Украина и Речь Посполитая в первой половине XVII в.. Монография

тива вопроса: «Под непосредственным влиянием польского права и посредством (через законодательство и практику Ве­ликого княжества Литовского) видоизменялся в XIV–XVII ве­ках строй украинских земель. Разнообразие общественных классов и групп с их незаметными переходами при отсутст­вии резких сословных границ, отличавшее древнерусский общественный строй, заменяется резко отграниченными со­словиями – привилегированным шляхетским и бесправным крестьянским. Город, бывший прежде центром жизни земли и ее представителем, исключается из земского строя и теряет свое значение. <…> Привилегированным классом в украин­ских землях становятся все более и исключительнее поляки. <…> Социальная несправедливость обостряется националь­ной рознью, сознанием национального гнета, подменивае­мым чувством совпадающего с ним гнета религиозного»31. Постепенное распространение польского законодательства на земли, населенные малороссийским населением приводит по­степенно к тому, что «украинское население живет в украин­ских провинциях Польши только как этнографическая масса. А не нация, и православная “русская” церковь остается един­ственным учреждением, носящим национальную форму. <…> Украинскую национальность – и то в виде темного стихийного чувства или сознания религиозной обособленности – сохраня­ют лишь крестьяне, мелкое мещанство и православное духо­венство – сословия, не имевшие голоса ни в государственной жизни, ни в местном самоуправлении»32.

своих читателей на ущемлении прав украинского (малорос­сийского) населения со стороны польского и ополяченного ту­земного шляхетства, при этом почему-то использует термин «нация» по отношению к малороссийскому народу примени­тельно к XVI – началу XVII в. Ведь в это время нации форми­руются в Западноевропейских странах, а применительно к ма­лороссийскому, крайне фрагментированному в культурном и экономическом отношении в то время народу, термин «нация» применять не очень корректно. Быть может, М. С. Грушевс­кий понимал под «нацией» нечто иное, что мы понимаем сей­час – народ, имеющий собственное государство, независящее от других государств. Особо надо отметить позицию М. С. Гру­шевского относительно пагубности введения Магдебургского права для развития городов Малороссии, что введение этого права (как правило, в усеченном виде, особенно в частновла­дельческих городах этой территории) приводило к еще боль­шему ухудшению и дискриминации малороссийского мещан­ства со стороны польского населения городов и шляхты.

Представляет интерес и то, что автор упоминает «леген-

ды», имевшие хождение среди населения Малороссии, о том, что за выступлением Богдана Хмельницкого и казаков стоит король, пытающийся таким образом при помощи казачества «унять» вконец распоясавшихся магнатов. И, таким образом, выступление запорожцев является легитимным и «освящен­ным» монаршей волей.

22

вославных Малороссии с унией и роли в этой борьбе братств, замечая при этом, что «положительной стороной польской го­сударственности было то, что православные могли и печатно, и устно, и на Генеральных сеймах заявлять о своих стеснени­ях и лишениях»34. Описывает автор также и обстоятельства восстановления православной иерархии в Малороссии и лега­лизации православной церкви после смерти польского короля Сигизмунда Третьего. О настроении малороссийской право­славной иерархии в период, предшествующий началу освобо­дительной войны украинского народа, А. В. Карташев пишет: «И очень характерно, что православная Русская церковь в лице иерархии и монашества, по свойственному ей долготер­пению, готова была жить и действовать в достигнутых легаль­ности и терпимости. <…> Настроение православных иерархов и школьных богословов, успокоенных конституционно-обес­печенной свободой Православия и удобным по отдаленности, почти нереальным возглавлением Константинопольского па­триархата, не соблазнялось юрисдикцией Москвы»35.

Таким образом, А. В. Карташев отмечает наличие в Мало­россии середины XVII в. как промосковски настроенных сил, так и сил и общественных групп, настроенных по отношению к соединению Малороссии с Россией, прямо скажем, скепти­чески. Одной из таких групп являлась и значительная часть малороссийской православной иерархии.

Относительно формы управления Малороссии, сложив-

шейся в первой половине XVII в. и окончательно закреплен­ной в годы войны 1647–1654 гг. на подконтрольных Богдану Хмельницкому территориях, Н. И. Ульянов замечает: «Выра­ботанная и сложившаяся в степи для небольшой самоуправ­ляющейся военно-разбойничей общины, система эта перено­силась теперь на огромную страну с трудовым оседлым насе­лением, с городами, знавшими Магдебургское право»38.

