Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Суламифь-1
.pdf
Суламифь
стрее и организованнее. А для этого нам необходим строгий
учет и неослабное пролетарское наблюдение, чтобы честно трудиться научились все. Для этого мы и даем каждому
гражданину книжку, где наши предприятия и учреждения
будут вписывать, каким производительным, полезным для
общества трудом занят гражданин, что он делает, чтобы
считаться достойным членом государства, а не трутнем.
Рабоче-крестьянское правительство интересует только
одно: трудится гражданин или лодырничает? И на этот вопрос дает всесторонний ответ эта трудовая книжка. Она
поможет нам вплотную подойти к осуществлению величайшей нашей задачи: приучить всех к труду.
Когда труд станет свободным, естественным, трудовая
книжка умрет, сделав свое славное дело, но до тех пор она
поможет нам осуществить наш великий лозунг:
Кто не трудится — тот не ест...»
Не нужно обладать ни особенно пылким воображением,
ни исключительным даром пророчества, чтобы представить
себе, сколько тягчайшего, непоправимого зла несет с собою
эта обезличивающая всякую индивидуальность «трудовая
книжка».
Все мы, со времен нашей золотой юности, помним проклятую пяти- и двенадцатибалльную систему отметок за
учение, прилежание и поведение, вместе с наградами, похвальными листами, наказаниями, штрафным журналом,
волчьим паспортом и исключением по третьему пункту без
объяснения причин.
Помним, как калечились наши души, когда из цветов
земли мы обращались в первых и последних учеников, тихонь, зубрил, выскочек, подлиз, фискалов, любимчиков и...
даже в наивных провокаторов...
81
АЛЕКСАНДР КУПРИН
Помним, каким божеским наказанием, какой египетской работой была для нас наука и сколько хитростей,
уловок, скажем прямо — даже подлостей должен был изобретать свежий детский ум для получения спасительной
тройки.
Помним мы и учителей: неумных, грязных, озлобленных
неудачников, придирчивых, грубых, деспотичных... Я знаю
многих людей светлого ума, большого опыта и испытанной
храбрости, которые чистосердечно признаются, что и до сих
пор, увидав во сне школьные экзамены, они просыпаются в
холодном поту.
Система «трудовой книжки» бесконечно страшнее и
гибельнее. Вся нелепая педагогическая тирания дореволюционной школы должна охватить десятки миллионов населения. На какую низость и гадость не способен человек,
падающий от голода? Какой неслыханный простор для злоупотребления предоставляется пролетариям-наблюдателям, облеченным сверхчеловеческой властью над слезою и
животом любого рядового гражданина! Какое безбрежное
поле открывается для взаимного шпионажа, для доносов
и интриг. Какое произойдет неслыханное нагромождение
рабства, злости, мести, предательства, продажности чести,
ума, слова и, конечно, тела!
Идет шигалевщина! Исполняются грозные слова Достоевского, сказанные им в «порыве великого гнева»:
«Господи! Неужели и эта последняя кара не минует нашу
грешную родину?»
Художник
ХУДОЖНИК
Влечение к «святому искусству» почувствовал весьма
рано. В самом нежном детстве разрисовывал углем заборы,
вследствие чего бывал нередко таскаем за уши местным
«будочником».
Потом растирал краски в «ателье» лаврского маляра.
Своею бойкостью обратил на себя внимание заезжей помещицы-филантропки и был на ее средства отправлен обучаться живописи.
Просидев на первом курсе училища четыре года, разошелся во мнениях с профессорами и вернулся в Киев, где и
возлег с подобающим почетом в лоне местных талантов.
Взгляды свои на искусство исповедует коротко, определенно и отрывисто:
— Рафаэль — младенец... Головки с бонбоньерок... Пасхальные херувимы... Микельанджело тоже... Рибейра, Сальватор Роза, Вандик, Тициан, фламандцы и французы, итальянцы и немцы — все они пачкуны и кисляи... Живопись
вывесок... Рембрандт еще туда-сюда, но и тот... Будущее принадлежит нынешней молодежи «с настроением».
Про современников отзывается неодобрительно:
— Профессора ничего не понимают. Старье, рухлядь,
развалины... Унижают искусство... Я с ними расплевался...
Айвазовский пишет подносы. Клевер — яичницу с луком...
Шишкин — колоссальная бездарность... «Передвижни-
83
АЛЕКСАНДР КУПРИН
ки» — это генералы, насильно захватившие гегемонию...
Глядеть совестно... Блины какие-то, а не картины... Нет-с. Не
из Петербурга и не из Москвы, а из Киева воссияет свет истинного искусства.
— Мы — импрессионисты! — восклицает он в артистическом задоре и на этом основании пишет снег фиолетовым
цветом, собаку — розовым, ульи на пчельнике и траву — лиловым, а небо — зеленым, пройдясь заодно зеленой краской
и по голове кладбищенского сторожа.
На выставку киевский художник посылает исключительно пейзажи, уморительные пейзажи, где на первом плане
торчат цветы ромашки с чайное блюдечко величиною, а непосредственно за ромашкой виднеется микроскопический
Днепр с неизбежным пароходом.
