Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Читаем русскую литературу — изучаем язык. В 4 книгах. Кн. 4. Учебное пособие
.pdf
сторону. Я тихонько поднялась и направилась к кровати – теперь уж можно будет
отдохнуть немного. Но я прошла всего два шага, как вдруг услыхала мамин голос.
Возвращаясь к прежнему разговору, она спросила:
– Может, передумаешь с этой кровью? Не пойдёшь? А?
– Что ты, мама! Как можно? Пойду!
Я ответила твёрдо, давая понять, что от своего решения не отступлюсь. Не знаю,
поняла она или нет, только вдруг встала и, тяжело ступая, пошла на кухню – там
стояла кровать, на которой она всегда спала. В дверях задержалась и огляделась по
сторонам. Когда взгляд её упал на вешалку, она спешно, как при пожаре, стала
сдёргивать с неё мои вещи – пальто, шапку, тёплую кофту. Сгребла всё в охапку и
быстро, по-воровски, юркнула в кухню.
Только теперь я поняла её замысел, рванулась к ней, но было поздно. Мама
успела захлопнуть дверь. Два раза со звоном повернулся ключ в замке, щёлкнул
выключатель. В комнате стало темно, как в печке. Вынимая ключ из замочной
скважины, она крикнула не своим голосом:
– Не пущу! Не открою! Ложись спать!
Меня затрясло. Я принялась дёргать дверь, стучать в неё, со слезами упрашивать
открыть – всё напрасно. Мама даже не отзывалась. Не слышно было ни её шагов, ни
стука посуды.
Может быть, она вышла и её не было на кухне? Нет, она была там. Когда я
заглянула в замочную скважину, то увидела её стоящей на коленях перед иконой.
Губы её шептали молитву. Во мне всё упало. Я знала: теперь хоть бейся лбом – всё
равно не откроет. Не откроет не только мне, но и тем, кто придёт за мной из госпиталя.
С недавних пор, после смерти отца, она стала совсем другой. Поддавшись
чьему-то внушению, что отец мой умер потому, что она не молилась, в минуты
смятения бежит к иконе и до умопомрачения бьёт поклоны. В такое время лучше её не
трогать, всё равно ничего от неё не добьёшься.
Досадно и обидно до слёз. Не зная на что решиться, я подбежала к окну,
сбросила с него маскировочное одеяло и посмотрела на улицу. По дороге в сторону
Москвы – теперь там был фронт – шли грузовые машины, танки, подводы.
Прижимаясь ближе к домам, двигались войска.
221
Напрягая глаза, я вглядывалась в силуэты людей и неожиданно мне увиделись
бойцы, подобные тем, которых видела в госпитале: в окровавленных бинтах, с
измученными от боли лицами. И внезапно, будто из рассеявшегося тумана, передо
мной возникло продолговатое, измождённое лицо капитана Морозова. Днём я
помогала развязывать шнур на его плащ-палатке, и он хотел мне что-то сказать,
может, поблагодарить. Но как ни старался, не мог произнести ни слова, так как из
горла у него слышался только свист.
Потом мне представилось другое лицо – в ссадинах, в кровоподтёках –лицо
старшины танкиста. У него начиналась гангрена, и он на весь подвал кричал,
уговаривая кого-то: «Ну, добей ты меня! Добей, прошу!» В ушах у меня и сейчас
звучал его раздирающий душу голос. Но тут же раздаётся отрывистый стон. Это,
жадно глотая воздух, сержант Кирюшин просит: «Пить, пить, пить».
Постепенно эти стоны, крики, шёпот стали заполнять всю комнату, все её углы,
стали наваливаться тяжёлой тушей. Моё воображение рисовало картины, полные
кошмаров. Они менялись, но в конце концов свелись к одному: раненые умирают, не
получив от донора крови. «Что будет, если я не явлюсь в госпиталь и не сдам кровь
вовремя?» – спрашивала я себя и отвечала: конечно, раненый умрёт, а мой поступок
будет равнозначен поступку дезертира, сбежавшего с поля боя. И что же тогда? От
меня отвернутся подруги, сотрудники, с которыми вместе работаю, врачи и, конечно,
раненые. И это будет справедливо. Как жить потом?
Страх и холодный ужас, исключающий все другие мысли, чувства, охватил
меня. Как быть? Ждать утра? Будет поздно. Я должна выбраться из дома, чего бы то
ни стоило. Бежать! Бежать – через окно! И я сказала себе твёрдо, что убегу, хотя ещё
не представляла толком, как это сделаю. Было бы лето – открыла раму – и беги, а
сейчас к окну ни с какой стороны не подступиться: оно заклеено и крепко-накрепко
забито гвоздями. И всё-таки в этом единственном в комнате окне выход! Надо, пока
мама молится у иконы, выбить стекло, выпрыгнуть и мчаться в госпиталь без оглядки.