24

Этот отрывок, весьма красочно иллюстрирующий отноше­ние автора к казачеству и малороссийскому крестьянству, требует более развернутого комментария. Итак, начнем по по­рядку. Первое, на что обращаешь внимание – на то, что автор определяет количество всех собравшихся в Запорожье и рее­стровых всего только в 10 000 человек. Ведь после разгрома казаков в 1638 г., т. е. во время их максимального ослабления, только в реестре их числилось 6 000 человек. А это была лишь только малая часть всех, кто собрался в днепровских степях и тех, кто, проживая в городах и селах «показачился», т. е. объя­вил сам себя казаком и перестал платить налоги. Далее автор утверждает, что, мол, казаки натравливали беглых крестьян на магнатов. Выходит, что «прибежавшие за пороги мужики» не казаки. А кто они тогда? Беженцы? Бежали-то они, заме­тим, в Запорожье без семей, да и лиц, современным языком

выражаясь, «вышедших из призывного возраста» среди них не наблюдалось. Значит, собирались они приобщиться к за­порожской вольнице и стать казаками. Далее автор замечает, что «механизм и управление восстаниями находились, неиз­менно, в казачьих руках». Что и подтверждает тот факт, что казачество в Малороссии было организатором и зачинщиком вооруженных выступлений против шляхетства и правитель­ства Речи Посполитой, к которым раз за разом все сильнее и сильнее присоединялось малороссийское крестьянство и ме­щанство, придавая этим выступлениям все более и более об­щенациональный характер. С утверждением автора о том, что казачество, организуя эти выступления, руководствовалось, в первую очередь, своими собственными целями, а именно – включения его целиком, или хотя бы старшины в феодаль­ное сословие Речи Посполитой, то с этим посылом спорить не приходится. Других общественных отношений, кроме сложив­шихся в недрах феодального общества, оно не знало, да и не могло знать в принципе. С этим соглашаются все серьезные современные исследователи.

По поводу идей национального государственного устрой-

крестьянства и мещанства доминировала идея Московского подданства. Казачество же стремилось включиться в шляхет­ское сословие Речи Посполитой или найти себе другого монар­ха-покровителя (например, турецкого султана, либо завоевать Семиградье и осесть там в качестве привилегированного со­словия). Идеи же полной государственной самостоятельности

26

в Малороссии в то время вообще не существовало. Действи­тельно, в то время идея малороссийской «незалежности» еще не оформилась, но уже начала формироваться вместе с фор­мированием национального самосознания малороссийского народа. Процесс осознания своей национальной особенности – процесс длительный. В Малороссии он шел очень медленно и сложно ввиду того, что различные части Юго-Западной Руси (Малороссии) в разное время входили в состав различных го­сударств и подвергались культурным и политическим влия­ниям с их стороны. В результате общекультурное простран­ство Малороссии оказалось крайне фрагментированным. И в первой половине XVII в. выработать общенациональный консенсус по поводу малороссийской государственности было просто невозможно. Все же мне представляются объективно более верными мнения Н. И. Костомарова, М. С. Грушевского и других авторов, утверждавших, что носителем идеи созда­ния некой малороссийской протогосударственности являлось именно Запорожское казачество как относительно органи­зованная военно-политическая сила. Других общественных групп, способных выдвигать и пытаться реализовать такие идеи, в Малороссии в указанный период просто не было, так как там отсутствовала национальная аристократия, а буржу­азные классы и общественные группы в городах (например, интеллигенция) еще даже не начали формироваться. Средне­вековое же крестьянство, каковым и являлось малороссийское крестьянство в первой половине XVII в., задавленное несени­ем государственных и феодальных повинностей, выдвигать какие-либо идеи вообще было не в состоянии. Оно было слиш­ком занято собственным физическим выживанием. Мечта ма­лороссийского крестьянина той эпохи – стать казаком и ника­ких податей не платить, барщины не отрабатывать. Неважно, при какой власти это станет возможно. И казаки, и крестьяне, и мещане желали одного – чтобы государственная власть ими интересовалась как можно меньше. И в этом смысле выбор подданства сильно централизованного московского государ­ства – вынужденная мера, вызванная вероятностью разгрома казачества силами Речи Посполитой.

