Бог и смерть: последняя встреча

... в Твоей книге записаны все дни, для меня назначенные...

То, что относится к зачатию, с тем же правом может быть отнесено и к концу жизни. Коль скоро жизнь священна и возлюблена Богом, то Его лю­бовь ничуть не теряет Своей энергии в конце ее. Более того, наше «финаль­ное время» — это наиболее важный момент на нашем пути, чей сокрытый или раскрытый смысл — продолжение того диалога с Богом, который воз­никает при зачатии и длится все наше земное время. Умирание, истощание силы и крепости нашей — это нередко единственная возможность выска­зать то главное, чего мы не смогли выразить при жизни, и дать Богу доска­зать то, что Он приготовил на самый конец разговора. Момент физического и психического изнеможения снимает какие-то покровы или коросты с на­шей души, открывает слух нашего сердца для того обращения к нам, кото­рое мы не сумели услышать в течение жизни.

«Когда тело засыпает в смерти, а душа пробуждается, то припоминает свои сновидения в этом мире, стыдится их и краснеет. От внезапного изум­ления приходит в ужас, когда обнаруживается тайное, она уподобляется че­ловеку, пробудившемуся ото сна...»''. Но разве пробуждение не начинается уже здесь, на земле? Или, скорее, та жизнь, которая нам предстоит, уже как будто просачивается в нас, касается своим крылом той, что сейчас уходит. И потому православие имеет особое отношение к смерти, рассматривая ее как важнейший, ключевой момент всего нашего земного существования. Смире­ние и благодарность, с которой человек способен воспринять свою смерть, есть уже тот знак доверия к Богу, с которым он идет на суд любви Его. Смерть во сне или слишком краткая никогда не считалась завидной долей в поняти­ях православного благочестия, ибо эта краткость крадет у человека, и, может быть, и у Бога, тайну последней их встречи на земле. Смысл этой тайны — возвещение любви Божьей как последнего обращения. Это возвещение зву­чит по-своему для всякой умирающей души. Ему нередко сопутствуют три таинства, связанные с умиранием, которые при необходимости должны быть предварены крещением на смертном одре: исповедь, соборование и причас­тие. Во всех этих трех таинствах содержится обетование прощения, с кото­рым человеческая душа вступает на порог «жизни будущего века».

Смерть, однако, не только конец нашей жизни. Смерть есть часть наше­го повседневного существования, в которое она вписана как повседневная

1° Св. Григорий Нисский, «Об устроении человека», пер. В. М. Лурье. СПб., 1995, с. 94. ¹' Св. Ефрем Сирин, «Творения», г. 4. М, 1994, с. 359 - 360.

400 ПРИЛОЖЕНИЕ

Владимир Зелинский БЛАГОДАРЕНИЕ ЖИЗНИ: ОТ БИОЭТИКИ К ПРЕМУДРОСТИ

возможность и как неизбежность, и «память смертная» неотделима от жиз­ни веры. Каждая православная литургия трижды повторяет прошение о нис­послании «христианския кончины живота нашего безболезненны, непостыд­ны, мирны...». «Непостыдной» — решимся предложить здесь наше толко­вание — означает прошение о том, чтобы при встрече с Богом, Который ждет меня, стыд не покрыл «лицо мое» (Пс 43:16), чтобы весь мой «стыд», всю наготу моего греха, уже в этой жизни я сумел принести на суд Господу и смыть покаянием. «Мирной» не всегда подразумевает освобожденной от физического страдания, но страданием самим примиренной со Христом. Как сказал Поль Клодель, следуя по стопам святоотеческой мысли, «Христос пришел не для того, чтобы освободить нас от страдания, но для того, чтобы наполнить его Собой». Тот, кто ходит «пред лицом Господним» (Пс 114:9), не вправе уклоняться от этого пути, когда он проходит через смерть, ибо подлинное переживание смерти всегда заключает в себе момент богообще-ния. И вправе ли мы, пока живущие, не верить всей той бесконечной череде свидетельств, которые существуют на сей счет?¹² И коль скоро подобное требование относится ко всему земному существованию христианина, то как можно отвернуться от него в верховный, крестный, таинственно «евха­ристический» момент нашей жизни? Как можно ограждать его от того све­та, который может излиться, затопить его в последнее мгновение жизни?

