Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О гоголевском периоде русской литературы
.pdf
О ГОГОЛЕВСКОМ ПЕРИОДЕ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
высокое понятие о себе, что чужие похвалы не могут уж
иметь на них особенного влияния, – кто знавал подобных людей, легко увидит из писем и авторской исповеди
Гоголя, что он принадлежал к числу их.
Другое наше замечание относится к самому Н. А. Полевому. По двум последним отрывкам из его рецензии на
«Мертвые души» иные, быть может, заключат, что он, как
издатель «Русского вестника», сделался неверен собственным мнениям, которые были с такою энергиею выражаемы в «Московском телеграфе»; это заключение было
бы несправедливо. Мы не то хотим сказать, чтобы решительно о каждом отдельном вопросе Н. А. Полевой был
готов повторить в 1842 году то самое, что сказал в 1825.
Мнения человека мыслящего не бывают никогда окаменелостями, – с течением времени он может во многих
предметах замечать стороны, которые опускал из виду
прежде, потому что они еще не были довольно раскрыты
историческим движением. Но дело в том, что человек с
самостоятельным умом, достигнув умственной зрелости
и выработав себе известные основные убеждения, обыкновенно остается навсегда проникнут их существенным
содержанием, и эта основа всех мнений остается у него
уже навсегда одинаковою, как бы ни менялись окружающие его факты. И не надобно считать изменою убеждения, если, сообразно изменению окружающих фактов,
такой человек, сначала заботившийся преимущественно
о том, чтобы выставить на вид одну их сторону, впоследствии считал необходимым сильнее выставлять другую.
Он может сделаться человеком отсталым, не переставая
быть верен себе. Так было и с Н. А. Полевым. Он ратовал
против классиков, но потом, когда классики были сбиты
61
Николай Чернышевский
во всех пунктах, он увидел новых людей, которые, не обращая внимания на классицизм, уже совершенно обессилевший, борются против романтизма. Их убеждения
гораздо более разнились от убеждений Н. А. Полевого,
нежели убеждения Н. А. Полевого от убеждений классиков, – оба последние оттенка принадлежали одной и той
же сфере понятий, только различным образом изменяемых, – новые литературные понятия разделялись от них
целою бездною. И Н. А. Полевой, нисколько не изменяя
своим романтическим убеждениям, мог сказать: «уж лучше пиитика Буало, нежели эстетика Гегеля. Лучше классицизм, нежели произведения новейшей литературы». И
действительно, Жанлис ближе к Виктору Гюго, нежели
Диккенс или Жорж Санд, «Бедная Лиза» имеет с «Аббаддонною» более родства, нежели «Герой нашего времени»
или «Мертвые души». Жанлис и Виктор Гюго, «Бедная
Лиза» и «Аббаддонна» сходны хотя в том, что изображают людей вовсе не такими, каковы они на самом деле. А
что у них общего с романами новой литературы?
И этим-то объясняется странный, по-видимому, факт,
что человек с таким замечательным умом, как Н. А. Полевой, не мог понимать произведений новой – не только
русской, но и вообще всей европейской литературы, объясняется странная до невероятности смесь умных и дельных критических приемов с наивными и решительно несправедливыми выводами в статьях «Русского вестника»
и других журналов, издававшихся им в последнюю половину жизни. Он делал правильные выводы из принципов,
сделавшихся с течением времени неудовлетворительными, – и ни его ум, ни его добросовестность нимало не теряют в глазах справедливого судьи от нелепости выводов.
62
О ГОГОЛЕВСКОМ ПЕРИОДЕ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Напротив, сильный ум обнаруживается в каждой строке
этих до чрезвычайности наивных статей, – а что касается
их добросовестности, – мы в ней нимало не сомневаемся и думаем, что каждый беспристрастный человек дойдет до того же убеждения, если вникнет в сущность дела,
краткий обзор которого мы представили.
Последняя половина литературной деятельности
Н. А. Полевого нуждается в оправдании, сказали мы в начале этого обзора; и, по нашему мнению, она может быть
удовлетворительно оправдана, – пора снять пятно с памяти человека, который, действуя в последние годы ошибочно, мог быть противником литературного развития
и подвергаться за то в свое время справедливым укоризнам, – но теперь миновалась опасность, которую представляло тогда его влияние на литературу, – и потому теперь должно признаться: он справедливо говорил о себе,
что всегда был человеком честным и желавшим добра
литературе, и что за ним остаются неотъемлемо важные
заслуги в истории нашей литературы и развития, – признаться, что он, издавая собрание своих критических статей, имел право сказать в предисловии:
«Кладу руку на сердце и дерзаю сказать вслух, что
никогда не увлекался я ни злобою – чувством, для меня
презрительным, ни завистью – чувством, которого не понимаю, – никогда то, что говорил и писал я, не разногласило с моим убеждением, и никогда сочувствие добра не
оставляло сердца моего; оно всегда сильно билось для всего великого, полезного и доброго. Смею прибавить, что
такое постоянное стремление доставляло мне минуты
прекрасные, усладительные, награждавшие меня за горести и страдания жизни моей. Сколько раз слышал я ис-
63
Николай Чернышевский
креннюю благодарность и привет юношей, говоривших,
что мне одолжены они нравственным наслаждением и
верою в добро! Не скажет обо мне, кто примет на себя
труд познакомиться с тем, что было мною писано, – не
скажет, чтобы я чем-либо обесславил звание, которое
всегда высоко ценю и ценил, – звание литератора. Мои
слова не самохвальство, но искренний голос человека и
литератора, который дорожит названием честного. Между тем, как человек, я платил горькую дань несовершенствам и слабостям человека… Пусть вержет за то на меня
камень тот, кто сам не испытал обмана и разочарования
в окружающем его и – что еще грустнее – в самом себе!
