Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Суламифь-1
.pdf
Суламифь
брам орудий, люди на позициях по четверо суток не едят.
А японцы, черт бы их побрал, работают как машины. Макаки, а на их стороне цивилизация, черт бы их брал! Что? Не
верно я говорю?
— Так что они, по-вашему, пожалуй, нас и победят? —
спросил Щавинский.
У Рыбникова опять задергались губы. Эту привычку уже
успел за ним заметить Щавинский. Во все время разговора, особенно когда штабс-капитан задавал вопрос и, насторожившись, ждал ответа или нервно оборачивался на чейнибудь пристальный взгляд, губы у него быстро дергались то
в одну, то в другую сторону в странных гримасах, похожих
на судорожные злобные улыбки. И в то же время он торопливо облизывал концом языка свои потрескавшиеся сухие
губы, тонкие, синеватые, какие-то обезьяньи или козлиные
губы.
— Кто знает! — воскликнул штабс-капитан. — Один бог.
Без бога ни до порога, как говорится. Что? Не верно? Кампания еще не кончена. Все впереди. Русский солдат привык
к победам. Вспомните Полтаву, незабвенного Суворова…
А Севастополь! А как в двенадцатом году мы прогнали величайшего в мире полководца Наполеона. Велик бог земли
Русской! Что?
Он заговорил, а углы его губ дергались странными, злобными, насмешливыми, нечеловеческими улыбками, и зловещий желтый блеск играл в его глазах под черными суровыми бровями.
Щавинскому принесли в это время кофе.
— Не хотите ли рюмочку коньяку? — предложил он
штабс-капитану.
Рыбников опять слегка похлопал его по колену:
111
АЛЕКСАНДР КУПРИН
— Нет, спасибо, голубчик. Я сегодня черт знает сколько выпил. Башка трещит. С утра, черт возьми, наклюкался.
Веселие Руси есть пити. Что? Не правда? — воскликнул он
вдруг с лихим видом и внезапно пьяным голосом.
«Притворяется», — подумал Щавинский.
Но почему-то он не хотел отстать и продолжал угощать
штабс-капитана:
— Может быть, пива? Красного вина?
1
— Нет, покорно благодарю. И так пьян. Гран мерси
.
— Сельтерской воды?
Штабс-капитан оживился:
— Ах да, да! Вот именно… именно сельтерской… стакан-
чик не откажусь.
Принесли сифон. Рыбников выпил стакан большими,
жадными глотками. Даже руки у него задрожали от жадности. И тотчас же налил себе другой стакан. Сразу было
видно, что его уже долго мучила жажда.
«Притворяется, — опять подумал Щавинский. — Что за
диковинный человек! Он недоволен, утомлен, но ничуть не
пьян».
— Жара, черт ее побери, — сказал Рыбников хрипло. —
Однако я, господа, кажется, мешаю вам заниматься.
— Нет, ничего. Мы привыкли, — пробурчал Ряжкин.
— А что, нет ли у вас каких-нибудь свежих известий с вой-
ны? — спросил Рыбников. — Эх, господа! — воскликнул он
вдруг и громыхнул шашкой. — Сколько бы мог я вам дать
интересного материала о войне! Хотите, я вам буду диктовать, а вы только пишите. Вы только пишите. Так и озаглавьте: «Воспоминания штабс-капитана Рыбникова, вернувше-
1
Большое спасибо (фр. grand merci).
112
Суламифь
гося с войны». Нет, вы не думайте — я без денег, я задаром,
задаром. Как вы думаете, господа писатели?
— Что ж, это можно, — вяло отозвался Матаня, — как-
нибудь устроим вам интервьюшку… Послушайте, Владимир
Иванович, вы ничего не знаете о нашем флоте?
— Нет, ничего; а разве что есть?
— Рассказывают что-то невозможное. Кондрашов слы-
шал от знакомого из морского штаба. Эй! Патологический
случай, расскажи Щавинскому!
«Патологический случай», человек с черной трагической
бородой и изжеванным лицом, сказал в нос:
— Я не могу, Владимир Иванович, ручаться. Но источ-
ник как будто достоверный. В штабе ходит темный слух, что
большая часть нашей эскадры сдалась без боя. Что будто бы
матросы перевязали офицеров и выкинули белый флаг. Чуть
ли не двадцать судов.