Киевский художник — исключительно пейзажист.
О рисунке и перспективе он знает только понаслышке из
десятых уст, а пейзаж всегда можно писать теми сочными,
небрежными и размашистыми мазками, которые служат
несомненными признаками оригинального таланта. Если
же посетитель и встретит случайно на выставке жанр или
портрет, то долго стоит перед ним в недоумении, пока
не решит, что это, должно быть, одна из загадочных картин — «Куда делась собака колбасника?» или «Где здесь
Наполеон?».
Однако публика изредка покупает эти «апрельские утра»
и «зимние вечера». Я долго удивлялся, чем руководствуются при своих покупках эти меценаты, и, наконец, решился
допросить об этом одного из них, только что купившего за
десять рублей полуторааршинный «Разлив Днепра».
— Видите ли, батенька, — отвечал добродушно меценат,
толстый конотопский помещик, — первое дело: рамка до-
84
Суламифь
вольно приличная, а второе — это все-таки не олеография,
а масляная краска... Пусть висит себе над диваном в гостиной... Кто же ее будет разглядывать-то? А вид все-таки комнате придает...
Как только картина приобретена, художник немедленно
спекулирует на ее успех и в тот же вечер при лампе пишет к
ней «панданчик». Оставляя фон нетронутым, передний план
чуть-чуть изменяет: там, где были скамейки, ставит камень,
а на месте камня пишет скамейку.
Любит выставлять «этюды». Этюдом у него называется
деревянная дощечка вершков трех в квадрате по ней в длину два мазка: голубой — небо и зеленый земля.
— Этюд художника — это все равно что черновая рукопись Пушкина! — кричит он вдохновенно. — Сокровище!..
Исторический документ!.. В нем видно «настроение», виден
«момент», выхваченный из природы, видно, как душа выливалась и как отразился мир в творческих глазах!
Справедливость требует заметить, что все эти излияния и
моменты «с настроением», все эти исторические документы
отправляются обыкновенно с выставки полностью на квартиру художника, где «творческие глаза» могут их созерцать
вплоть до следующей выставки.
Киевские художники разделились по крайности десятка на два или на три групп. Есть между ними общество
«осенников», общество «весенников», «декабристов», «независимых» и так далее. Некоторые товарищества состоят
всего-навсего из двух человек, между которыми все-таки
существует трогательное согласие в том, что художники
прочих групп — маляры и бездарности. Так же крепко они
уверены, что солнце искусства взойдет непременно с их палитр.
85
АЛЕКСАНДР КУПРИН
Средства к существованию киевский художник добывает писанием образов по заказу киевских монастырей и в
этом отношении так наловчился, что любого святого может
нарисовать с закрытыми глазами.
Беспечного веселья, шума, артистических проказ, талантливых и остроумных шалостей нет в мастерских киевских
художников. В них господствует самое кислое уныние, винт
«по маленькой», профессиональное злоязычие и услаждение своих самолюбий.
— Помните вы мои «Барки в дождь»?
Каков колорит?
— Да, удивительный колорит.
— А каковы дали в моем «Китаеве»?
— Чудные дали.
— А мои «Караваевские дачи»?.
— Ну-ка, пусть попытаются академисты передать эти
эффекты осеннего заката.
— Куда им, этим неряхам, этим ходульным малярам!
Надо в конце оговориться. Двое или трое художников вырвались из этой инертной, бездарной среды, и теперь имена
их известны всей России.
Четверо нищих
ЧЕТВЕРО НИЩИХ
Во всех кабачках и ресторанах Парижа можно спросить
на десерт лесные орехи, миндаль, изюм и вяленые фиги.
Надо только сказать гарсону: дайте мне «нищих», и вам подадут аккуратную бумажную коробочку, в которую заключены все эти четыре сорта заедок, столь любимых когда-то и
у нас, в бывшей богатой торговой тысячеглавой Москве.
Париж, в своей беготне и суетливости, нетерпеливо сокращает слова и фразы: метрополитен — метро, бульвар
С.-Мишель — Буль-Миш, бифштекс а-ля Шатобриан шато,
кальвадос — кальва. Так и вместо старинного «dessert des
quatresе mendiants» он бросает кратко «mendiants!». Однако лет девять назад я еще заставал на коробочках, содержащих это простое и вкусное лакомство, полную надпись. Теперь ее больше не увидишь.
Я уже и сам не знаю, услышал ли я где-нибудь, или видел
во сне, или нечаянно сам придумал милую легенду о происхождении этого странного названия.
Любимейший из французских королей и героев (кроме
мифических) еще не был тогда Генрихом Четвертым и могущественным королем Франции, а всего лишь Анри Бурбоном, маленьким властелином маленькой Наварры. Правда,
при его рождении знаменитый астролог Нострадамус предсказал ему по звездам великую будущность: славу, сияющую
во всех веках, и неиссякаемую народную любовь.
