Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О гоголевском периоде русской литературы
.pdf
О ГОГОЛЕВСКОМ ПЕРИОДЕ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
предрассудков французской публики. Эта кашица, называвшаяся «эклектическою философиею», не могла иметь
большого научного достоинства, но она была хороша
тем, что легко переваривалась людьми, еще не готовыми
к принятию строгих и резких систем немецкой философии, и, во всяком случае, была полезна как приготовление
к переходу от прежней закоснелости и иезуитского обскурантизма к более здравым воззрениям. В этом смысле
полезна была она и в «Московском телеграфе». Но само
собой разумеется, что последователь Кузена не мог примириться с гегелевскою философиею, и когда гегелевская
философия проникла в русскую литературу, – ученики
Кузена оказались отсталыми людьми, – и ничего нравственно преступного с их стороны не было в том, что они
защищали свои убеждения и называли нелепым то, что
говорили люди, опередившие их в умственном движении:
нельзя обвинять человека за то, что другие, одаренные более свежими силами и большею решительностью, опередили его, – они правы, потому что ближе к истине, но и
он не виноват, он только ошибается.
Новая критика опиралась на идеях, принадлежащих строгой и возвышенной системе Гегелевой философии, – вот первая и едва ли не важнейшая причина того,
что Н. А. Полевой не понимал этой новой критики и не
мог не восстать против нее как человек, одаренный живым и горячим характером. Что это несогласие в философских воззрениях было существенным основанием
борьбы, видим из всего, что было писано и Н. А. Полевым
и его молодым противником, – мы могли бы привести
сотни примеров, но довольно будет и одного. Начиная
свои критические статьи в «Русском вестнике», Н. А. По-
31
Николай Чернышевский
левой предпосылает им profession de foi, в котором излагает свои принципы и показывает, чем будет отличаться
«Русский вестник» от других журналов, и вот как он характеризует направление журнала, в котором господствовали новые воззрения:
«В одном из журналов наших предлагали нам жал-
кие, уродливые обломки гегелевской схоластики, излагая
ее языком, едва ли даже для самих издателей журнала
понятным. Все еще устремляясь уничтожать прежнее,
вследствие спутанных и перебитых теорий своих, но чувствуя необходимость каких-либо авторитетов, дико вопили о Шекспире, создавали себе крошечные идеальчики
и преклоняли колени перед детскою игрою бедной самодельщины, а вместо суждений употребляли брань, как
будто брань доказательство [5]».
Видите ли, основным пунктом обвинения была при-
верженность к «гегелевской схоластике», и все остальные грехи противника выставляются как следствия этого
основного заблуждения. Но почему же Полевой считает
гегелевскую философию ошибочною? Потому что она для
него непонятна, это прямо говорит он сам. Точно так же
и противник его основным недостатком, главною причиною падения прежней романтической критики выставлял то, что она опиралась на шаткую систему Кузена, не
знала и не понимала Гегеля.
И действительно, несогласие в эстетических убежде-
ниях было только следствием несогласия в философских
основаниях всего образа мыслей, – этим отчасти объясняется жестокость борьбы – из-за одного разногласия в
чисто эстетических понятиях нельзя было бы так ожесточаться, тем более что в сущности оба противника заботи-
32
О ГОГОЛЕВСКОМ ПЕРИОДЕ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
лись не столько о чисто эстетических вопросах, сколько
вообще о развитии общества, и литература была для них
драгоценна преимущественно в том отношении, что они
понимали ее как могущественнейшую из сил, действующих на развитие нашей общественной жизни. Эстетические вопросы были для обоих по преимуществу только
полем битвы, а предметом борьбы было влияние вообще
на умственную жизнь.
Но что бы ни было существенным содержанием борьбы, поприщем ее были чаще всего эстетические вопросы, и нам должно припомнить, хотя беглым образом, характер эстетических убеждений школы, представителем
которой был Н. А. Полевой, и показать ее отношения к
новым воззрениям.