ву. «Несмотря на жестокое польское гонение, малороссийский епископат был проникнут польскими феодальными замашка­ми и традициями. Свою роль в православной церкви он при­вык мыслить на католический образец. «Князь церкви» – та­ков был идеал украинского архиерея»42.

В целом книга Н. И. Ульянова дает весьма полное пред-

также продолжает традицию российской государственниче­ской исторической школы, остро полемизируя в своей книге с М. С. Грушевским. Он считает, что в украинском народе не­истребимо жила тяга к воссоединению с великорусским наро­дом: «…Можно категорически утверждать, что стремление к воссоединению было искренним и обоюдным, как у народов Москвы и Украины-Руси, так и у их вождей. И только исклю­чительно неблагоприятное время начала восстания помешало Москве немедленно активно включиться в дело освобождения Украины-Руси»43. Целью выступления Б. Хмельницкого было «воссоединение с Москвой с сохранением широкой автономии или федерации, который в результате восстания и был осу­ществлен, хотя и не полностью. Этот последний вариант яв­ляется не только исторически точным, но он был и логически неизбежным, учитывая как внешнеполитическую обстановку, так и настроения народных масс»44. По поводу настроений в среде казачьей старшины (на примере политики гетмана Сагайдачного) у этого автора читаем: «Объяснение каждого зигзага в сторону Польши надо искать вовсе не в симпатиях самого Сагайдачного и казачества к Польше, а в стремлении предотвратить кровопролитие и истребление народа Украи­ны-Руси, или в попытках, благодаря компромиссу с Польшей,

28

облегчить тяжелые условия жизни под режимом Речи Поспо­литой. <…> И, наоборот, все антипольские зигзаги политики Сагайдачного, без всякого сомнения, отражали настроения и устремления и его личные, и всего народа. Что другое, как не эти настроения, могло вызвать вступление Сагайдачного со всем войском в киевское братство…»45.

советский период. Советскую историческую школу отличают:

1) формационный подход; 2) постулат о том, что основным двигателем прогресса является классовая борьба; 3) примат экономико-социального фактора в развитии общества. Фило­софской основой данной школы является марксизм-ленинизм.

примеры этого «добра» приводятся факты присоединения Ук­раины, Грузии, Армении и т. д. Здесь на себя обращает внима­ние тот факт, что уважаемый автор считает украинский народ настолько же отличным от собственно русского народа, как и грузинский, и армянский. Это мнение идет вразрез с мнением отечественной официальной историографии имперского пери­ода, отрицавшей существование как такового отдельного укра­инского народа в принципе. В лучшем случае допускалось су­ществование малороссийской ветви единого русского народа, происходящего из древнерусской народности. Да и эту крамолу высказывали авторы, относимые к украинским националистам (например, Костомаров). Еще интересно это письмо тем, что в нем дается ретроспектива проблемы «наименьшего зла». «Фор­мула эта, как известно, возникла и распространилась в конце 1930-х годов, она разоблачала несостоятельность “школы” Пок­ровского и в борьбе с этой “школой” сослужила в свое время боль­шую службу советской исторической науке. Она разоблачила ту вредную, ложную, антиисторическую точку зрения, которая отвлекаясь от конкретных исторических условий, рассматри­вала, например, переход Украины и Грузии под власть России как абсолютное зло. Абстрактное, схоластическое рассмотрение исторических явлений вне связи с исторической обстановкой и наклеивание абстрактных “ярлыков” вообще были свойственны “школе” Покровского, проявлялись они и в данном вопросе. По­становление жюри правительственной комиссии от 22 августа 1937 года опрокинуло это представление. Напомню общеизвест­ную цитату: “Авторы не видят никакой положительной роли в действиях Хмельницкого в XVII веке. <…> Факт перехода, ска­жем, Грузии в конце XVШ столетия под протекторат России, так же как факт перехода Украины под власть России, рассматри­вается авторами как абсолютное зло, вне связи с конкретными историческими условиями того времени”»46. Особенно возмуща­ет автора то, что формула «наименьшее зло» применяется и к тем народам, которые до своего присоединения к Российской империи, вообще не имели своей государственности.

статья В. Е. Шутого и А. Ф. Чмыги «Статьи по истории в “тру­дах” украинских университетов и педагогических институ-

30