— Это действительно ужасно, — тихо произнес Щавин-
ский. — Может быть, еще неправда? Впрочем, теперь такое
время, что самое невозможное стало возможным. Кстати,
вы знаете, что делается в морских портах? Во всех экипажах
идет страшное, глухое брожение. Морские офицеры на берегу боятся встречаться с людьми своей команды.
Разговор стал общим. Эта пронырливая, вездесущая, ци-
ничная компания была своего рода чувствительным приемником для всевозможных городских слухов и толков, которые часто доходили раньше до отдельного кабинета «Славы
Петрограда», чем до министерских кабинетов. У каждого
были свои новости. Это было так интересно, что даже три
мушкетера, для которых, казалось, ничего не было на свете
святого и значительного, заговорили с непривычной горячностью.
113
АЛЕКСАНДР КУПРИН
— Носятся слухи о том, что в тылу армии запасные отка-
зываются повиноваться. Что будто солдаты стреляют в офицеров из их же собственных револьверов.
— Я слышал, что главнокомандующий повесил пятьдесят
сестер милосердия. Ну, конечно, они были только под видом сестер.
Щавинский оглянулся на Рыбникова. Теперь болтливый
штабс-капитан молчал. Сузив глаза, налегши грудью на эфес
шашки, он напряженно следил поочередно за каждым из
говоривших, и на его скулах под натянутой кожей быстро
двигались сухожилия, а губы шевелились, точно он повторял
про себя каждое слово.
«Господи, да кого же наконец он напоминает?» — в деся-
тый раз с нетерпением подумал фельетонист.
Это так мучило его, что он пробовал прибегнуть к старо-
му знакомому средству: притвориться перед самим собой,
что он как будто совсем забыл о штабс-капитане, и потом
вдруг внезапно взглянуть на него. Обыкновенно такой прием довольно быстро помогал ему вспомнить фамилию или
место встречи, но теперь он оказывался совсем недействительным.
Под его упорным взглядом Рыбников опять обернулся,
глубоко вздохнул и с сокрушением покрутил головой:
— Ужасное известие. Вы верите? Что? Если даже и прав-
да, не надо отчаиваться. Знаете, как мы, русские, говорим:
бог не выдаст, свинья не съест. То есть я хочу сказать, что
свинья — это, конечно, японцы.
Теперь он упорно выдерживал пристальный взгляд Ща-
винского, и в его рыжих звериных глазах фельетонист увидел пламя непримиримой, нечеловеческой ненависти.
114
Суламифь
В эту минуту спавший на диване поэт Пеструхин вдруг
приподнялся, почмокал губами и уставился мутным взглядом на офицера.
— А, японская морда, ты еще здесь? — сказал он пьяным
голосом, едва шевеля ртом. — Поговори у меня еще!
И опять упал на диван, перевернувшись на другой бок.
«Японец! — подумал с жутким любопытством Щавин-
ский. — Вот он на кого похож». И Щавинский сказал протяжно, с многозначительной вескостью:
— Однако вы фру-укт, господин штабс-капитан!
— Я? — закричал тот. Глаза его потухли, но губы еще
нервно кривились. — Я — штабс-капитан Рыбников! — Он
опять со смешной гордостью стукнул себя кулаком по груди. — Мое русское сердце болит. Позвольте пожать вашу
правую руку. Я под Ляояном контужен в голову, а под Мукденом ранен в ногу. Что? Вы не верите? Вот я вам сейчас
покажу.
Он поставил ногу на стул и стал засучивать кверху свои
панталоны.
— Ну вас, бросьте, штабс-капитан. Верим, — сказал, мор-
щась, Щавинский.
Но тем не менее из привычного любопытства он успел
быстро взглянуть на ногу Рыбникова и заметить, что этот
штабс-капитан армейской пехоты носит нижнее белье из
прекрасного шелкового трико.
В это время в кабинет вошел посыльный с письмом к Ма-
тане.
— Это для вас, Владимир Иванович, — сказал Матаня,
разорвав конверт. — Программа из конюшни. Поставьте за
меня, пожалуйста, один билет в двойном на Зенита. Я вам во
вторник отдам.
115
АЛЕКСАНДР КУПРИН
— Поедемте со мной на бега, капитан? — предложил
Щавинский.
