1. Аристотель: «транс-дискурсивная позиция». Начало теоретической и практической, формальной и неформальной логики

Писать небольшой параграф, посвященный логике Аристотеля — неблагодарная задача: столь многое сделано в логике им самим и такое огромное число работ посвящено им сделанному. Вместе с тем невоз­можно говорить о логике как теоретической и практической дисципли­не, о соотношении формальной и неформальной логики, не обращаясь к основателю самой логики.

Здесь уместно в качестве методологического принципа восполь­зоваться различениями типов авторов, предложенному М. Фуко в его докладе «Что такое автор?» [Фуко 19966, с. 30-31], с точки зрения ко­торой Аристотеля следует рассматривать не только как автора работ, объединенных затем под общим названием «Органон», но и как автора дисциплины и традиции, «внутри которых, в свою очередь, могут раз­меститься другие книги и другие авторы». В этом смысле Аристотель находится в «транс-дискурсивной позиции», а наука (в данном случае — логика) и соответствующая дискурсивность располагаются по отношению к Аристотелю как к неким первичным координатам. Такой подход позволяет рассматривать все последующее развитие логики, в лице самых различных авторов, как так или иначе определяющее себя по от­ношению к аристотелевской логике, вплоть до кажущегося отрицания идей основателя, но отрицания, остающегося все равно в заданном им. Аристотелем —- как оказалось, на тысячелетия — пространстве.

Вместе с тем, представляется возможным отнести Аристотеля и к третьему типу авторов, выделяемому Фуко, — так называемым «основателям-учредителям дискурсивности», которые «установили не­кую бесконечную возможность дискурсов... сделали возможным не только какое-то число аналогий, они сделали возможным — причем в равной мере — и некоторое число различий. Они открыли простран­ство для чего-то, отличного от себя и, тем не менее, принадлежащего тому, что они основали» [там же, с. 32].

В данном разделе книги выявляются лишь некоторые моменты в трактовке аристотелевской логики, которые существенны с точки зрения основной задачи работы. Важно было посмотреть, как эти «раз­личия» — в данном случае в виде неформальной логики — сделались возможными благодаря Аристотелю, насколько это, «отличное от него, тем не менее, принадлежит тому, что он основал». Вместе с тем трудно говорить о каком-то фиксированном содержании понятия «аристоте­левская логика» (что вовсе не отменяет ее функции быть первичными координатами), поскольку сам образ аристотелевской логики постоян­но менялся в последующем «дискурсивном логическом пространстве». «Акт основания некоторой научности всегда может быть введен внутрь той машинерии трансформаций, которые из него проистекают», он составляет часть этих трансформаций [там же, с. 34]. Именно эти трансформации логики, основанной Аристотелем, и составляют, в ко­нечном счете, основной предмет моего исследования.

Как начать говорить об Аристотеле? На первый взгляд, нет ничего проще: «Формальная логика начинается с Аристотеля» — читаем мы во многих исследованиях по истории логики. Однако можно встре­тить и такую ее оценку: «...перед нами логика отнюдь не формаль­ная...» [Серрюс 1948, с. 55]. Как мне представляется, трактовка логики Аристотеля как формальной либо неформальной зависит от того, какой аспект в понимании формального при анализе выдвигается на первый план. Можно выделить, по крайней мере, три таких аспекта.

Первый связан с выявлением видов мысли в зависимости от ее структуры, строения (обратное будет, по-видимому, тоже верным).

Второй аспект, хотя и связан с первым, носит особый характер. Здесь мы вступаем в сферу онтологических предпосылок логики, в свою очередь, предполагающую два вопроса: связь логики, выделяемых в ней логических структур с определенными философскими представлениями о реальности и вопрос об онтологических предпосылках и допущениях конкретной логической системы (так называемая формальная онтоло­гия). Применительно к Аристотелю речь должна идти, на мой взгляд, в первую очередь, об онтологических предпосылках первого рода.

Наконец, третий аспект анализа предполагает выявление в логике Аристотеля ее «практической» составляющей, т. е. обсуждение вопросов о том, с какой целью создавалась логика Аристотеля, каковы сферы ее приложения, каким образом связана она с реальной практикой мысли­тельной деятельности реального человека, т. е. тех вопросов, которые являются центральными для трактовки логики как практической дисци­плины и в то же время они же являются центральными и в современных работах по неформальной логике.

В имеющейся обширной литературе, в которой рассматриваются проблемы, условно говоря, философии аристотелевской логики (в дан­ном случае ее необходимо отличить от аристотелевской философии логики — хотя предметом моего интереса будет и то, и другое), пред­ставлены все три выделенных мною аспекта. Я коротко остановлюсь лишь на тех работах и тех позициях, которые делают эти аспекты наиболее зримыми.