Не будем, однако, слишком подробно говорить о романтизме, о котором писано уже довольно много; скажем
только, что французский романтизм, поборниками которого были и Марлинский и Полевой, надобно отличать
от немецкого, влияние которого на нашу литературу не
было так сильно. (Баллады Саути, переведенные Жуковским, представляют уже английское видоизменение немецкого романтизма.) Немецкий романтизм, главными
источниками которого были – с одной стороны, фальшиво перетолкованные мысли Фихте, с другой – утрированное противодействие влиянию французской литературы
XVIII века, был странною смесью стремлений к задушевности, теплоте чувства, лежащей в основании немецкого
характера, с так называемою тевтономаниею, пристрастием к средним векам, с диким поклонением всему, чем
средние века отличались от нового времени, – всему, что
было в них туманного, противоречащего ясному взгляду
33
Николай Чернышевский
новой цивилизации, – поклонением всем предрассудкам
и нелепостям средних веков. Этот романтизм представляет очень много сходства с мнениями, которыми одушевлены у нас люди, видящие идеал русского человека в
Любиме Торцове. Еще страннее сделался романтизм, перешедши во Францию. В Германии дело шло преимущественно о направлении, духе литературы: немцам было
не нужно много хлопотать о ниспровержении условных
псевдоклассических форм, потому что Лессинг уже давно доказал их нелепость, а Гете и Шиллер представили
образцы художественных произведений, в которых идея
не втискивается насильно в условную, чуждую ей форму, а
сама из себя рождает форму, ей свойственную. У французов этого еще не было, – им еще нужно было освободиться от эпических поэм с воззваниями к Музе, трагедий с
тремя единствами, торжественных од, избавиться от холодности, чопорности, условной и отчасти пошлой гладкости в слоге, однообразном и вялом, – одним словом,
романтизм застал у них почти то самое, что было у нас до
Жуковского и Пушкина. Потому борьба обратилась преимущественно на вопросы о свободе формы; на самое содержание смотрели французские романтики с формалистической точки зрения, стараясь сделать все наперекор
прежнему: у псевдоклассиков лица разделялись на героев
и злодеев, – противники их решили, что злодеи не злодеи,
а истинные герои; страсти изображались у классиков с
жеманной, холодной сдержанностью, – романтические
герои начали неистовствовать и руками, и особенно языком, беспощадно кричать всякую гиль и чепуху; классики
хлопотали о щеголеватости, – противники их провозгласили, что всякая благовидность есть пошлость, а дикость,
34
О ГОГОЛЕВСКОМ ПЕРИОДЕ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
безобразие – истинная художественность, и т. д.; одним
словом, романтики имели целью не природу и человека, а
противоречие классикам; план произведения, характеры
и положения действующих лиц и самый язык создавались
у них не по свободному вдохновению, а сочинялись, придумывались по расчету, и по какому же мелочному расчету? – только для того, чтобы все это вышло решительно
против того, как было у классиков. Потому-то у «их все
выходило так же искусственно и натянуто, как и у классиков, только искусственность и натянутость эта была другого рода: у классиков – приглаженная и прилизанная,
у романтиков – преднамеренно растрепанная. Здравый
смысл был идолом классиков, не знавших о существовании фантазии; романтики сделались врагами здравого
смысла и искусственно раздражали фантазию до болезненного напряжения. После этого очевидно, насколько
у них могло быть простоты, естественности, понимания
действительной жизни и художественности, – ровно никаких следов. Таковы были произведения Виктора Гюго,
предводителя романтиков. Таковы же были у нас произведения Марлинского и Полевого, для которых, особенно
для Полевого, Виктор Гюго был идеалом поэта и романиста. Кто давно не перечитывал их повестей и романов
и не имеет охоты пересмотреть их, тот может составить
себе достаточное понятие о характере романтических
созданий, пробежав разбор «Аббаддонны», приведенный
нами выше. Откуда взял автор своего Рейхенбаха? Разве
один из характеристических типов нашего тогдашнего
общества составляли пылкие, великие поэты с глубоко
страстными натурами? – вовсе нет, о таких людях не было
у нас и слуху, Рейхенбах просто придуман автором; и раз-
35
Николай Чернышевский
ве основная тема романа – борьба пламенной любви к
двум женщинам – дана нравами нашего общества? разве
мы походим на итальянцев, какими они представляются
в кровавых мелодрамах? нет, на Руси с самого призвания
варягов до 1835 года, вероятно, не было ни одного случая,
подобного тому, какой сочинился с Рейхенбахом; и что
для нас интересного, что для вас важного в изображении
столкновений, решительно чуждых нашей жизни? – Эти
вопросы о близком соотношении поэтических созданий
к жизни общества не приходили и в голову романтическим сочинителям, – они хлопотали только о том, чтобы
изображать бурные страсти и раздирательные положения неистово фразистым языком.
