392 Приложение

Владимир Зелинский БЛАГОДАРЕНИЕ ЖИЗНИ: ОТ БИОЭТИКИ К ПРЕМУДРОСТИ

что мог бы быть зачат через месяц, и потому никто из нас не может считать аборт ни устранением собственного Я, ни Я в целом ... Трудность принятия аборта соразмерна трудности принятия случайного характера нашего суще­ствования, абсолютной случайности нашего Я»*.

Негативное «достоинство» этого определения в том, что оно дает фило­софское обоснование онтологическому небытию человека. Коль скоро мы действительно «заброшены» в переплетение случайностей, начинающихся ото дня нашего зачатия и завершающихся смертью, то бытие человека теря­ет свою опору в том подлинно человеческом, что, по словам Паскаля, «бес­конечно превосходит человека». Философия случайности или абсурда, ко­торая на разных уровнях периодически воспроизводит себя в европейской мысли, служит своего рода идеологизацией той воли к смерти, которую мы носим и прячем в себе с момента грехопадения. Всем этим словесным кру­жевом мы лишь облекаем пустоту, в которой гаснет, теряет голос окликаю­щая нас тайна. Но стоит лишь обернуться к ней, войти в ее глубину, в ее смысл, в ее свет, и он пронизывает собой все наше бытие на земле от первой живой клетки до последнего удара сердца.

Тайна жизни открыта нам, она воспринимается нами как «весть», та весть, которая непостижимым и неоспоримым образом несет в себе полноту при­сутствия Божьего. Она предстает перед нами не в качестве некой религиоз­ной идеи, но живого причастия Промыслу и принятия его как Личности, которая остается с нами и зримо или незримо разделяет каждое мгновение нашей жизни.

«Приличие» и «банальность зла»

«Если Бога нет, то все позволено» — кто не помнит эту отчеканенную Достоевским формулу, которая в новых обстоятельствах всякий раз может приобретать и новый смысл? Логика этой формулы несколько сурова и ли­шена нюансов, она исходит из предположения, что сразу за пределами бла­годати начинается немыслимое господство произвола и ад, однако XX век многократно доказал, что ад действительно гораздо ближе к нам, чем мы думаем: стоит лишь позволить себе радикально исключить бытие Божье, и вот он уже здесь, в вакханалии убийств, или даже просто в наших буднях, идеях, развлечениях. Но попробуем прочитать эту формулу в нашем контек­сте: если нет творения, и все мы попали в мир по чистой случайности, то почему позволено (общественным мнением и законом) избавляться от трех-четырех-пяти-шестинедельных эмбрионов, а вот уничтожать их на четвер-том-пятом-шестом-седьмом месяце внутриутробного развития как бы уже не вполне пристойно? Почему нельзя помогать умирающим умирать безбо­лезненнее и скорее, коль скоро жизнь их доставляет им только мучения, а другим неоправданные расходы? Почему нельзя вообще «выпалывать» бес­полезное население нашей планеты, которое наше мировоззрение, исходя

⁴ Там же.

«ПРИЛИЧИЕ» И «БАНАЛЬНОСТЬ ЗЛА» 393

из соображений «пользы» или «науки», зачисляет в бесполезные сорняки? Наша история видела немало «этнических чисток» тех слоев населения зем­ли, что объявлялись классово, расово или идейно вредными для обитания на ней, однако наше нравственное чувство, пока не могущее все же пересту­пить здесь барьер «все позволено», по-прежнему воспринимает это как ра­боту дьявола.

Позволено, но до какого предела? Убийство детей повсеместно вос­принимается как одно из самых отталкивающих злодеяний, но ликвидация эмбрионов принадлежит лишь к неприятным и не слишком афишируемым деталям нашего быта. Может быть, потому, что тело ребенка видишь, а эм­бриона нет? Но современная техника дает возможность увидеть телесное развитие плода уже в первые недели его существования. Цивилизованное общество наше, само того не замечая, опирается на компромисс: легализи­руя выборочную «этническую чистку» самых юных своих граждан, оно с отвращением отворачивается от того же действия в отношении тех, кто постарше. Пока «не принято» прерывать беременность у женщины, кото­рая должна родить через месяц, как «не принято» убивать старика или ка­леку, бесполезное лечение которых только поглощает общественные сред­ства. Идеология подавления жизни впрыскивается в либеральном обще­стве малыми дозами, которые прилипают к его базовым ценностям, таким как «право на выбор» или «освобождение женщины». Но в случае резкой переоценки ценностей, вызванной экономическим или экологическим кри­зисом, тотчас раздвинутся границы «приличий», и «банальность зла», по выражению Ханны Арендт, всегда может выплеснуться наружу. Опыт двух осатанелых идеологических режимов, возникших в Европе в теперь уже прошлом, XX веке, с их установкой на идеологическую селекцию, по сути, только обнажил ту установку нашего подсознания, которую мы привыкли держать в узде.

Биоэтика как наука возникла в западном мире и в какой-то мере впитала его юридические, моральные, социальные установки. Она ориентирована на тот мир, в котором чудовища хоть и не сходят с телеэкранов, не ходят, как правило, открыто по улицам и не часто побеждают на выборах. Правила, од­нако, всегда могут меняться, и либеральная культура, воспитанная на гуманис­тической логике, проводящей четкую границу между допустимым (убийством зародыша) и недопустимым (убийством уже сложившегося ребенка), не все­гда ощущает, сколь хрупкой может быть эта граница и что допустимое все­гда стремится выйти за нее и далеко расширить свои пределы.

Так безобидная философская идея случайности, отнесенная ко всякому существованию, легко может послужить своего рода подземным ходом, про­рытым под границей, охраняемой сегодня законом и общественной нрав­ственностью, и войти в «стадо свиней», вооружившись генной терапией. И потому сегодня идеи «неслучайности», то есть Промысла Божьего о каж­дом человеке, становятся единственной нравственной и интеллектуальной силой, способной защитить жизнь от мягкого тоталитаризма, бесшумно вы­ползающего из кожи либерального общества. Основным принципом (кото-