Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Читаем русскую литературу — изучаем язык. В 4 книгах. Кн. 4. Учебное пособие
.pdf
4) Почему Травкин чувствует себя успокоенным после возвращения Аниканова?
5) Какое задание получила группа Травкина? Как разведчики выполнили
задание?
6) Чем заканчивается повесть? Что хочет сказать автор читателю в финале
повести? Как был прочитан финал повести в кино?
Задание 6. Как вы понимаете значение фраз?
1. Война для них стала бытом и этот взвод – единственной семьей.
2. Но нет ничего безотраднее зрелища оторванных от противника
разведчиков.
3. Разведчик отрешается от житейской суеты, от великого и от малого.
Задание 7. Опишите портрет и характер лейтенанта Травкина.
Задание 8. Придумайте своё окончание повести.
211
Игорь Алексеевич Акимов
(1937)
Писатель и журналист. Родился в 1937 году в Киеве.
Окончил Киевский институт инженеров водного хозяйства.
Начал писать, будучи еще студентом.
Первая книга художественной прозы И. Акимова «И
стены пахнут солнцем» (повесть и рассказы) вышла в 1963 году.
Много ездил по стране в качестве журналиста, занимался
публицистикой. Военная проза принесла ему широкую
известность.
С 1965 года выступает в печати в соавторстве с В.
Карпеко. Совместно ими написаны повести о советских
разведчиках — «Осечка» (1965), «Неоконченное дело», «На
чужом пороге», «Обезьяний мост» (1966 — 1968), «Без риска
остаться живыми» (1972). В 1970 году он опубликовал
написанную самостоятельно приключенческую повесть «Баллада
об ушедших на задание».
В 1970 году им было создано одно из самых известных произведений — повесть «Дот» (по
настоянию редакции название было изменено на «Легенда о малом гарнизоне»), в которой нашли
отражение героизм и мужество советских солдат в трудный начальный период Великой
Отечественной войны. Впоследствии повесть была переработана в роман и существенно дополнена
автором и в 2010 году вышла под первоначальным названием «Дот».
В романе рассказывается о четверых «окруженцах», вышедших в первые дни Отечественной
войны на советскую артиллерийско-пулемётную долговременную огневую точку, — находящуюся в
полной исправности и даже охраняемую часовым-красноармейцем. Начинается весьма успешная
«собственная война» малого гарнизона с дивизионной колонной гитлеровцев, а потом – и с
направленным на подавление укрепления полком. И захватчики ничего с бойцами не могут сделать!
Обмануть «малый гарнизон» удаётся только инсценировкой наступления Красной Армии, но после
успешного бегства из плена гарнизон возвращается в свой ДОТ, чтобы продолжить борьбу... Это
книга о смелости, находчивости и взаимовыручке молодых азартных солдат и офицеров по обе стороны
фронта, о патриотизме, идущем от самого сердца. И еще она том, как хочется им жить и выжить
в мясорубке самой страшной за всю историю человечества войне.
Военной тематике посвящено и последнее крупное художественное произведение – роман
«Храм» (2008), являющийся классическим триллером.
В последние годы писатель увлекся разработкой собственной системы развития творческих
способностей человека, опубликовав в период с 1988 по 1993 годов совместно с психологом А.
Клименко в журнале «Студенческий меридиан» ее концепцию под названием «О природе таланта. О
мальчике, который умел летать, или Путь к Свободе».