Мы вовсе не в укор романтизму припоминаем его ха-
рактеристику, а только для вывода соображений о том,
мог ли человек, пропитавшийся насквозь подобными
понятиями об искусстве, понимать истинную художественность, мог ли он восхищаться простотою, естественностью, верным изображением действительности. Мы не
хотим смеяться над романтиками, – напротив, помянем
их добрым словом; они у нас были в свое время очень полезны; они восстали против закоснелости, неподвижной
заплесневелости; если б им удалось повести литературу
по дороге, которая им нравилась, это было бы дурно, потому что дорога вела к вертепам фантастических злодеев
с картонными кинжалами, жилищам фразеров, которые
тщеславились выдуманными преступлениями и страстями; но это не случилось, – романтики успели только
вывесть литературу из неподвижного и пресного болота, и она пошла своей дорогой, не слушаясь их возгласов;
следовательно, вреда ей они не успели сделать, а пользу
36
О ГОГОЛЕВСКОМ ПЕРИОДЕ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
сделали, – за что же бранить их, и как же не помянуть
добрым словом их услуги?
Нам нужно знать их понятия не для того, чтобы смеяться над ними, – это бесполезно, посмеемся лучше над
тем, что в нас остается еще нелепого и дикого, – а для
того, чтобы понять искренность и добросовестность их
борьбы против тех, которые явились после них, которые
были лучше их.
В самом деле, мог ли поклонник Виктора Гюго, автор
«Аббаддонны», понимать эстетическую теорию, которая
главными условиями художественного создания ставила
простоту и одушевление вопросами действительной жизни? Нет, и его нельзя обвинять за то, что он не понимал
того, чего не понимал; должно только сказать, что были
правы его противники, защищавшие учение более высокое и справедливое, нежели понятия, которых он держался.
Мы не думаем принимать сторону Н. А. Полевого как
противника критики и литературы гоголевского периода;
напротив, он был совершенно неправ, его противник совершенно прав, – мы утверждаем только, что основным
побуждением к борьбе и у Н. А. Полевого, как у его противника, было неподдельное, непритворное убеждение.
Борьба была жестока и, естественным образом, влекла за собою бесчисленные оскорбления самолюбию
партизанов той или другой стороны, – в особенности
стороны отсталой и слабейшей, потому что победитель
может прощать обиды ослабевающему противнику, но
самолюбие побеждаемого бывает раздражительно и непримиримо. Потому очень может быть, что желчность
различных выходок Н. А. Полевого усиливалась горьким
37
Николай Чернышевский
чувством сознания в том, что другие заняли место впереди его, лишили его (и его убеждения, потому что он дорожил своими убеждениями) первенства, господства в
критике, что литература перестала признавать его своим
верховным судьею, сознания, что он не побеждает, как
прежде, а побежден, – и болезненными криками глубоко
уязвляемого самолюбия; но все это было только второстепенным элементом, развившимся в течение борьбы, – а
истинными, главными причинами борьбы были убеждения, бескорыстные и чуждые низких расчетов или мелочного тщеславия. В свое время нельзя было не опровергать
ошибочных суждений писателя, имевшего столь сильный
авторитет; но из-за ошибочного направления его деятельности нельзя было забывать ни того, что в сущности он
всегда оставался человеком, достойным уважения по характеру, ни в особенности того, что в прежнее время он
оказал много услуг русской литературе и просвещению.
