«Время жить» и «время умирать»

До сих пор мы говорили скорее о том, что касается духовной, мистичес­кой стороны дела, но у всех этих проблем есть еще этическая, чисто практи­ческая сторона, и здесь возникает вопрос о том, кто собственно убивает и кто становится сообщником убийства. Смерть другого человеческого суще­ства, как мы уже говорили, это событие, которое более, чем что-либо другое, может стать орудием, механизмом, запущенным под нажимом той или иной идеологии, принимающей на себя анонимную ответственность. Опасность эвтаназии заключается в том, что, превращая смерть в одну из бытовых услуг, общество незаметно для себя присваивает полномочия, которые не могут принадлежать человеку—ни лечащему, ни умирающему, ни начальствую­щему. Врач, родственник, сам больной, нарушая заповедь «не убий», покуша­ется и на заповедь «не укради» по отношению и к человеку, и к Богу. Но проблема еще и в том, что этот похититель чужой власти не бывает одиноч­кой, он легко может быть заменен грабителем куда более могущественным (финансовой группой, политической партией, мафиозной группировкой, при­шедшей к власти), и легкая смерть может быть поставлена на поток¹⁶.

Но когда мы говорим об эвтаназии, то здесь речь идет чаще всего о ясно выраженной воле больного,—насколько он вправе распоряжаться собствен­ным концом? Конечно, кроме его совести, никто и ничто не может быть хозя­ином этого права, однако могут ли общество и медицина заключать с ним такого рода договор и служить его исполнителями? Для всякого христиани­на очевидно, что Бог присутствует в смерти всякой человеческой личности, и человек не вправе изгонять Его своей волей, «ибо сила Моя, — как сказано в откровении апостолу Павлу, — совершается в немощи» (2 Кор 12: 9). Не дает ли эта немощь единственную в нашей жизни возможность заговорить с нами?

И есть еще один догматический момент, о котором мы не сказали. В хри­стианском видении болезнь и смерть суть последствия греха. Человек может бороться с болезнями и отодвигать старость и смерть, отменить же их он не

¹⁵ Цит. по книге иеромонаха Илариона (Алфеева) «Мир Исаака Сирина». М., 1998, с. 217- 218.

¹⁶ Парадоксальным образом такого рода опасность становится реальной как раз втом обществе, которое приблизительно по тем же, хотя и не всегда ясно сформулированным, соображениям отказывается от смертной казни.

404 ПРИЛОЖЕНИЕ

Владимир Зелинский БЛАГОДАРЕНИЕ ЖИЗНИ: ОТ БИОЭТИКИ К ПРЕМУДРОСТИ

в силах. Но грех очищается страданием во Христе, и смерть дарует нам пос­леднюю возможность очищения. И последнюю на земле возможность люб­ви. И вот такая смерть — в покаянии и любви к Тому, Кто ждет нас за поро­гом жизни, в радостном (только святым в умирании это дается) предвкуше­нии встречи с Ним, почитается в православии праведной смертью.

Зачатие и смерть — это два образа богоприсутствия, две иконы встречи с Богом, дарующим жизнь земную и открывающим ее для вечности. И коль скоро человек не может избежать первой встречи, ибо дар жизни нельзя отклонить, то как может он не явиться и на вторую, если Бог ждет его (даже неверующего) именно в этом, условленном месте? Он призван к последней встрече с Богом, и она всегда происходит на Кресте. Человеческая жизнь имеет две границы, в начале и в конце: таинство творения и тайну Креста Христова. Пространство между этими двумя тайнами принадлежит его сво­боде, его разуму, его своеволию, его жизни. Эта свобода не нарушается даже Богом, но за пределами этих границ начинается уже свобода Божья, и чело­век также призван уважать и ее.

Мне думается, исходя из этих двух критериев — отношения к зачатию и отношения к смерти, следует оценивать степень того, насколько наше обще­ство может считаться христианским. «Время жить» и «время умирать» — в религиозном смысле сакральное время, и те, кто отдает себе в этом отчет, вправе добиваться для него как религиозного освящения, так и определен­ной социальной зашиты. Если долг всякого государства (коль государство — не людоед) — защищать своих граждан, то долг христиан — напоминать «вовремя и не вовремя», что гражданами становятся со дня зачатия и оста­ются до последнего вздоха на земле. И что жизнь между этими двумя мгно­вениями столь же священна и принадлежит Богу¹⁷.

Итак, если можно говорить о биоэтическом мышлении с точки зрения Восточной церкви, то его следует искать только в «контексте» встречи с Богом, с Его творческой волей, Его благодатным присутствием в человечес­кой жизни и благодарного ответа на это присутствие. Наш «этос», наш вы­бор перед лицом зарождения или угасания жизни определяется именно этим ответом. Там, где выбор происходит вне встречи, то есть при исключении или забвении присутствия Божьего, при игнорировании Его воли, отрицании Его свободы, биоэтическому мышлению уже нечего делать. Это относится среди прочего и к клонированию — умножению генетически тождествен­ных живых существ, включая человека. В клонировании нельзя не видеть обезьянничания и передразнивания акта творения.

1⁷ Не знаю, поднимался ли когда-нибудь христианскими депутатами в российской Думе вопрос о «статусе эмбриона», столь часто обсуждаемый в философских, богословских и парламентских дискуссиях в Западной Европе. Научно и философски грамотная и юридически обоснованная постановка этого вопроса, опирающаяся на общественное мнение и определенную политическую волю, могла бы привести если не к полному запрещению, то хотя бы к радикальному сокращению абортов в России. Согласно статистике (возможно, и неточной), приблизительно каждый седьмой аборт на планете производят в России (5 - 6 млн. от общего числа 35-37 млн. в год).

ЛЮБОВЬ КАК ПРЕМУДРОСТЬ 405

То же самое можно сказать и о генетической манипуляции. Генетический код человека может быть уподоблен книге, при написании которой было использовано 3,5 миллиарда букв, и мы способны лишь в очень малой степени разобрать и понять их. Но теоретически наше познание может зайти гораз­до дальше, и однажды человек, возможно, сможет прочесть весь свой гене­тический код; а прочитав, попытаться в какой-то мере изменить его. В таком случае наша медицина сможет справиться с рядом генетических болезней и принести множество иных даров человечеству, но такое открытие — как «мирный атом», который может обернуться и своим «мирным» Чернобылем.

Генетический «Чернобыль» — это тиражирование человека, производи­мого по его собственному образу и подобию, поточное производство «го­мункулусов» (которые не будут столь безобидны, как у Гете). Нетрудно пред­ставить себе, что этот новый акт творения со стороны человека станет, по сути, актом соперничества с Богом и присвоением Его власти, ибо от власти над физическим существованием себе подобного человек получит ключи власти и над его внутренним миром, его «душой». Тем самым возникнет ре­альная возможность осуществить то, что не удалось тоталитарным идеоло­гиям XX века, хотя и действовавшим насилием и соблазном, но все же извне, и потому не способным лишить человека внутреннего выбора. Европейские парламенты, пока запрещающие клонирование, словно отступая перед раз­верзающейся бездной, не имеют твердого уступа, на котором они могли бы задержаться и не соскользнуть в нее. Ибо запрет на создание человека чело­веком не может иметь иных оснований, кроме особого видения человека, которое следовало бы назвать «евхаристическим», основывающимся на том, что Библия называет Премудростью.