212
ДОТ
(отрывок из повести)
Пограничников было семнадцать. Политрук привел их на этот пригорок около
восьми утра, чтобы сделать последнее и самое целесообразное из всего, что они
могли: перекрыть шоссе. У них было два ручных пулемета, да еще у сержанта
Тимофея Егорова снайперская токаревская самозарядка… остальные имели
трехлинейки - безотказное и привычное оружие, на которое было бы грех жаловаться,
да только за это утро пограничники успели узнать, как трехлинейка нерасторопна в
современном ближнем бою. Укрываясь за бронетранспортерами, немцы почти без
потерь приближались к нашим блокгаузам, и когда оставалось не больше полста
шагов — в дело вступали их пулеметы. Которых было столько!.. А патронов немцы не
жалели. И когда белые пунктиры тянулись к тебе отовсюду, и кипела на не
слежавшихся брустверах земля, и бревна топорщились колкой щепой, — это было
невыносимо…
Ещё у пограничников было три противотанковых гранаты; в самый раз — по
одной на танк. Кажется — чего проще? Положи их точно — и тогда еще поглядим —
кто кого…
Но это ведь не камушки в окно любимой девушке бросать. Если ты уже пережил
один бой — ты успел узнать, сколько нужно мужества, ловкости и везения, чтобы
уничтожить танк. У тебя единственная попытка; ты наедине со смертью; возможно —
это твое последнее в жизни движение. Всю душу в него вложить — и то может
оказаться мало…
Первым выпало бросать Кеше Дорофееву. На полигоне он это делал артистично.
Казалось, завяжи ему глаза — и все равно гранаты будут ложиться точно в ровик. Но
когда ты замер в кювете, незащищенный, по сути — на виду, ощущая всем телом, как
вздрагивает под тобой раскаленная земля, оглушаемый надвигающимся грохотом
двигателей и лязгом гусениц по камням, опустошенный страхом, который
подсказывает тебе спасительное бездействие, — куда в такие мгновения деваются и
тренированный глазомер, и отработанный бросок. Последние минуты ожидания
сдирают с тебя наносное и придуманное. Остается твоя сущность. И гранату ты
213
берёшь, словно впервые в жизни, и бросаешь ее, словно впервые в жизни, — без
сноровки, одним только сердцем.
У Кеши хватило и мужества, и выдержки. Он подпустил головной танк на
двадцать метров; что еще надо? — верная дистанция. Но бросок получился слабый. И
граната не разорвалась сразу. Чуть подпрыгнув при ударе о булыжники мостовой, она
перевернулась в воздухе и покатилась по дуге, постукивая по камням, под днище
танка. Водитель оказался расторопным малым. Каким-то чудом он успел сдать назад,
и граната, бесполезно лопнув смрадным тротиловым чадом, лишь взломала покрытие
дороги. И теперь представлялось странным, что силой, способной лишь выворотить и
разбросать несколько булыжников, собирались остановить и даже уничтожить
стальное чудище.
Танковый пулемет, словно киркой, вспорол разрывными пулями обе кромки
кювета; выскочили автоматчики, но их ждали — и встретили нестройными, но
точными выстрелами с пригорка. Лишь двое уцелели. Приседая и стреляя по
брустверам от бедра, они попятились и успели спрятаться за остановившийся танк.
Выстрелы пограничников отвлекли внимание немцев, Кеша это почувствовал —
и поднялся… Что он при этом успел подумать? Что в нем успело перестроиться за те
мгновения, пока над головой тупо вбивало в податливую землю и порошило сухим в
глаза, которые нельзя было закрыть — ведь это же бой, ведь этот резкий солнечный
свет и эта земля, забившая угол рта и прыгающая перед самыми глазами, —
последнее, что суждено тебе увидеть в твоей иссякающей, уже перечеркнутой
жизни…
Кеша встал во весь рост, привычно замахнулся и уверенно швырнул свою
последнюю гранату точно в цель.
Залечь второй раз ему не дали. Пули догнали его, он сел на наружную кромку
кювета, прямой, странно вытянувшийся вверх, и так сидел какое-то время, а потом
упал на спину, в пыльную полынь, только ноги в кювет свисали. Но немцы все месили
и рвали свинцом то, что еще только что было Кешей Дорофеевым, а сейчас металось и
вздрагивало при каждом ударе, уже плохо различимое в облаке поднятой пулями
пыли.
А всего-то, чего он добился, — сорвал гусеницу головной машины.
214
Зато удачливей был Карен Меликян. От его гранаты полыхнул мотор второго
танка, и еще не все танкисты успели выбраться на броню, как внутри стали рваться
снаряды. Танк шатало, он кряхтел, будто живой, лопался на сварных швах, но
крепился из последних сил, чтобы не развалиться здесь же, посреди дороги, грудой
броневых листов. И все, кто был поблизости, бросились от него в придорожный
кустарник — подальше от греха…
Политрук не надеялся остановить врага: перевес был слишком огромен, а с
танками и вовсе нечем было бороться. И даже так не ставил задачу политрук:
задержать врага на два часа или на час. Нет! Просто задержать. Хоть на скольконибудь! На сколько хватит их жизней…
Немцы остановились.