Это было с обычною прямотою всегда признаваемо его
противником и с жаром высказано в брошюре «Николай
Алексеевич Полевой».
Жестокие нападения на Гоголя принадлежат к числу
важнейших ошибок Н. А. Полевого; они были одною из
главных причин нерасположения, которое питали к Полевому публика и лучшие писатели прошедшего десятилетия. Но должно только сообразить, что он никогда не
мог выйти из круга понятий, разработанных французскими романтиками, распространенных у нас его первым
журналом, «Московским телеграфом», практически осуществившихся в его повестях и в «Аббаддонне», – и мы
убедимся, что Полевой не мог понимать Гоголя, не мог понимать лучшей стороны его произведений, важнейшего
38
О ГОГОЛЕВСКОМ ПЕРИОДЕ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
их значения для литературы. Не мог понимать – и, следовательно, ему должен был казаться несправедливым восторг, возбужденный в позднейшей критике этими произведениями; как человек, привыкший горячо защищать
свои мнения, он не мог не подать громкого голоса в деле,
которого важность была столь сильно указываема и противником Полевого и жаркими толками в публике. Что
это мнение, основанное на эклектической философии и
романтической эстетике, было в высшей степени неблагоприятно Гоголю, нимало не удивительно, – напротив,
иначе и быть не могло. В самом деле, эклектическая философия всегда останавливалась на середине пути, старалась занять «златую средину», говоря «нет», прибавлять и
«да», признавая принцип, не допускать его приложений,
отвергая принцип, допускать его приложения. «Ревизор»
и «Мертвые души» были решительною противоположностью этому правилу портить впечатление целого примесью ненужных и несправедливых оговорок – они, как
произведения художественные, оставляют эффект цельный, полный, определенный, не ослабляемый посторонними и произвольными приделками, чуждыми основной
идее, – и потому для последователя эклектической философии они должны были казаться односторонними,
утрированными, несправедливыми по содержанию. По
форме они были совершенною противоположностью
любимым стремлениям французских романтиков и их
русского последователя: «Ревизор» и «Мертвые души»
не имеют ни одного из тех качеств, за которые Н. А. Полевой признавал великим созданием искусства «Notre
Dame de Paris» [6] Виктора Гюго и которые старался он
придать своим собственным произведениям: там хитрая
39
Николай Чернышевский
завязка, которую можно придумать только при высочайшей раздраженности фантазии, характеры придуманные, небывалые в свете, положения исключительные,
неправдоподобные и восторженный, горячечный тон;
тут – завязка обиходный случай, известный каждому, характеры – обыденные, встречающиеся на каждом шагу,
тон – также обыденный. Это вяло, пошло, вульгарно по
понятиям людей, восхищающихся «Notre Dame de Paris».
Н. А. Полевой поступал совершенно последовательно,
осуждая Гоголя и как мыслитель и как эстетик. Нет сомнения, что тон осуждения был бы не так резок, если бы
другие не хвалили так Гоголя и если б эти другие не были
противниками Н. А. Полевого, – но сущность суждения
осталась бы та же; она зависела от философских и эстетических суждений критика, а не от личных его отношений.
И нельзя ставить ему в вину резкости этого тона: когда
хвалители говорят громко, и необходимо и справедливо,
чтобы люди, не согласные с их мнением, высказывали
свои убеждения столько же громко, – на чьей бы стороне
ни была правда, она выиграет от того, что прение ведется
во всеуслышание: современники яснее будут понимать
сущность вопроса, да и приверженцы правого дела ревностнее будут защищать его, когда поставлены в необходимость вести борьбу с противниками, оспаривающими
каждый шаг смело и по возможности сильно. И когда
Смерть велит умолкнуть злобе,
история скажет, что если победители были правы и
честны, то и некоторые из побежденных были честны;
она признает даже за этими честными побежденными ту
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]