Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О гоголевском периоде русской литературы
.pdf
О ГОГОЛЕВСКОМ ПЕРИОДЕ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
карикатура, не перешедшая за предел изящного. Русская повесть об Еремушке и повивальной бабушке, как
русская сказка о дьячке Савушке, романы Диккенса [9],
неистовые романы новейшей французской словесности
исключаются из области изящного [10], если и допустим в
низший отдел искусства грубые фарсы, итальянские буффонады, эпические поэмы наизнанку (travesti), поэмы
вроде „Елисея“ [11]. Можно ли не пожалеть, что прекрасное дарование г. Гоголя тратится на подобные создания!
Искусству нечего делать, не в чем рассчитываться с
„Мертвыми душами“».
Видите ли, Полевой отказывается от мелочных придирок к заглавию «Мертвых душ» – уж за это одно он заслуживает отличия от других рецензентов, остроумие которых бесконечно потешалось над тем, что «Похождения
Чичикова» названы поэмою. Бедность содержания в «Мертвых душах» – опять одно из тех суждений, искренность
которых доказывается их невообразимою наивностью,
замечаний, которые возбуждают жалость к сделавшему
их и совершенно обезоруживают несогласного с ним читателя. Но заметьте однако же, что Полевой начинает с существенных сторон вопроса и достигает даже некоторой
меткости упреков, замечая, что «Мертвые души» сколок
с «Ревизора», – это не придет в голову никому из понимающих разницу между существенным содержанием
«Ревизора» и «Мертвых душ»: пафос одного произведения
составляет взяточничество, различные беспорядки и т. д.,
одним словом, преимущественно официальная сторона
жизни, пафос другого – частная жизнь, психологическое
изображение различных типов пустоты или одичалости.
Но Полевой, не замечая существенного различия, смо-
51
Николай Чернышевский
трел на сюжеты обоих произведений с той чисто внешней точки зрения, с которой можно находить, что «Горе
от ума» есть повторение «Гамлета», потому что и здесь и
там главное лицо – юноша с умом и прекрасным сердцем,
окруженный дурными людьми, остающийся чист среди
их, негодующий, говорящий много такого, что кажется
нелепо его слушателям, признаваемый, наконец, человеком сумасшедшим, опасным и не могущий жениться на
девушке, которую любит. Сближение сюжетов «Ревизора» с «Мертвыми душами» так же нелепо, как и сближение сюжетов «Гамлета» и «Горе от ума»; но Полевой умел
выставить натянутые черты мнимого сходства довольно
искусным образом. Не придумано ли это сближение нарочно? Нет, искренность его опять доказывается его наивностью, – только от искренней души может умный человек, каков, без сомнения, был Н. А. Полевой, говорить
такие странные вещи. Далее начинаются жалобы на утрировку характеров и положений, на неправдоподобность
их и проч. Отложим разбор этих обвинений до того времени, когда будем рассматривать «Мертвые души», а теперь
ограничимся замечанием, что отношения романтической
эстетики к новейшим произведениям искусства, сбросившим растрепанную изысканность французских романтиков, к людям, выучившимся писать романы с лицами
и положениями, не похожими на «исполинские образы
Виктора Гюго» и его «Notre Dame de Paris», достаточно
определяются тем, что Н. А. Полевой исключает романы
Диккенса и Жоржа Cанда из области искусства, ставит их
ниже самых пошлых фарсов, на одну степень с «Сказкою
о дурне», – неужели против Диккенса и Жоржа Cанда
Н. А. Полевой имел какие-нибудь личности? Неужели и их
52
О ГОГОЛЕВСКОМ ПЕРИОДЕ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
осуждал он не по убеждению, а из каких-нибудь посторонних видов? Кстати, о Лермонтове он судит совершенно так
же, как о Гоголе. Вот подлинные его слова:
«Вы говорите, что ошибка прежнего искусства состояла именно в том, что оно румянило природу и становило жизнь на ходули. Пусть так; но, избирая из природы
и жизни только темную сторону, выбирая из них грязь,
навоз, разврат и порок, не впадаете ли вы в другую крайность и изображаете ли верно природу и жизнь? Природа
и жизнь, так, как они есть, представляют нам рядом жизнь
и смерть, Добро и зло, свет и тень, небо и землю. Избирая
в картину свою только смерть, зло, тень, землю, верно ли
списываете вы природу и жизнь? Вам скучны прежние герои искусства, – но покажите же нам человека и людей,
да, человека, а не мерзавцев, не чудовище, людей, а не толпу мошенников и негодяев. Иначе лучше примемся мы за
прежних героев, которые иногда скучны, но не возмущают, по крайней мере, нашей души, не оскорбляют нашего
чувства. Изобразить человека с его добром и злом, мыслью
неба и жизнью земли, примирить для нас видимый раздор
действительности изящною идеею искусства, постигшего
тайну жизни, – вот цель художника; но к ней ли устремлены „Герои нашего времени“ и „Мертвые души“? Напрасно будете вы ссылаться на Шекспира, на Виктора Гюго, на
Гете. Кроме того, что худое и у Шекспира худо, Шекспир
не тем велик, что Офелия поет у него неблагопристойную
песню, Фальстаф ругается и нянька Юлии говорит двусмысленности, – но похожи ли ваши грязные карикатуры на
создания высокого гумора Шекспирова, на исполинские
образы Виктора Гюго (мы говорим об его Notre Dame de
Paris), на многосторонние создания Гете?»