Это была остановка не из страха перед мощью засады: какая уж тут мощь, если
начинают с гранат! Это была остановка поневоле – из-за второго танка: к нему
подступиться боялись. А раз уж пришлось остановиться, немцы взялись за
пограничников всерьёз.
Сперва танки обстреляли пригорок. Три десятка снарядов, выпущенных за
считанные минуты, вздыбили на нём землю. Тонкая рыжая пыль как поднялась, так и
висела в неподвижном густом воздухе, и автоматчики, развернувшись в редкую цепь,
нехотя стали просачиваться в неё. Пулемёты с танков и бронетранспортёров
прикрывали их до середины склона, потом замолчали, опасаясь побить своих; и тогда
прозвучал слабенький ответный залп из трёхлинеек. Каждая пуля нашла цель,
гитлеровцев словно смело с пригорка. Их бегство прикрыли пулемёты, а потом с
шоссе сползли два танка, автоматчики пропустили их вперёд и под прикрытием брони
уже почти без потерь повторили атаку. Немцы как будто почувствовали, что у
пограничников не осталось не только гранат, но и бутылок с горючей смесью, их
танки двигались неторопливо и обстоятельно, от одного мелкого окопчика к другому,
вертелись над каждым, заживо хороня пограничников. А в километре от них на дороге
стояла голова колонны, и по блеску биноклей было понятно, что для фашистов это
всего лишь спектакль…
215
Задания
1. Объясните значение слов.
Снайперская токаревская самозарядка, трёхлинейка, блокгауз, версия,
«шмайссеры», бруствер, обольщаться, полигон, глазомер, сноровка, арсенал чувств,
податливая земля.
2. Ответьте на вопросы.
1. О каком периоде войны идёт речь в рассказе?
2. От чьего имени ведётся рассказ?
3. О ком он? О чём?
4. Сколько пограничников противостояло немецким танкам? Какая задача стояла
перед пограничниками? Кто определил её?
5. Как пограничники были подготовлены к предстоящему бою, чем вооружены?
6. Как были подготовлены к бою немцы?
7. Почему в бою бросить гранату точно в цель очень трудно, хотя на полигоне
получается отлично?
8. Выполнили ли пограничники задачу?
9. Докажите, используя рассказ, утверждение о том, что общая победа над
фашистами складывалась из отдельных эпизодов, из больших и маленьких сражений,
из самоотверженных поступков простых солдат и офицеров, стоящих насмерть при
защите каждого кусочка своей родной земли, сражающихся до последней капли крови
и не думающих о славе, а часто остающихся безвестными, но не забытыми.
3. Найдите в тексте синонимы к данным словам:
бой активность
надёжное оружие расстояние
ловкий, быстрый превосходство
умозаключение незапланированная остановка
4. Расскажите о данном военном эпизоде от имени политрука; немца.
216
Р. Борисова
КАПЛИ КРОВИ
Над городом опустилась ночь, а в ворота госпиталя, разместившегося в здании
школы, всё ещё продолжали въезжать машины Красного Креста. Двери
санпропускника то и дело открывались, и санитары вносили раненых, размещая их на
койках, топчанах, а то просто на соломе, у стенки.
Для того, чтобы перенести одежду раненых в дезкамеру, я взвалила себе на
плечи два мешка, направилась было к выходу, но отрывистый стон, который
послышался из глубины подвала, заставил меня вздрогнуть и остановиться.
Выпрямившись, поискала глазами того, кто стонал, и вскоре его увидала. Возле
широкого стола, на синем матраце, лежал сержант с птичками на петлицах –
Кирюшин. Так назвала его медсестра, сопровождавшая с вокзала. Раненный в плечо,
сержант метался в бреду, стонал и просил пить. Сбросив мешки на пол, я стала
проворно к нему пробираться.