C таким твёрдым намерением я шагнула к комоду, и руки мои сами собой
зашарили, отыскивая предмет, которым можно выбить стекло. Чернильница? Нет. Тут
надо что-то потяжелее. Утюг? Подойдёт, хотя и наделает много шума. Кажется,
больше ничего нет подходящего. И всё-таки такой удобный предмет отыскался. Когда
222
на цыпочках прошла к кровати и руки мои коснулись подушки, я сказала себе: вот то,
что нужно. И всё как-то представилось простым и лёгким. Надо подушку приложить к
стеклу, надавить – оно наверняка выскочит полностью. К тому же потом подушкой
можно прикрыть пустую раму – всё меньше ветра проникнет в комнату.
Нащупав на кровати пуховый платок, укутала им плечи, прислушалась. По
крыше стучал дождь, из кухни доносилась молитва. Я вытащила из-под кровати свои
резиновые боты, стала одевать их и в тот же момент услыхала с улицы гул самолётов.
Гул становился слышнее и слышнее. Наверное, надо было переждать налёт, но меня
подгоняло нетерпение. Я схватила подушку и ринулась к окну.
… В предоперационной всё было наготове, чтобы брать кровь у доноров.
Значит, я прибежала вовремя.
Старшая операционная сестра Полина Дмитриевна показала мне на кушетку.
– Ложись сюда.
Видимо, она, заметив, как я насторожилась, увидев у неё в руках иглу и жгут,
спросила, боюсь ли я. Но спросила, видно, так, для порядка. Не дожидаясь ответа, она
трогала мою руку, отыскивая вену, а когда нашла, умело кольнула. Я лежала,
вглядываясь в тёмные, с прожилками от бессонницы глаза Полины Дмитриевны, и мне
хотелось, чтобы она говорила, рассказывала о доме своём, о детишках, о муже-
фронтовике. Но сначала пусть расскажет о человеке, которому собирается влить мою
кровь. Я попросила её об этом, она не отказалась.
– Твой реципиент? Уже оперирован, лежит в операционной под наркозом. Под
Можайском ранен. Тяжело ранен… Из Калинина он. Рассказывал, что есть мать и
братишка. Отец тоже с первых дней на фронте… Зовут его Михаилом, фамилия,
кажется, Кириллин.
– Может быть, Кирюшин? – спросила я, вспомнив о сержанте.
– Да, да. Точно Кирюшин. Ты его знаешь?
– Видала в санпропускнике.
– Славный паренёк. Девчата по нём сохнуть будут, если, конечно, он выживет.
– Что? Как? Он может не выжить?
– Всякое бывает… Он много крови потерял.
– Его надо спасти. Вот моя кровь. Берите.
223
– У тебя одной? Это всего-навсего капли. Ему нужно кубиков четыреста, а то и
пятьсот. Понимаешь, мы рассчитывали на Марту Слуцкис. Знаешь, литовку
эвакуированную. Но с ней самой беда… И надо же случиться такому! Утром получила
похоронку на мужа, никто не знал, не сказала. Она – тоже дежурный донор. Вот и
пришла кровь сдавать. И тут вдруг инфаркт. Ни капли не взяли.
– Ну так сколько надо, столько и берите у меня!
Занятая своими мыслями, Полина Дмитриевна помолчала немного, а когда
двухсотграммовая колбочка наполнилась кровью, она без промедления подставила
точно такую же, другую. И с этого времени всё чаще и чаще заглядывала мне в лицо,
справляясь о моём самочувствии. Я удивлялась этому, так как каких-либо изменений в
себе не ощущала. Разве только в глазах вдруг появились снежинки синевато-розового
цвета. Они кружились, как бабочки, порхали. Только и всего.
Дело шло к концу. Вскоре вторая колбочка заполнилась кровью, и Полина
Дмитриевна разрешила мне встать. Поправив причёску, я уже хотела уходить, но
медсестра меня задержала. Она подошла к шкафчику, достала оттуда стакан с тёмнокрасной жидкостью, подала мне.
– На, выпей.
– Что это? – спросила я.
– Кагор.
– Вино? Я не пью.
– А сейчас надо. Оно пополнит тебе кровь.
Я не раздумывала долго: Полина Дмитриевна – опытная сестра и лучше знает,
что в таких случаях надо. Взяла стакан и отпила немного.
Время не ждало. Оперированному нужна была кровь, и Полина Дмитриевна
торопилась заняться её переливанием. Меня она посылала на кухню «перекусить чего-
нибудь». Я отказывалась, она настаивала и в коридоре остановила санитарку,
попросив проводить меня.