Если ты еще юн, собрат мой, ты не судья мне; дай пробиться седине на голове твоей, дай похолодеть сердцу
твоему, дай утомиться силам твоим от труда и времени, и
тогда говори и суди меня!..
Я не судья сам себе. Но никто не оспорит у меня че-
сти, что первый я сделал из критики постоянную часть
журнала русского, первый обратил критику «на все важнейшие современные предметы. Мои опыты были несовершенны, неполны, – скажут мне, – и последователи
далеко меня обогнали в сущности и самом образе воззрения. Пусть так, да и стыдно было бы новому поколению
не стать выше нас, поколения, уже преходящего, потому
выше, что оно старше нас, после нас явилось, продолжает,
что мы начинали, и мы должны быть довольны, если наши
труды будут иметь для него цену историческую… Сам
чувствую, перечитывая ныне, неполноту, несовершенство многого… Многое обновляет для меня в настоящем
чувство утешительное, но еще больше внушает чувство
грустное, сознание недостигнутой мечты, невыражен-
64
О ГОГОЛЕВСКОМ ПЕРИОДЕ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
ных идеалов. Такое чувство, думаю, естественно каждому,
кто жил сколько-нибудь и мыслил. Только невежество,
только глупость получила на сей земле (впрочем не знаю,
счастливую ли) участь самодовольства. Есть другая награда, более драгоценная, которою благословляет нас провидение: мысль, что если бог дал нам что-нибудь, сильно
горевшее в душе нашей, сильно тревожившее нас в дни
нашей юности еще бессознательным, темным ощущением, мы не погубили его потом в суете и бедствиях жизни,
не зарыли таланта в землю… Пусть мы не достигли искомых нами идеалов, – по крайней мере, порадуемся, что
не бесплодно утраченная протекла жизнь наша…»
Сколько благородства в этих словах, и какою правдою
веет от них! Кто так говорит, тот не лжет, и действительно, не бесплодно протекла жизнь этого человека, и не с
осуждением, а с признательностью должны мы вспоминать его.
ЗАПИСКИ О ЖИЗНИ
НИКОЛАЯ ВАСИЛЬЕВИЧА ГОГОЛЯ,
СОСТАВЛЕННЫЕ ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ЕГО ДРУЗЕЙ
И ЗНАКОМЫХ И ИЗ ЕГО СОБСТВЕННЫХ ПИСЕМ
Два года тому назад в нашем журнале был напечатан
«Опыт биографии Н. В. Гоголя», заключавший в себе множество драгоценных материалов для изучения жизни
и характера нашего великого писателя. С того времени
автор, посвятивший себя этому прекрасному делу, неутомимо и, как видим, счастливо работал, собирая новые
материалы.
Он ездил в Малороссию, был в родовой деревне Гоголя, виделся с почтенною матерью автора «Мертвых
душ», Марьею Ивановною Гоголь, услышал от нее много
воспоминаний о сыне, получил позволение пользоваться
письмами Гоголя к ней и сестрам. Племянник Гоголя и
издатель его сочинений, Н. П. Трушковский, также познакомил его с своею огромною коллекциею писем Гоголя. С. Т. Аксаков, который лучше всех других друзей
Гоголя знал его, не только сообщил автору «Опыта биографии» письма Гоголя, но и составил для него извлечение
из «Истории своего знакомства с Гоголем», которая пока
еще должна оставаться в рукописи. А. С. Данилевский,
князь В. Ф. Одоевский, М. П. Погодин, г-жа А. С. Смирнова, М. С. Щепкин и многие другие из близких знакомых
Гоголя предоставили в его распоряжение корреспонденцию свою с Гоголем и воспоминания о нем. Ф. В. Чижов
написал записку о своих встречах с Гоголем. Благодаря
этим богатым материалам биография в новой редакции
67
Николай Чернышевский
приобрела объем втрое больший того, какой имела прежде, и теперь явилась в двух довольно толстых томах.