— Куда? На бега? С моим удовольствием. — Рыбников
шумно встал, опрокинув стул. — Это где лошади скачут?
Штабс-капитан Рыбников куда угодно. В бой, в строй, к чертовой матери! Ха-ха-ха! Вот каков. Что? Не правда?
Когда они уже сидели на извозчике и ехали по Кабинет-
ской улице, Щавинский продел свою руку под руку офицера, нагнулся к самому его уху и сказал чуть слышно:
— Не бойтесь, я вас не выдам. Вы такой же Рыбников,
как я Вандербильт. Вы офицер японского Генерального
штаба, думаю, не меньше чем в чине полковника, и теперь
военный агент в России…
Но Рыбников не слышал его слов за шумом колес или не
понял его. Покачиваясь слегка из стороны в сторону, он говорил хрипло, с новым пьяным восторгом:
— З-значит, мы с вами з-закутили! Люблю, черт! Не будь я
штабс-капитан Рыбников, русский солдат, если я не люблю
русских писателей! Славный народ! Здорово пьют и знают
жизнь насквозь. Веселие Руси есть пити. А я, брат, здорово с
утра дерябнул.
3
Щавинский — и по роду его занятия и по склонностям
натуры — был собирателем человеческих документов, коллекционером редких и странных проявлений человеческого духа. Нередко в продолжение недель, иногда целых месяцев, наблюдал он за интересным субъектом, выслеживая
его с упорством страстного охотника или добровольного
116
Суламифь
сыщика. Случалось, что такой добычей оказывался, по его
собственному выражению, какой-нибудь «рыцарь из-под
темной звезды» — шулер, известный плагиатор, сводник,
альфонс, графоман — ужас всех редакций, зарвавшийся
кассир или артельщик, тратящий по ресторанам, скачкам
и игорным залам казенные деньги с безумием человека,
несущегося в пропасть; но бывали также предметами его
спортивного увлечения знаменитости сезона — пианисты,
певцы, литераторы, чрезмерно счастливые игроки, жокеи,
атлеты, входящие в моду кокотки. Добившись во что бы то
ни стало знакомства, Щавинский мягко и любовно, с какойто обволакивающей паучьей манерой овладевал вниманием своей жертвы. Здесь он шел на все: просиживал целыми
ночами без сна с пошлыми, ограниченными людьми, весь
умственный багаж которых составлял — точно у бушменов — десяток-другой зоологических понятий и шаблонных
фраз; он поил в ресторанах отъявленных дураков и негодяев, терпеливо выжидая, пока в опьянении они не распустят
пышным махровым цветом своего уродства; льстил людям
наобум, с ясными глазами, в чудовищных дозах, твердо веря
в то, что лесть — ключ ко всем замкам; щедро раздавал взаймы деньги, зная заранее, что никогда их не получит назад.
В оправдание скользкости этого спорта он мог бы сказать,
что внутренний психологический интерес значительно превосходил в нем те выгоды, которые он потом приобретал
в качестве бытописателя. Ему доставляло странное, очень
смутное для него самого наслаждение проникнуть в тайные,
недопускаемые комнаты человеческой души, увидеть скрытые, иногда мелочные, иногда позорные, чаще смешные,
чем трогательные, пружины внешних действий — так сказать, подержать в руках живое, горячее человеческое сердце
117
АЛЕКСАНДР КУПРИН
и ощутить его биение. Часто при этой пытливой работе ему
казалось, что он утрачивает совершенно свое «я», до такой
степени он начинал думать и чувствовать душою другого человека, даже говорить его языком и характерными словечками, наконец, он даже ловил себя на том, что употребляет
чужие жесты и чужие интонации. Но, насытившись человеком, он бросал его. Правда, иногда за минуту увлечения
приходилось расплачиваться долго и тяжело.
Но уж давно никто так глубоко, до волнения, не инте-
ресовал его, как этот растерзанный, хриплый, пьяноватый
общеармейский штабс-капитан. Целый день Щавинский
не отпускал его от себя. Порою, сидя бок о бок с ним на
извозчике и незаметно наблюдая его, Щавинский думал решительно:
«Нет, не может быть, чтобы я ошибался, — это желтое,
раскосое, скуластое лицо, эти постоянные короткие поклоны и потирание рук, и вместе с тем эта напряженная, нервная, жуткая развязность… Но если все это правда и штабскапитан Рыбников действительно японский шпион, то
каким невообразимым присутствием духа должен обладать
этот человек, разыгрывающий с великолепной дерзостью
среди бела дня, в столице враждебной нации, такую злую и
верную карикатуру на русского забубенного армейца! Какие
страшные ощущения должен он испытывать, балансируя
весь день, каждую минуту над почти неизбежной смертью».