Тем самым вопрос о «легкой», искусственной смерти — эвтаназии — едва ли даже может быть поставлен православным сознанием. Возьмем са­мый крайний случай, когда умирающее тело уже потеряло все, что принад­лежало ему в земной жизни и делало его живым: сознание, возможность двигаться, говорить, отвечать на вопросы даже взглядом. Перед нами как будто только обрубок страдающей человеческой плоти, ибо страдать мож­но и без сознания, но не без души. Душа остается, проживая во всей полно­те свой смертный час, открытый более Богу, чем людям. Смертный час в чем-то подобен «первому часу» жизни, душа уже не имеет защиты (как не имела ее в момент творения и внутриутробного развития), и Бог может свободно войти в нее, не наталкиваясь на бесчисленные преграды, выстроенные в те­чение жизни. Православная церковь преподает умирающему телу таинства,

1² Я позволю себе привести лишь одно из них, тем более важное для нас, что оно говорит об умирании неверующей женщины. Митрополит Антоний (Блум) рассказывает о молодом челове­ке, проводящем ночь в молитве у постели умирающей: «Что происходило с этой женщиной, вступавшей в мир, который она отрицала, которого никогда не ощутила? Она принадлежала земле — как могла она вступить в небесное? И вот, что он пережил, вот что, как ему казалось, он уловил, общаясь с этой старой женщиной через сострадание, в озадаченности. Поначалу умирав­шая лежала спокойно. Затем из ее слов, возгласов, ее движений ему стало ясно, что она что-то видит; судя по ее словам, она видела темные существа; у ее постели столпились силы зла, они кишели вокруг нее, утверждая, что она принадлежит им. Они ближе всего к земле, потому что это падшие твари. А затем она вдруг повернулась и сказала, что видит свет, что тьма, теснившая ее со всех сторон, и обегупившие ее злые существа постепенно отступают, и она увидела свет­лые существа. И она воззвала о помиловании. Она сказала: «Я не ваша, но спасите меня!» Еше немного спустя она произнесла: «Я вижу свет». И с этими словами «я вижу свет» она умерла». (М. Антоний Сурожский, «Жизнь. Болезнь. Смерть». М, 1995,с. 80-81.)

БОГ И СМЕРТЬ: ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА 401

не настаивая, как мы сказали, на участии в них сознания, то есть нашего взрос­лого, сложившегося, уплотненного Я. Она как бы обращается к Я первона­чальному, очищенному (или очищаемому) страданием, ибо таинство есть связь с «вещами невидимыми» (ср. Евр 11: 1), и оно обращено и к невидимому нашему существу. Ибо «вещи невидимые» рождаются уже здесь, в нашей земной душе, однако до последнего момента мы ничего не знаем об их судьбе. Мы знаем об этом теле, что душа еще в нем, что дух его еще не окончил своего пути, и потому он наделен правом, долгом, жаждой соеди­ниться с Господом в последнем таинстве. И Господь всегда волен разбудить это тело, вернуть его к жизни, ибо до последнего момента дверь для чуда исцеления не должна оставаться захлопнутой.

Речь не идет исключительно о богословском подходе, но о реальном опыте, удостоверенном множеством откровений святых и людей обычных. Есть гениальные описания смерти у Льва Толстого, сумевшего в чем-то уга­дать последний опыт зрячести, нежданного просветления в пограничные моменты жизни и заключившего в образ то, что не имеет образа и называется «благодатью», что оказывается бесконечно более важным, чем вся предше­ствующая жизнь. Вечность входит в этот прорыв, создаваемый приближаю­щейся смертью, разрушающей ту броню, в которой протекает наше повсе­дневное существование, и освобождает подлинное наше Я, чьим первым жилищем была когда-то оплодотворенная яйцеклетка и последним — вот это немощное тело, лишенное всего, что мы привыкли считать человеческим. Но если во внутриутробном «устроении человека» Дух Божий, созидав­ший нас, обращался к нам помимо нашего сознания, то умирание, лишая нас контактов с другими и даже с самим собой, нашей памятью, нашим опытом, нашей мыслью, может неожиданно освободить, словно распахнуть нас для жизни Духа. И тогда присутствие Божье обнаруживает себя с такой мощью, о которой доселе могли не ведать даже глубоко религиозные люди. Одно из самых поразительных и духовно подлинных свидетельств об этом мы находим у о. Сергия Булгакова, прошедшего через опыт умирания и сумев­шего описать его:

«Где была моя мысль, никогда во мне не угасавшая? Где «проблематика», всегда меня сверлив­шая? Где комплекс идей, вдохновлявших и радующих, с которыми я переступил порог даже, и этого госпиталя? Все это как будто угасло, перестало существовать. Я был пуст, мне была, оче­видно, мысль уже непосильна. Мое существование оскудело, упростившись до телесного бы­тия, ставшего лишь возможностью страдания. Чувствовалась ли близость Божия? Да, она была ощутима, поскольку меня ничто от Бога не отдаляло, кроме телесного страдания, потому что отошло все другое. Эта близость Божия, стояние перед Ним лицом к лицу, было трепетно... И в этом смысле была близость страшная и святая, как у Иова. Но она... не была радостная, ибо... была насквозь пронизана одним чувством, векую меня оставил? Однако наряду с этим еще одно, чего я не ведал доселе и что явилось для меня настоящим духовным событием, которое останется навсегда откровением, — не о смерти, но об умирании — с Богом и в Боге. .. .Я умирал со Христом, и Христос со мною н во мне умирал...»".