С тех пор, как сержанта внесли в санпропускник, прошло немного времени, тем
не менее изменился он до неузнаваемости: нос заострился, глаза ввалились, и вокруг
них залегли огромные чёрные тени. Кирюшин мучился, тяжело дышал, и я с ужасом
представила, что может случиться, если он ещё хоть один час пролежит в подвале.
Надо будет раздеть его, промыть и как можно скорее переправить в палату. Я, боясь
потерять минуту времени, наклонилась над ним, чтобы снять с него гимнастёрку.
В первый момент показалось, что мне не справиться с этим делом: от крови и
глины гимнастёрка заскорузла и стоило к ней прикоснуться, лицо сержанта
передёрнулось страдальческой судорогой, он громко вскрикнул от боли.
– Потерпи немножко, – упрашивала я его, – всё будет хорошо. Потерпи,
дорогой.
Пытаясь поднять отяжелевшие веки, он пробормотал что-то несвязное и снова
застонал. На этот раз я не стала мешкать, потянула гимнастёрку за рукава – она
подалась немного, – взялась за ворот и решительно, одним махом стащила её.
Раздетый до пояса, сержант откинулся навзничь и попросил пить. Когда поднесла к
его губам кружку с водой, он с жадностью выпил и сомкнул глаза. Я побежала на
217
улицу, чтобы позвать санитаров. Почти следом вошли два бойца с носилками.
Осторожно уложив его на носилки, понесли в душевую.
Я облегчённо вздохнула и пошла за мешками с одеждой, с трудом подняла их на
плечи и оттащила в дезкамеру. Вернувшись в подвал, собрала обмундирование
сержанта Кирюшина, и вдруг простуженный голос окликнул меня:
– Дубкова!
Это начмед госпиталя майор медицинской службы Ольга Николаевна
Шестакова. Не знаю почему, мне показалось, что начмед пришла сюда с целью
направить меня на другую работу. Иначе зачем я ей нужна? Может быть, пошлёт к
машинам для помощи санитарам или, как утром, на вокзал?
Между тем начмед с распоряжениями не спешила. Осмотрев мешки,
подготовленные к отправке в парильню, перевела взгляд на стопу вещевых аттестатов,
лежавших на столе, и только после этого подняла голову и испытующе посмотрела на
меня. У неё был усталый вид, отчего лицо казалось недовольным и даже злым. Она
подошла ещё ближе, сказала:
– Оставь тут всё как есть и собирайся домой.
Я насторожилась. Домой? Почему домой? Почти сутки я на ногах, но это не
значит, что сейчас настало время для отдыха. В поезде, прибывшем с передовой, ещё
находятся раненые, а от наступающей ночи хорошего ждать не приходится. Она несёт
с собой новые заботы. Похоже, опять будет налёт фашистских самолётов. К тому же и
врачи, и медсёстры, и санитары – все продолжают оставаться на своих местах. Даже
старшеклассники из соседней школы пришли сюда вместе со мной и никто не уходит.
Почему же меня отсылают?
– Я что-нибудь делаю не так? – спросила я, решив, что в этом новом для меня
деле чего-то не поняла, что-то перепутала.
– Да нет, всё правильно… Я по другому делу, видишь ли… предстоит много
хирургических операций. Потребуется кровь… А твоя фамилия в списке дежурных
доноров.
Начмед принесла мне хорошую новость. Я слушала её с радостным волнением.
И всё же боялась, что ослышалась, поэтому не удержалась, спросила:
– Это правда? У меня возьмут кровь?
218
– А почему же нет? Ты сама настаивала. Ну вот… А у тебя кровь первой группы
– каждому подойдёт. Ну, а как ты? Устала, вижу. Ступай домой. Перед сдачей крови
положено хорошо отдохнуть. Да, вот…
Она хотела что-то ещё сказать, но тут сирена с улицы известила о прибытии
санитарной машины, она заторопилась, а вместе с тем заторопила и меня: взяла
карандаш из моих рук, отбросила на стол.
– Марш, марш домой! – скомандовала она. – Сюда сейчас придёт медсестра
Титова, она подменит тебя. А ты иди. Это – дело серьёзное. Ступай! За тобой придут
потом.