87
АЛЕКСАНДР КУПРИН
Но во времена, о которых идет речь, молодой гасконский
король — этот веселый и добрый скептик — еще и не думал
о своей блестящей звезде или, может быть, по свойственной
ему осторожной скрытности, делал вид, что не думает. Он
беззаботно бегал не только за прекрасными дамами своего
крошечного двора, но и за всеми хорошенькими женщинами Оша, Тарба, Мирадны, По и Ажена, не оставляя своим
любезным вниманием также и жен фермеров и дочерей
трактирщиков. Ценил он острое слово, сказанное вовремя,
и не напрасно его иные шутки и афоризмы стали сокровищами народной памяти. И любил он еще хорошее красное
вино за веселой дружеской беседой.
Был он беден, прост с народом, справедлив в своих приговорах и весьма доступен; поэтому искренно преданы ему
были и гасконцы, и наваррцы, и беарнцы, находя в нем милые черты доброго, легендарного короля Дагобера.
Большой его страстью и любимым развлечением была
охота. В то время множество зверя водилось в нижних и
верхних Пиренеях: волки и медведи, рыси, кабаны, горные
козлы и зайцы. Знатоком был небогатый король Анри и в
соколиной охоте.
Однажды, охотясь в окрестностях По, в густом сосновом
лесу, простиравшемся на много десятков лье, король Генрих напал на след прекрасной горной козы и, преследуя ее,
отделился понемногу от своей охотничьей свиты на очень
большое расстояние. Раздраженные запахом зверя, его собаки так увлеклись погоней, что вскоре не стало слышно
даже их лая. Между тем незаметно сгущался вечер и пала
ночь. Тут король понял, что он заблудился. Издали доносились призывные звуки охотничьих рогов, но — странно —
чем дальше он шел на них, тем слабее звучали рога. С до-
88
Суламифь
садою вспомнил Генрих о том, как сбивчивы и капризны
все громкие звуки в горных лесах и какой предательский
насмешник — горное эхо. Но было уже поздно. Предстояло переночевать в лесу. Однако король, как истый гасконец,
был решителен и настойчив. Усталость одолевала его, голод
терзал его внутренности, мучила жажда; к тому же неловко
подвернувшаяся нога испытывала острую боль в ступне при
каждом шаге; король все-таки, прихрамывая и спотыкаясь,
с трудом пробирался сквозь чащу, в надежде найти дорогу
или лесную избушку.
Вдруг его ноздрей коснулся слабый-слабый запах дыма
(король вообще отличался изумительным обонянием). Потом мелькнул сквозь чащу малый огонечек. Король Анри
пошел прямо на него и вскоре увидел, что на горной полянке разложен небольшой костер и вокруг него сидят четыре
черные фигуры. Сиплый голос окликнул:
— Кто идет?
— Добрый человек и хороший христианин, — ответил
Анри. — Я заблудился и вывихнул правую ступню. Позвольте посидеть у вас до утра.
— Иди и садись.
Король так и сделал. Странная компания заседала среди
леса у огня; одетые в лохмотья, грязные и мрачные люди.
Один был безрукий, другой безногий, третий слепой, четвертый кривлялся, одержимый пляскою святого Витта.
— Кто вы такие? — спросил король.
Но слепец с сиплым голосом возразил ему:
— Сначала гость представляется хозяевам, а потом уже
спрашивает.
— Верно, — согласился Генрих. — Ты прав. Я ловчий из
королевской охоты, что, впрочем, можно заметить по мое-
89
АЛЕКСАНДР КУПРИН
му костюму. Я случайно отбился от товарищей и, как видите, потерял дорогу...
— Я-то, положим, ничего не вижу, но все равно будь нашим гостем. Мы рады тебе. Мы все из бродячего цеха свободных нищих, хотя очень жаль, что твой добрый господин,
король Анри — да будет благословенно его славное имя, —
издал такой жестокий указ о преследовании нашего сословия. Чем можем мы служить тебе?
— О кишки святого Григория! — вскричал король. — Я голоден, как собака, и жажду, как верблюд в пустыне. Кроме
того, может быть, кто-нибудь перевяжет мне ногу. Вот вам
маленький золотой, все, что у меня есть с собой.
— Прекрасно, — сказал слепец, который, по-видимому,
был предводителем компании. — Мы предложим тебе на
ужин хлеба и козьего сыра. У нас также имеется самое отличное винцо, какого нет, пожалуй, и в королевском погребе, да притом в безграничном количестве. Эй ты, плясун!
Сбегай-ка скорее к роднику и нацеди фляжку воды. А ты,
охотник, протяни мне больную ногу, я стащу с тебя сапог и
забинтую тебе подъем и лодыжку. Это не вывих: ты просто
растянул жилу.
Вскоре король вдоволь напился холодной родниковой
воды, которая ему, великолепному знатоку в напитках, показалась вкуснее самого драгоценного вина. С необыкновенным аппетитом съел он простой ужин, а туго и ловко
перевязанная нога сразу почувствовала облегчение. Он сердечно поблагодарил нищих.
— Подожди, — сказал слепой. — Неужели ты думаешь,
что мы, гасконцы, обходимся без десерта. Ну-ка, ты, однорукий!
— Мне лавочница подала мешочек с изюмом.
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]