53
Николай Чернышевский
Зачем мы приводим буквально столько отрывков из
грубых рецензий Н. А. Полевого? Затем, что они имеют
одно несомненное достоинство: связность, логичность,
последовательность в образе суждений. Надобно же нам
видеть, с какими понятиями об искусстве необходимо
связаны упреки Гоголю в односторонности направления, – упреки, которые до сих пор повторяются людьми,
не понимающими их значения, не понимающими, что
кто называет Гоголя односторонним и сальным, должен
в такой же степени односторонним и сальным называть
и Лермонтова, находить, что «Герой нашего времени»
произведение грязное и гадкое, что романы Диккенса и
Жоржа Санда не только отвратительны, но и слабы в художественном отношении, слабее последнего нелепейшего
водевиля, уродливее последнего фарса, – при этом необходимо ставить Виктора Гюго между Шекспиром и Гете,
немного ниже первого, гораздо выше последнего. Кто так
думает о Викторе Гюго, Лермонтове, Диккенсе и Жорже
Санде, тот должен упрекать Гоголя в односторонности и
сальности, – но заслуживает ли опровержений, заслуживает ли внимания мнение такого ценителя? Важно иногда бывает знать происхождение мнения и первобытный,
подлинный вид, в котором оно выразилось, – часто этого бывает довольно, чтобы вполне оценить годность этого
мнения для нашего времени, – часто оказывается, что оно
принадлежит неразрывно к системе понятий, невозможных в наше время. Самую жалкую фигуру представляют
не те люди, которые имеют ошибочный образ мыслей, а
те, которые не имеют никакого определенного, последовательного образа мыслей, которых мнения – сбор бессвязных обрывков, не клеящихся между собою. Прочитав
54
О ГОГОЛЕВСКОМ ПЕРИОДЕ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
рецензии Полевого, мы убеждаемся, что все упреки, делаемые до сих пор иными людьми Гоголю, заимствованы из
этих рецензий; разница только в том, что у Н. А. Полевого
упреки имели смысл, будучи логическим выводом из системы убеждений, хотя неудовлетворительной для нашего
времени, но все-таки бывшей прекрасною и полезною в
свое время; между тем как в устах людей, повторяющих
ныне эти нападения, они лишены всякого основания, всякого смысла. Представив множество примеров «тривиального» и «неправдоподобного» в «Мертвых душах», множество примеров того, что Гоголь пишет неправильным и
низким языком (тут выставлено на вид и то, что Чичиков
не может с первого раза делать помещикам предложения
о продаже мертвых душ, и то, что Ноздрев не может на
бале сесть на пол и ловить танцующих за ноги, и Петрушка
с запахом жилой комнаты, и капля, падающая в суп Фемистоклюса, и т. д., и «глупейший рассказ» о капитане Копейкине, и слова «тюрюк», «взбутетенить» и пр., – одним
словом, все, что только служило пищею для последующих
остроумных шуток и благородных негодований на Гоголя),
Н. А. Полевой оканчивает свою рецензию так:
«Не будем более говорить о слоге, об образе выражения, но скажем в заключение: каково понятие автора об
искусстве и цели его, если он думает, что художник может
быть уголовным судьей современного общества? Да если и
положим, что такова действительно обязанность писателя,
так разве выдумками на современное общество, разве небывалыми карикатурами укажет он на зло и предупредит
его? Берем на себя кажущееся смешным автору название
патриотов, даже „так называемых патриотов“, пусть назовут нас Кифами Мокиевичами, – но мы спрашиваем его:
55
Николай Чернышевский
почему в самом деле современность представляется ему в
таком неприязненном виде, в каком изображает он ее в
своих „Мертвых душах“, в своем „Ревизоре“, – и для чего не