Здесь была совсем уже непонятная для Щавинского оча-
ровательная, безумная и в то же время холодная отвага, был,
может быть, высший из всех видов патриотического героизма. И острое любопытство вместе с каким-то почтительным
ужасом все сильнее притягивали ум фельетониста к душе
этого диковинного штабс-капитана.
118
Суламифь
Но иногда он мысленно одергивал себя:
«А что, если я сам себе навязал смешную и предвзятую
мысль? Что, если я, пытливый сердцеведец, сам себя одурачил просто-напросто закутившим гоголевским капитаном
Копейкиным? Ведь на Урале и среди оренбургского казачества много именно таких монгольских шафранных лиц».
И тогда он еще внимательнее приглядывался к каждому
жесту и выражению физиономии штабс-капитана, чутко
прислушивался к звукам его голоса.
Рыбников не пропускал ни одного солдата, отдававшего
ему честь, и сам прикладывал руку к козырьку фуражки с
особенно продолжительной, аффектированной тщательностью. Когда они проезжали мимо церквей, он неизменно снимал шапку и крестился широко и аккуратно и при
этом чуть-чуть косил глазом на своего соседа — видит тот
или нет?
Однажды Щавинский не вытерпел и сказал:
— Однако вы набожны, капитан.
Рыбников развел руками, комично ушел головой в под-
нятые плечи и захрипел:
— Ничего не поделаешь, батенька. Привык в боях. Кто на
войне не был, богу не маливался. Знаете? Прекрасная русская поговорка. Там, голубчик, поневоле научишься молиться. Бывало, идешь на позицию — пули визжат, шрапнель,
гранаты… эти самые проклятые шимозы… но ничего не поделаешь — долг, присяга — идешь! А сам читаешь про себя:
«Отче наш, Иже еси на небеси, да святится имя Твое, да
приидет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси…»
И он дочитал до самого конца всю молитву, старательно
отчеканивая каждый звук.
«Шпион!» — решил Щавинский.
119
АЛЕКСАНДР КУПРИН
Но он не хотел оставить свое подозрение на половине.
Несколько часов подряд он продолжал испытывать и терзать штабс-капитана. В отдельном кабинете, за обедом, он
говорил, нагибаясь через стол за стаканом вина и глядя Рыбникову в самые зрачки:
— Слушайте, капитан, теперь нас никто не слышит, и… я
не знаю, какое вам дать честное слово, что никто в мире не
узнает о нашем разговоре. Я совсем бесповоротно, я глубоко
убежден, что вы — японец.
Рыбников опять хлопнул себя по груди кулаком:
— Я штабc…
— Нет, нет, оставим эти выходки. Своего лица вы не
спрячете, как вы ни умны. Очертание скул, разрез глаз, этот
характерный череп, цвет кожи, редкая и жесткая растительность на лице — все, все несомненно указывает на вашу
принадлежность к желтой расе. Но вы в безопасности. Я не
донесу на вас, что бы мне за это ни обещали, чем бы мне
ни угрожали за молчание. Уже по одному тому я не сделаю
вам вреда, что все мое сердце полно бесконечным уважением перед вашей удивительной смелостью, я скажу даже
больше — полно благоговением, ужасом, если хотите. Я —
а ведь я писатель, следовательно человек с воображением и
фантазией, — я не могу себе даже представить, как это возможно решиться: за десятки тысяч верст от родины, в городе, полном ненавидящими врагами, ежеминутно рискуя
жизнью, — ведь вас повесят без всякого суда, если вы попадетесь, не так ли? — и вдруг разгуливать в мундире офицера,
втесываться без разбора во всякие компании, вести самые
рискованные разговоры! Ведь маленькая ошибка, оговорка
погубит вас в одну секунду. Вот, полчаса тому назад вы вместо слова рукопись сказали манускрипт. Пустяк, а очень ха-
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]