Как уже отмечалось, в логике можно встретить употребление слова «форма» в двух основных смыслах: как вида мысли и как структуры мыс­ли. Если употребление понятия «форма» в первом смысле, то есть как «формы мысли» не является в логике общепринятым, то трактовка фор­мы как структуры, кажется, ни у кого из логиков не вызывает сомнений. Все согласны в том, что логика изучает, по крайней мере, структурные аспекты рассуждений, правила перехода от посылок к заключениям на основании строения, структуры (формы) посылок, а не их содер­жания, и это именно то, что придает логике ее формальный характер. Несомненно, что этот аспект мы находим у Аристотеля в полной мере, и в этом смысле столь же несомненно, что его логика является формаль­ной. Не останавливаясь подробно на характеристике логики Аристотеля с этой точки зрения (на эту тему имеется огромная литература, в част­ности, см.: [Ахманов 1960], [Бочаров 1984], [Луканин 1984], [Попов, Стяжкин 1974] и др.), отмечу лишь следующее. Сосредоточив внима­ние на следовании как таковом, Аристотель искал базовые отношения зависимости, которые бы гарантировали общезначимость заключения и таким образом он произвел саму идею формальной логики, в которой истина не зависит от предмета, содержания. Выделив многие логические структуры, или формы, он аксиоматизировал свои логические откры­тия, хотя и не использовал формализма. В наиболее явном и четком виде идея формальной логики в первом из выделенных мною аспектов просматривается в аристотелевском учении о суждении и, конечно же, в ассерторической силлогистике (см.: [Аристотель 1978, т. 2]. Именно здесь он применяет буквенные обозначения для переменных, что и по­зволяет выделять структуру выражения, рассматривать силлогистику в качестве «первого формализованного исчисления» [Бочаров 1984, с. 6].

Хотя у Аристотеля не встречается понятия «форма мысли», тем не менее Шарль Серрюс в своей книге «Опыт исследования значения логики» (см.: [Серрюс 1948]) пишет, рассматривая логику Аристотеля, что «было бы опасно отделить теорию силлогизма от всего целого, из которого она не может и не должна быть выделяема» [там же, с. 54]. «Перед нами логика отнюдь не формальная, так как значение ее простирается лишь на определенную область и ею обусловлено: она погружена в онтологию как в присущую ей среду; она питается от нее, но сама не создает ее... Эта метафизическая атмосфера нигде не дает о себе так знать, как в теории суждения...» [там же, с. 55]; «...сужде­ние представляет отношение субстанции и ее акциденций... Отсюда — эта железная связь мысли, насквозь пропитанная первой философи­ей...» [там же, с. 56].

Аналогичную позицию можно обнаружить и в ряде российских дореволюционных исследованиях по истории логики. В качестве при­мера сошлюсь на Е. А. Боброва: «Непостижимую ошибку допускают многие, как бы предполагая, что логика возможна как некая особая самобытная наука, мыслимая безо всякой связи с целым организмом философии... и вне связи с онтологией или метафизикой, учением о бытии и субстанции; они предполагают, будто логика, как наука всту­пительная, сама-то ничего уже не предполагает собою и возможна-де без философских предпосылок» [Бобров 1916, с. 4-5]. И далее: «Логика Аристотеля наитеснеишим образом связана с его метафизикой, пред­полагает ее собой: без предварительного знания метафизики она даже совершенно не может быть в ее основах и сущности понята, как следует» [там же, с. 5]. Отсюда делается существенный методологический вывод: «Кто хочет приберечь для себя — хотя бы и под иным названием — ло­гику Аристотеля, тот должен взять на себя и ту метафизику, на которой выросла как исторический результат логика Аристотеля!» [там же, с. 6].

Такой подход представляется плодотворным как в теоретическом плане, так и в практическом. Плодотворность его для развития логики как теоретической дисциплины демонстрируется, в частности, на при­мере развития модальной логики, многие понятия и принципы которой выросли из тщательного анализа именно философских взглядов Ари­стотеля на возможность, действительность, необходимость, случайность и т.п.