опросить: почему думает он, что каждый русский человек
носит в глубине души своей зародыши Чичиковых и Хлестаковых? Предвидим негодование и оскорбление защитников автора: они представят нас поддельными патриотами, лицемерами, быть может чем-нибудь еще хуже – ведь
за такими безделками у многих дело не станет!.. Их воля,
но мы скажем прямо и утвердительно, что, приписывая
предубеждение автора доброму намерению, нельзя не заметить какого-то превратного взгляда его на многое. Вы
скажете, что Чичиков и город, где он является, не изображения целой страны, но посмотрите на множество мест в
„Мертвых душах“: Чичиков, выехавши от Ноздрева, ругает
его нехорошими словами – „что делать“, прибавляет автор, „русский человек, да еще и в сердцах!“ – Пьяный кучер Чичикова съехался с встречным экипажем и начинает
ругаться – „русский человек“, прибавляет автор, „не любит
сознаваться перед другим, что он виноват!..“ Изображается город; фризовая шинель (необходимая принадлежность
города, по мнению автора) плетется по улице, „зная только одну (увы!) слишком протертую русским забубенным
народом дорогу!“ – Какие-то купцы позвали на пирушку
других купцов – „пирушку на русскую ногу“, и „пирушка (прибавляет автор), как водится, кончилась дракой“…
Спрашиваем, так ли изображают, так ли говорят о том, что
мило и дорого сердцу? Квасной патриотизм! Милостивые
государи, мы сами не терпим его, но позвольте сказать, что
квасной патриотизм все же лучше космополитизма… какого бы?.. да мы понимаем друг друга!»
56
О ГОГОЛЕВСКОМ ПЕРИОДЕ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Не знаем, придется ли нам заняться подробным рассмотрением этого упрека, едва ли не самого существенного из всего, что было говорено против Гоголя. А пока
напомним читателю, что сам Гоголь превосходно разъяснил сущность вопроса анекдотом о Кифе Мокиевиче
и следующим местом в «Разъезде из театра» после представления «Ревизора»:
Господин П. Помилуй, братец, ну что это такое? Как
же это в самом деле?
Господин Б. Что?
Господин П. Ну да как же выводить это?
Господин Б. Почему же нет?
Господин П. Ну да сам посуди ты: ну как же, право?
Все пороки да пороки; ну какой пример подается через
это зрителям?
Господин Б. Да разве пороки хвалятся? Ведь они же
выведены на осмеяние.
Господин В. Но позвольте, однако же заметить, что
все это, некоторым образом, есть уже оскорбление, которое более или менее распространяется на всех.
Господин П. Именно. Вот это я сам хотел ему заметить. Это именно оскорбление, которое распространяется.
Господин В. Чем выставлять дурное, зачем же не выставлять хорошее, достойное подражания?
Господин Б. Зачем? Странный вопрос: «зачем». Зачем один отец, желая исторгнуть своего сына из беспорядочной жизни, не тратил слов и наставлений, а привел его в лазарет, где предстали перед ним во всем ужасе
страшные следы беспорядочной жизни? Зачем он это
сделал?
57
Николай Чернышевский
Господин В. Но позвольте вам заметить: это уже не-
которым образом наши общественные раны, которые
надобно скрывать, а не показывать.
Господин П. Это правда. Я с этим совершенно согла-
сен. У нас дурное надо скрывать, а не показывать. (Госпо-
дин Б. уходит. Подходит князь N.) Послушай, князь!
Князь N. А что?
Господин П. Ну, однако ж, скажи: как это представ-
лять? На что это похоже?
Князь N. Почему ж не представлять?
Господин П. Ну да посуди сам, – ну да как же это
вдруг на сцене плут, – ведь это все наши раны.
Князь N. Какие раны?
Господин П. Да, это наши раны, наши, так сказать,
общественные раны.
Князь N. Возьми их себе. Пусть они будут твои, а не
мои раны! Что ты мне их тычешь? (Уходит.)