Пожилая, чем-то встревоженная женщина, прижимая к груди кислородную
подушку, покивала головой и с назиданием сказала, что после сдачи крови поесть надо
обязательно.
224
– Ты только погоди меня тут, я сейчас, – добавила она и чуть не бегом кинулась
в конец коридора.
Какое-то время я стояла в ожидании санитарки. Её всё не было, и я подумала,
что ждать нет смысла. Похоже, эта женщина тоже боролась за человека, жизнь
которого держалась на волоске. Да и зачем ждать? Разве мне есть хочется? Нет же –
спать. Спать и больше ничего. Скорей бы домой! И чтобы сойти со второго этажа на
первый, я пошла вперёд по коридору.
В пустом длинном коридоре было темно. Единственная лампочка на лестничной
площадке светилась неровным, трепетным огоньком. Я смотрела на неё, стараясь идти
быстро. Но так мне удалось идти только сначала. Не прошла и половины пути, как
почувствовала заметную тяжесть в ногах и вскоре не поднимала, а только шаркала
ими. С головой тоже стало что-то неладное – она шла кругом. Глаза слипались и сон
захлёстывал, как волны. Меня это смешило и тревожило. А вдруг не дойду до
площадки – свалюсь, распластавшись на полу, и усну непробудным сном?
Однако я гнала от себя эти мысли и упорно шагала вперёд. Спускаясь по
лестнице, можно легко оказаться внизу. А это уже спасение – там дверь на улицу и
свежий ветер в лицо. Лишь бы добраться. Остаётся немного: пятая, третья палаты уже
позади. Скоро, уже скоро!
Напрягая все силы, я хоть медленно, но двигалась вперёд, и площадка
приближалась. Несмотря на то, что последние метры передвигалась, придерживаясь
руками за стенку, коридор одолела и ступила на площадку. Когда дотянулась до
лестницы, чуть не вскрикнула от радости. Наконец-то! Остаётся самое малое! И всё-
таки радовалась я мало. Мне не удалось спуститься вниз, как хотелось. Случилось
неожиданное. Я уже протянула руку, чтобы положить на перила, но как-то неловко
покачнулась и, не удержав равновесия, рухнула на площадку. Глаза вмиг закрылись, и
я уже спала, ничего не чувствуя.
Проснулась на другой день в ординаторской. В комнате было пусто и не у кого
спросить, как я тут оказалась. Обычно в это время все врачи находятся на обходе.
Кажется, так было и в этот день. Кто-то прошёл за дверью, стуча костылями.
Сбросив с себя одеяло, я встала с постели и почувствовала боль во всём теле,
хотя ощутимее всего она была в коленке – стукнулась ею при падении. На письменном
225
столе, в картонной коробке, лежало несколько бинтов. Я оторвала от одного кусочек,
перевязала ранку, и боль немного притупилась. И вдруг в голове судорожно забилась
мысль о сержанте Кирюшине: где он и что с ним? Я отскочила от зеркала, открыла
шкаф, выбрала самый чистый халат, надела и вышла.
… Мне не надо было искать сержанта Кирюшина среди раненых, находившихся
в палате. Там была Полина Дмитриевна, она указала на кровать, стоящую у входа.
Я прошла поближе к койке, посмотрела на сержанта, и кровь у меня застыла в
жилах. Прикрытый одеялом до подбородка, он лежал не шевелясь. Голова откинута
набок, глаза закрыты. Что с ним? Он умер? Я попятилась назад и, чтобы не
вскрикнуть, прикрыла рот ладонью.
– Он спит, – услышала я возле себя голос Полины Дмитриевны.
Эти два слова были сказаны очень тихо, почти шёпотом, чтобы сержант не
услыхал. А тот услыхал, проснулся, повернул голову и открыл глаза. Его мутный,
почти непонимающий взгляд поблуждал по потолку, по стенке и только после этого
остановился на нас. Сначала на медсестре, потом на мне. В его внимательном взгляде,
которым он рассматривал меня, я прочла вопрос: «А ты кто?» Наблюдавшая за ним
Полина Дмитриевна поняла этот взгляд и поспешила всё объяснить.
– Это Шура. Дубкова Александра. Она дала тебе свою кровь, и теперь вы с ней,
можно сказать, как родные.
Я сделала шаг к кровати, и, чтобы не выдать своего волнения, ровным голосом
поздоровалась.