Кроме того, и, может быть, это самое важное, осознание наличия философских (конечно, не только онтологических) предпосылок ло­гики ведет к осознанию необходимости постоянных «трансформаций» логики. Примеры такого рода трансформаций можно видеть в истории логики (влияние философии Декарта на появление Логики Пор-Роя-ля — лишь один из многих). Возможно, что недооценка именно этой связи философских установок, принципов с логическими концепциями не позволила Г. фон Вригту найти логике место, как это было отмечено в ранее процитированном его утверждении, среди восходящих «на фи­лософском горизонте новых облаков...» [Вригт фон 1992, с. 89]. Для него «связь логики с позитивизмом в нашем веке явилась скорее истори­ческой случайностью, чем философской необходимостью» [Вригт фон 1986, с. 47]. На мой же взгляд, именно в его (неопозитивизма) рамках и при его «непосредственном участии» был во многом сформиро­ван тот образ формальной логики, который является и по сей день доминирующим. Соответственно, те серьезные, парадигмальные из­менения, которые происходят в философии, особенно в гносеологии, на рубеже XX и XXI веков, требуют своего осмысления, отражения и в логике, в трактовке ее основных понятий, логических процедур и методов, в изменении сферы приложения и т. д.

Конечно, связь эта не столь жесткая и однозначная, чтобы каждый раз требовать построения новой логики, думать, что, например, «разры­вая во имя критицизма и индивидуализма с метафизикой универсализ­ма, мы теряем и право пользоваться логикой Аристотеля... Не годится нам метафизика идеализма, стало нам родным иное направление... — надо, стало быть, строить и совсем иную логику — логику иной метафизики» [Бобров 1916, с. 7]. Это — другая крайность, позиция, не учитывающая относительной самостоятельности предмета логики, ее универсальности в многообразии, наличия феномена мыслительных форм и приемов, «который навсегда останется ядром всей ее возможной проблематики», хотя в логике, как и в других науках, «на каждом этапе происходит уточнение того, чем данная наука занимается» [Микеладзе 1978, с. 6-7]. В какой-то степени Аристотель «ответственен» и за такую позицию, поскольку, как известно, разделив все науки на теорети­ческие, практические и творческие, он не выделил логику в качестве самостоятельной дисциплины, отведя ей роль инструмента — органона, как скажут потом комментаторы.

Надо сказать, что вопрос о связи логики с философией в дальней­шем нередко ставился и в обратном порядке, т. е. речь шла о трактовке логики как «ключа к метафизике». Такая позиция, в частности, пред­ставлена в расселовской интерпретации монадологии Лейбница.

Практическое значение данный подход, учитывающий связь логики с философией, имеет, на мой взгляд, для преподавания как философии, так и самой логики. К сожалению, логика и преподается, и излагается в учебниках и пособиях зачастую вне ее философского контекста, в виде отдельных абстрактных логических систем, действительная роль кото­рых в прояснении, анализе, проблематизации важных философских вопросов, понятий лишь декларируется, но остается вследствие такого подхода совершенно непонятой. Не случайно М.Хайдеггер, выдвигая фактически концепцию реформирования логики, специально говорит, что общепринятое мнение о том, что логика представляет собой вве­дение в философию, оставляет студентов в полном непонимании этого после того, как они прослушают курс логики [Heidegger 1992, р. 4-5].

Наконец, я рассмотрю теперь третий выделенный мною аспект анализа аристотелевской логики — возможности трактовки его логики как практической дисциплины. На мой взгляд, у Аристотеля мож­но найти элементы всех тех смыслов, в которых употребляется термин «практическая логика». Часто цитируют слова Аристотеля, которыми он закончил свою раннюю работу «О софистических опровержениях»: «Что же касается учения об умозаключениях, то мы не нашли ничего такого, что было бы сказано до нас, а должны были сами создать ею с большой затратой времени и сил» [Аристотель 1978, т. 2, с. 593]. Однако Аристо­тель смог построить свою формальную логику потому, что древние греки были отличными, если так можно выразиться, практиками в логике, обладали развитыми навыками анализа, организации знания, стратегии аргументации, интересовались проблемами синтаксиса и семантики языка. Многие авторы убедительно показывают, что, несмотря на тес­ную связь логики Аристотеля с его философией, она имела в качестве своего первичного источника потребность древних афинян в искусстве красноречия, что логика Аристотеля «была рядом руководств для мод­ной тогда умственной игры — особого вида прении, диалектики, игры в вопросы и ответы...» [Минто 1995, с. 10]. Будучи формой рефлексии по поводу правил осуществления мыслительной деятельности, логи­ка требует большого объема материала выводного, аргументативного характера, не всякий тип дискурса провоцирует логическое исследо­вание. «Чистое повествование, литературный дискурс не обеспечивает достаточного количества аргументативного материала. Только те типы дискурса, в которых ищется или требуется доказательство, порожда­ют логическое исследование. Условии доказательства два: истинные посылки, или исходные позиции, и правильное рассуждение. Эти два условия независимы, но они были совершенно ясны Аристотелю, ког­да он вводил различение между аподиктическим и диалектическим рассуждением в "Топике" и ''Первой Аналитике"» [Kneale 1962, р. 1].