Именно так! именно это «некоторым образом наши
раны!», именно «дурное у нас надо скрывать, а не показывать!», именно это «оскорбление, которое распространяется!» Прав, тысячу раз прав господин П.! Но отчего же
вы сами, гг. недовольные Гоголем, находите господина П.
смешным и нелепым? Если он нелеп, то и не повторяйте
же его слов. Они имеют смысл только на его языке.
В рецензии «Ревизора» нельзя не заметить, что
Н. А. Полевой еще не отчаивается в исправлении Гоголя,
приписывая всю вину только его «льстецам», еще не отказывается от Гоголя; – после выхода «Мертвых душ» он
уже считает его человеком, безвозвратно погибшим для
искусства, неисцелимо закоснелым в своей сумасброд-
58
О ГОГОЛЕВСКОМ ПЕРИОДЕ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
ной гордости – писать такие нелепые вещи, из которых
первою был «Ревизор». Вот последние строки разбора
«Мертвых душ»:
«Если бы осмелились взять на себя ответ автору от
имени Руси, мы сказали бы ему: милостивый государь! Вы
слишком много о себе думаете, – ваше самолюбие даже
забавно, но мы сознаем, что у вас есть дарование, и только
та беда, что вы немножко „сбились с панталыку!“ Оставьте в покое вашу „вьюгу вдохновения“, поучитесь русскому языку да рассказывайте нам прежние ваши сказочки
об Иване Ивановиче, о коляске и носе и не пишите ни такой галиматьи, как ваш „Рим“, ни такой чепухи, как ваши
„Мертвые души“! Впрочем, воля ваша!»
Мы кончили наши выписки из суждений Н. А. Полевого о Гоголе. К некоторым из мнений, высказанных им в
первый раз, мы еще должны будем возвратиться, говоря
о мнениях, высказываемых иными еще и теперь. Другие
можно оставить без разбора, потому что крайняя наивность их делает излишним всякое опровержение. Но
здесь нам остается сделать два замечания, вызываемые
приговорами Н. А. Полевого.
В том, что Гоголь возмечтал о себе не как о невинном
шутнике, но как о великом писателе с глубоко философским направлением, Полевой обвиняет «льстецов» Гоголя. Смешно было бы в наше время думать, что произведения, подобные «Ревизору» и «Мертвым душам», могут
быть обязаны своим происхождением чьему бы то ни
было постороннему влиянию, – создания, столь глубоко
прочувствованные, бывают плодом только собственной
глубокой натуры самого автора, а не посторонних наущений. Кроме того, мы уже говорили, что люди, которые
59
Николай Чернышевский
лучше других понимали значение этих высоких созданий
искусства, не имели влияния на Гоголя. В следующей статье мы увидим, как мало понимали «Мертвые души» другие люди, которые, будучи поклонниками Гоголя, были в
то же время и его друзьями – эти мудрые варяго-руссы
если и были в чем-нибудь виноваты, то разве в «Переписке
с друзьями». Притом же они и не были знакомы с Гоголем
и не играли в литературе значительной роли в 1834 году,
когда уж был написан «Ревизор». Пушкин знал Гоголя гораздо раньше, имел некоторое влияние на начинавшего
юношу и хвалил его произведения, но невозможно, чтобы его считал Полевой «льстецом» Гоголя, – напротив,
каждому известно, что Жуковский и Пушкин были покровителями Гоголя, занимая в литературе и в обществе
гораздо почетнейшее место, нежели он, безвестный юноша. А между тем он, будучи еще совершенно безвестным
и ничтожным молодым человеком, уже печатал философские и высокопарные статейки, в которых видит Полевой
уже следствие лести, вскружившей ему голову. Некоторые из этих статеек перепечатаны в «Арабесках», некоторые другие исчислены г. Геннади [13]. Вообще, надобно
сказать, что в развитии своем Гоголь был независимее от
посторонних влияний, нежели какой-либо другой из наших первоклассных писателей. Всем, что высказано прекрасного в его произведениях, он обязан исключительно
своей глубокой натуре. Это очевидно ныне для каждого,
не чуждого понятий о русской литературе. И если гордость Гоголя вовлекала его когда-нибудь в ошибки, то во
всяком случае надобно сказать, что источником этой гордости было его собственное высокое понятие о себе, а не
чужие похвалы. Некоторые люди питают такое гордое и
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]