Нахлобучив на лоб ушанку, начмед скрылась за дверью, а я осталась стоять в
замешательстве. Что делать? Неужели уходить? И хотя усталость и сон валили меня с
ног, я держалась и была уверена, что выдержу до конца. Теперь всё меняется: слова
начмеда прозвучали приказом. Выходит, надо идти домой. Я – донор.
«Донор, донор», – затвердила я и внезапно это малознакомое слово стало
заполнять все мои мысли, приобретая необычайную важность. В самом деле, впервые
в жизни мне представляется случай по-настоящему помочь фронту, спасти жизнь
воину, раненному в бою. Эта мысль, сначала робкая, с каждой минутой росла,
углублялась, во мне вдруг забились силы смелости и уверенности. Мне уже не
стоялось на месте, хотелось куда-то бежать, с кем-то поделиться этим известием. И я
вспомнила маму. Теперь она уже, верно, вернулась с работы, ждёт меня.
С этой минуты я стала размышлять о доме, об ужине, а главное – о той большой
новости, которую хотелось поведать маме. И я прошла в дальний угол, сняла с гвоздя
пальто, побежала домой.
… Нет, совсем иначе, совершенно по-другому представлялся разговор с моей
мамой. Покуда мы разжигали в плите сырой хворост, я рассказывала ей обо всём том,
что видела в госпитале в эти сутки. Говоря о раненых, о страданиях, которые они
переносят, упомянула об ожидающих их операциях. А когда готов был ужин, и мы,
перейдя из кухни в комнату, сели за стол, сказала, что с сегодняшнего дня меня можно
считать донором, – этой ночью я буду сдавать свою кровь.
– Вот отдохну немножко, а потом пойду.
Мама взметнула на меня быстрый взгляд, и ложка в её руке застыла.
219
– Ты что? Рех – нулась? – спросила она, заикаясь.
– А чего ты так испугалась, мама?
– Как чего? Как че – го?.. Глупая, ну, перекачают из тебя твою кровушку, а как
потом тебе-то набирать её? Сама видишь: капуста у нас да чечевица. Жиринки нет.
Свалишься…
– Что ты, мама. Вон медсёстры по второму разу сдают и ничего. И вообще,
мама, ты так рассуждаешь… Да стоит ли говорить о каких-то каплях, когда на фронте
она рекой льётся. И как знать?.. Может быть, Володька наш лежит там… Кровью
истекает. А такая, как я…
Мне не пришлось договорить всего того, что теснилось в голове. У мамы
вздрогнули плечи, губы задрожали, она уронила руки на стол и разрыдалась.
– Во – ло – день – ка, сы – нок! – запричитала она в голос.
«Не надо было вспоминать о брате», – упрекнула я себя. Последнее письмо он
прислал из Гомеля, а вот уже три месяца нет ни строчки. Постоянно снится маме. На
прошлой недели увидела его малым ребёнком: как будто собака его искусала. Он
тянул к ней окровавленный палец и истошно плакал. Она всхлипывала во сне и
проснулась от собственного крика.
Обо всём этом я вспомнила теперь, и плач мамы вызвал во мне острую жалость.
Кто, как не я, должен беречь её! Только мне одной известно, как трудно ей
приходится. С раннего утра до позднего вечера находится в пошивочной мастерской –
шьёт чехлы на военные самолёты. Ночью от боли в ногах и пояснице не может глаз
сомкнуть.
Я смотрела на маму с волнением, не зная, что делать. Конечно, в другое время не
раздумывая подошла бы к ней, вытерла слёзы, успокоила. Ну а как быть теперь? Стоит
сказать ей несколько утешительных слов, она ещё больше разжалобится и тогда о
донорстве совсем не заикайся. Нет. Сейчас этого делать никак нельзя. Я отодвинула от
себя тарелку, так и не притронувшись к похлёбке, и чтобы не выдать своего
подавленного состояния, опустила голову. Надо выждать, может быть, она сама
успокоится.
Так оно и вышло. Прошло время, мама наконец перестала плакать. Застигнутая
горьким раздумьем, она ещё оставалась сидеть за столом, глядя мимо меня, куда-то в
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]