¹ Булгаков С. Н., «Софиология смерти», цит. по изд. «Тихие думы». М., 1996, с. 2X7.

402 ПРИЛОЖЕНИЕ I Владимир Зелинский БЛАГОДАРЕНИЕ ЖИЗНИ: ОТ БИОЭТИКИ К ПРЕМУДРОСТИ

Разве это «умирание Христа во мне» не являет собой одну из самых под­линных икон, или «изображений», Христа, какие мы знаем? То, что именно о. Сергию было дано рассказать об этом, было личным даром ему, но сколь­ко людей прошло через такое умирание бессловесно и безвозвратно? Здесь не словами, но самим смертным опытом изображается то крестное знаме­нье, которое кладется на нашу смерть во Христе. «Неужели не знаете, что все мы, крестившиеся во Христа Иисуса, в смерть Его крестились?» (Рим 6:3). Как можно лишить человека этого последнего крещения, ведущего в жизнь вечную? «Ибо если мы соединены с Ним подобием смерти, то должны быть соединены и подобием воскресения» (Рим 6: 5).

Откровение смерти, если нам позволено судить о нем, совершается тогда, когда умирание обнажает наше существо до того предела, когда оно уже перестает быть нашим и становится целиком Его... Христос, войдя в нас при творении, сораспинается с нами в смерти, однако у нас всегда остается свобода выбора—узнать себя в одном из двух разбойников, с Ним сораспятых...

Добровольное лишение себя жизни, даже если оно представляет собой благоразумное бегство от страданий, всегда считалось уклонением от этой последней встречи со Христом. И потому оно воспринималось как тяжкий грех, который Церковь на земле уже не может отпустить, ибо всякий грех отпускается только при покаянии¹⁴. По церковным канонам, самоубийц и даже подозреваемых в самоубийстве не отпевали в храме и не хоронили в церков­ной земле. Но те правила устанавливались в когда-то крепком христианском обществе (коли было такое), если же говорить о нашем мире, то он, все боль­ше отталкиваясь от смерти, вытесняя ее из памяти, исключая ее из жизнен­ных своих «проектов», оказывается как раз наиболее беззащитен перед ее зовом и искушениями, перед ее змеиным завораживающим взглядом.

В сегодняшней России, со всеми ее нынешними житейскими, душевными и духовными мытарствами, самоубийство, если наши сведения верны, стоит на пятом месте в качестве причины смертности. Даже если это и не так, и самоубийство по статистике занимает более скромное место (но ведь мы не знаем ничего о «самоубийствах» скрытых, как и о числе так называемых «по-пыточников», коих обычно бывает в 4-5 раз больше), во всех случаях следует отдать себе отчет в том, что самоубийцы в России, прошлые и потенциаль­ные,-— целое население, тот заблудившийся, пропавший (из глаз наших) на­род, который больше всего нуждается в милосердии Божьем — и церков­ном . Формы поминовения могут быть разными, но никто не должен уходить из жизни без молитвы и вздоха...

Нередко мы вспоминаем слова (по духовному «безумию» своему, может быть, самые удивительные в святоотеческом наследии) о «сердце милую-

¹⁴ «В самом деле, — пишет блаженный Августин, - не напрасно в священных канонических книгах нельзя найти нигде такого божественного предписания или дозволения нато, чтобы мы причиняли смерть самим себе даже ради приобретения бессмертия, или ради избежания и освобождения от зла. Когда закон говорит: не убий, надлежит понимать, что он воспрещает и самоубийство...»(О Граде Божием, кн. 1, XX, цит. по изд. «Творения Блаженного Августина», II, Жизнь с Богом. Брюссель, 1974, с. 37).

«ВРЕМЯ ЖИТЬ» И «ВРЕМЯ УМИРАТЬ» I403

щем», «возгорающемся» от жалости и проливающем слезы о всяком творе­нии и приносящем молитву о птицах, о животных и даже о врагах истины и самих демонах (преп. Исаак Сирин). Найдется ли в нас хоть малая частица того безумия молитвенной жалости о нерожденных детях и лишивших себя жизни, возлюбленных Богом и забытых нами?

«Со страданием должны мы молиться и с болью докучать Богу обо всем этом, — говорит в другом месте преп. Исаак. — И такое отношение должны мы иметь ко всем людям: со страда­нием молиться о них, как о самих себе, ибо таким образом вселится в нас Божество, и воля Его будет жить в нас как на небе, так и на земле»¹⁵.