Я ничего не понимала, о чём Полина Дмитриевна говорила с больными,
лежащими у окна. Всё моё внимание привлекла синяя жилочка на шее сержанта. По
ней, под самой завязкой нательной рубашки, бежала, пульсировала кровь. Я
уставилась на неё неподвижным взглядом, и всё вдруг исчезло для меня, всё выпало из
головы, и лишь одна-единственная мысль, что по жилочке сержанта течёт и моя кровь,
заполнила меня до краёв. Значит, смерть прошла мимо! Значит, он спасён! Он будет
жить! Конечно, до того как выйти отсюда, ему ещё далеко, но то, что он выздоровеет,
сомнения не вызывает.
Наверное, я долго ещё стояла бы, раздумывая об этом, если бы не заметила возле
себя Полину Дмитриевну. Она тянула меня за рукав и, показывая глазами на дверь,
226
давала понять, что пора уходить. Я согласно кивнула и пошла к выходу. В дверях
задержалась и ещё раз посмотрела на сержанта, который стал мне родным братом,
почти как Володя, и пожелала ему быстрейшего выздоровления.
Я осторожно прикрыла за собой дверь в палату. Теперь надо было торопиться на
работу – шагнула вперёд, но тут же остановилась, как вкопанная. Прислонившись к
стене, стояла в каком-то нервном ожидании мама. Волосы из-под шали вылезли, и мне
показалось, что они ещё больше поседели.
Она подняла голову, и в её устремлённых на меня глазах светилось
беспокойство и настороженное любопытство. Но радостное волнение и всё, что я
чувствовала в эти минуты, очевидно, было написано на моём лице. Она глубоко
вздохнула и улыбнулась. И хотя улыбка получилась невесёлой, но в ней я уловила и
раскаяние, и прощение.
Пошарив рукой по карманам своей телогрейки, мама вынула лоскутный свёрток,
развернула его и подала мне ломтик хлеба, зажаренного в постном масле.
– На, Шурочка, перекуси, малость, – сказала она. – А вот валенки твои и одежда,
– добавила она, подавая мне узел с вещами, – оденься потеплее, на улице снег выпал.
Охваченная горячей нежностью, тревогой, радостью, я какое-то мгновение
смотрела на неё, а потом шагнула и припала к её груди.
– Мама, – вырвалось у меня.
Больше я ничего не могла говорить. По моему лицу катились слёзы. Я не
стыдилась их и не утирала. Это были слёзы моего счастья. Высокие и чистые.
Задания
1. Ответьте на вопросы.
1. Кем является главная героиня рассказа? Каков её характер? Какой она
человек?
2. Что означают её слова: « Впервые в жизни мне представляется случай по-
настоящему помочь фронту»?
3. Что заставляет главную героиню проявлять участие в судьбах раненых
бойцов:
227
– добросовестное отношение к работе;
– сострадание, желание помочь ближнему;
– потому что так надо.
4. Как Шура относится к матери?
5. Почему мать заперла Шуру дома?
6. Можно ли сказать, что вместе с кровью Шура отдала сержанту и часть своей
души, своего сердца?
7. Объясните, в каком значении употреблены прилагательные из суждения «Это
были слёзы моего счастья. Высокие и чистые». С какой целью?
2. Найдите предложения, в которых присутствует лицо (человек).
Назовите этих людей и укажите способы их обозначения.
Например: санитары – существительное (сущ.)
я – местоимение (мест.)
3. Подберите синонимы к выделенным словам:
проворно пробираться
гимнастёрка заскорузла
не стала мешкать
ослышалась
поведать новость
пробормотал несвязное
донор
подавленное состояние
минуты смятения
шаркать ногами
нахлобучить ушанку
4. Подберите антонимы к словам.
Выпрямившись, проворно, вернувшись, насторожиться, робкий, разрыдаться,
волнение, отыскать, отказ, наполнить, чаще, разрешить, проводить, мутный,
внимательный, выздоровление.
5. Найдите в тексте глаголы движения.
6. Найдите в тексте глаголы речи.
228
7. Выпишите устойчивые словосочетания.
8. Найдите в тексте слова, обозначающие чувства и состояние. Укажите
часть речи этих слов.
Например: с ужасом представила – сущ.
9. Закончите предложения.
А) Когда Шура увидела Кирюшина…
Б) Узнав о том, что станет донором, Шура…
В) Если бы Шура осталась дома…
Г) Шура сдала не 200, а 400 грамм крови, так как…
Д) Мать боялась, что…
10. Согласитесь или возразите.
1. Шура Дубкова – сильная личность.
2. Мать Шуры думала только о себе.
3. Шура не осталась дома, потому что хотела увидеть Кирюшина.
4. Вместе с кровью Шура отдала сержанту часть своей души, своего сердца.
11. Передайте содержание рассказа от лица сержанта Кирюшина.
229
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]