Дополнения к прежней редакции далеко превосходят ее
своею массою. Конечно, не все из них имеют одинаковую
цену; но нет ни одного, которое не было бы интересно в
том или другом отношении, а многие решительно неоценимы по своей важности, особенно материалы, полученные от г-жи М. И. Гоголь, от С. Т. Аксакова, А. С. Данилевского, А. С. Смирновой и М. С. Щепкина. Почти все
хронологические пробелы, оставленные в биографии Гоголя письмами Гоголя к М. А. Максимовичу и П. А. Плетневу, служившими главным пособием при составлении
«Опыта биографии», восполнены теперь обильными извлечениями из новых материалов, и автор имел полное
право считать новую редакцию своего труда совершенно новым трудом. Он выразил этот взгляд тем, что в настоящем издании дал своему сочинению новое заглавие.
В первом томе «Записок о жизни Н. В. Гоголя» новых материалов не менее, нежели сколько перешло в него прежних, из «Опыта биографии», а второй том, обнимающий
время с 1842–1844 годов до кончины Гоголя, почти весь
составился из новых материалов: в «Опыте биографии»
этот период занимал не более 50 страниц.
Конечно, материалы, столь богатые, еще далеко не пол-
ны. Сам автор чувствует это живее, нежели кто-нибудь;
потому-то и выпустил он из заглавия своей книги слово
«биография», говоря тем, что время для полной биографии Гоголя еще не пришло. Но если и в прежней редакции труд его представлял довольно данных для пояснения
некоторых важных вопросов о судьбе и характере человека, после «Мертвых душ» напечатавшего «Выбранные ме-
68
О ГОГОЛЕВСКОМ ПЕРИОДЕ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
ста из переписки с друзьями», то в настоящем своем виде
«Записки о жизни Н. В. Гоголя» еще положительнее объясняют и эти вопросы и многие другие факты, которых
не касался «Опыт биографии». Полноты и совершенной
удовлетворительности в нашем знании Гоголя как человека нет еще и теперь; но многое в его жизни мы знаем
теперь несравненно точнее, нежели прежде. Новое издание – или новая книга – тем вернее достигает своей
цели, что от своего лица автор не прибавил ничего. Он понял, что дело собирателя фактов важнее и выше всяких
размышлений на готовые темы, и, перепечатав «Опыт
биографии», обогатил его единственно фактами, а не фразами. Он понял свою роль. Желаем, чтобы через два года
потребовалось новое издание его книги и чтобы в эти два
года счастие благоприятствовало ему как собирателю материалов не менее, нежели благоприятствовало в предыдущие два года.
Пока не будет издана вполне вся обширная корреспонденция Гоголя, «Записки о его жизни» останутся богатейшим источником для изучения судьбы и личности
автора «Мертвых душ» и «Ревизора». Да и тогда, когда
полное издание корреспонденции отнимет ученую цену
у «Записок», как сборника писем, достоинство многочисленных эпизодов, записанных автором со слов матери и
друзей Гоголя, останется неприкосновенным.
Нужно посвятить довольно долгое время изучению
такой книги, чтобы дать полный разбор ее; теперь мы ограничимся немногими замечаниями относительно некоторых отдельных фактов, из числа объясняемых новыми
прибавлениями, и несколькими извлечениями из этих
прибавлений.
69
Николай Чернышевский
У С. Т. Аксакова хранятся шесть черновых тетрадей,
в которых заключаются подлинники многих произведений Гоголя, писанных до 1836 или 1837 года. Они показывают, по словам автора «Записок», что в то время «Гоголь долго обдумывал то, что желал написать, обдумывал
до тех пор, пока его вымысел обращался как бы в сложившуюся песню. Он вписывал свое сочинение в книгу
почти без помарок, и редко можно найти в его печатных повестях какие-нибудь дополнения или поправки
против черновой рукописи. Часто его сочинения прерываются, чтобы дать место другой повести или журнальной статье; потом, без всякого обозначения или пробела,
продолжается прерванный рассказ и перемешивается
с посторонними заметками или выписками из книги».
Тогда, как видим, Гоголь творил легко и беззаботно, не
мучась ни сомнениями о достоинстве написанного, ни
желанием довести обработку произведения до того, чтобы на каждом слове лежала печать гениальности, чтобы
произведение вышло непременно «колоссальное» и чтобы каждая черта в нем была достойна колоссальности
целого. Тоскливая дума об обязанностях, налагаемых на
него саном «гения», не томила его – он и не думал о том,
гений он или нет. «Вы, говоря о моих сочинениях (пишет он матери в 1835 году), называете меня гением. Как
бы то ни было, но это очень странно для меня: доброго,
простого человека, может быть не совсем глупого, имеющего здравый смысл, – и называть гением! Нет, маменька, этих качеств мало, чтобы составить его: иначе у нас
столько гениев, что и не протолпиться». Тогда он еще не
поклонялся самому себе. Не то было впоследствии. От
этого последующего самообожания и происходит глав-
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]