О писателях и поэтах I

Видите ли, ему нет охоты позаботиться об этом, он махнул рукою! На все, воображая, что эти дела – не его дела: «Пусть себе идут, как хотят, – лично мне ни тепло, ни холодно не будет от общего порядка дел».

предметов интересовали его и являются не менее инте­ресными читателю в его описаниях.

основанию: поэт находил в старинных рассказах намек на идею, которой сам был проникнут, развивал этот намек, ярко выставлял тот смысл, какой могли видеть в старом предании люди ему современные. Бывают хорошие пе­ределки и другого рода: автор, имея в виду, что читатели, которым он пересказывает предания иной страны, иной эпохи, – люди неученые, не успевшие приобрести архео­логических, исторических, этнографических сведений, какие нужны для легкого понимания передаваемых рас­сказов, для верной оценки их, для полного наслаждения, чувствует надобность незаметно вплести в рассказ сведе­ния, какие нужны его читателям; если он человек с талан­том и сам получил достаточное образование, он испол­нит эту надобность удачно, без педантства, без неловких натяжек, так что читать его рассказ будет очень легко, и для людей неученых гораздо легче, чем читать предания в оригинальной форме. Так, Нибур передавал детям мифы классической древности в рассказах, которые посвятил своему маленькому сыну. Но Готорн переделывал их не по этим надобностям, не для того, чтобы сделать понят­нее, и не для того, чтобы развить их смысл сообразно с идеями своего века: он ударился в то, что обыкновенно называют художественностью люди, не имеющие поня­тия о художественности; вдобавок вообразил, что в под­линных рассказах много неприличного, могущего развра­тить детское воображение, что надобно уродовать их для сглажения в них того, что люди с развращенным вообра­жением считают безнравственностью. Он писал под вли­янием двух этих мыслей, и результатом вышло – дрянь.

вом, а жилища семейств, пользующихся почетом в том же самом обществе; но и в этих семействах дочери до очень поздней поры бывают обыкновенно невинны, чему не по­веряли бы мы сами, если бы несчастия следующей жизни этих девушек не показывали, что даже и они в 16, в 18 лет не были готовы к той роли, какая достается им. О мальчи­ках и юношах нельзя сказать того же только по одному чи­сто физическому отношению: большая часть из них очень рано испытывают физическую любовь; но – факт опять невероятный для людей, судящих по готовым предрассуд­кам и внешним признакам, а не по наблюдению сущности дела, – эти мальчики, испытавшие наслаждение, которое по пошлости обыкновенных отношений слишком часто сопровождается чем-то похожим на разврат, даже и они до очень поздней поры обыкновенно сохраняют невин­ность души, и очень часто остается чисто даже их вообра­жение. Это доказывается чис тотою чувства, какое испыты­вают почти все они в юношестве, встречаясь с порядочны­ми женщинами: очень мало таких испорченных юношей, которые, несмотря на свои прежние физические отноше­ния к женщинам, не испытывали бы того, что называется первой любовью или платонической любовью, – название ошибочное, потому что дело не в том, которая по счету женщина внушает мужчине благородное чувство, а пла­тонизм говорит об идеальной сантиментальности, кото­рая очень приторна и скользка, – но мы указываем не на имена чувства, а на его характер. С 13–14 лет мальчик ис­пытывает приятные любовные шалости, но все-таки в 18 или в 20 лет проникается самым чистым чувством к жен­щине: он робок с ней, застенчив, краснеет, бледнеет, готов пожертвовать жизнью для ее счастья, – не только для ее