Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Теория литературы. Учебное пособие
.pdf
жужжании насекомых, крике и пении птиц, рёве и мычании животных – в каждом звуке, раздающемся в природе, поселяне думают слышать таинственный разговор, выражения страданий или угроз, смысл
которых доступен только чародейному знанию вещих людей.
Противоположность света и тьмы, тепла и холода, весенней жизни
и зимнего омертвения – вот что особенно должно
было поразить
наблюдающий ум человека. Чудная, роскошная жизнь природы, громко звучащая в миллионах разнообразных голосов и стремительно развивающаяся в бесчисленных формах, обусловливается силою света и
тепла; без нее всё замирает. Подобно другим народам, наши праотцы
обоготворили небо, полагая там её вечное царство; ибо с неба падают
солнечные лучи,
оттуда блистают и луна и звезды и проливается плодотворящий дождь... Народная фантазия, создавшая для разнообразных явлений, связанных с небом, различные поэтические олицетворения, представляла их и в едином, нераздельном образе. Варуна, божество неба, по индийским преданиям, устраивает свет и времена, выводит в путь солнце и звезды; солнце
– его глаз, а ветер, колеблющий
воздух, – его дыхание. По литовскому преданию, божество это олицетворялось в женском образе королевы Каралуни. Каралуни – богиня
света, юная, прекрасная дева; голову её венчает солнце; она носит
плащ, усеянный звёздами и застёгнутый на правом плече месяцем;
утренняя заря – её улыбка, дождь – её слезы, падающие на
землю алмазами. По указаниям, сохранённым для нас в высшей степени любопытным Стихом о Голубиной книге, такое воззрение, общее всем индоевропейским народам, не чуждо и славянам: солнце красное (читаем
в этом стихе) от лица божьего, млад светел месяц от грудей божьих,
звёзды частые от риз божьих, зори белые от
очей господних, ночи тёмные от опашня всевышнего, ветры буйные от его дыхания, громы от
его глаголов, дробен дождик и росы от его слёз...
Литовское сказание о Каралуни, изображая небо – девою, очевидно, сливает все его атрибуты с прекрасным образом богини Зари и Лета; собственно же, по общеарийскому представлению,
небо олицетворялось в мужском поле. Его очевидное для всех влияние на земные
роды (урожаи) невольно возбуждало в уме мысль о супружеском союзе отца Неба с матерью Землёю. Небо действует как мужская Плодотворящая сила, проливая на землю свои согревающие лучи и напояющий дождь, издревле уподобляемый плотскому семени; а
земля при-
51
нимает весеннюю теплоту и дождевую влагу в своё лоно и только тогда чреватеет и даёт плод. Согласно с этим, небо обозначалось словами
мужского, а земля – женского рода, слова среднего рода (как наше
небо) образовались позднее. У славян отец Небо получил название
Сварога: он верховный владыка вселенной, родоначальник прочих
светлых богов
, прабог. Подмечая различные проявления элемента тепла и света, анализируя их, ум человеческий должен был раздробить
блестящее, светлое небо и присущие ему атрибуты на отдельные божественные силы. Такое деление, вносимое познающею способностью,
не противоречило поэтическому чувству, которое стремится облекать
всё в живые образы. Дело ума поэтически выразилось в естественной
форме рождения новых богов от Сварога. В Ипатьевской летописи
находим вставку из греческой хроники Малалы, где Гелиос переводится Дажъбогом: «И после (после Сварога) царствова сын его именем
Солнце, его же наричают Дажьбог... Солнце-царь, сын Сварогов, еже
есть Дажьбог, бе бо муж силен». Дажьбог, упоминаемый Нестором
(Нестор (1056–1114) – монах Киево-
Печерского монастыря, один из
первых русских летописцев, составитель «Повести временных лет»),
«Словом о полку Игореве» и другими памятниками в числе славянских
богов, есть, следовательно, солнце, сын неба, подобно тому как Аполлон почитался сыном Зевса... Другой сын Сварога-неба был огоньмолния (Агни-Индра). На новых богов, рождённых отцом Небом
, переносятся его различные атрибуты и признаки; вместе с этим им присваивается и владычество над миром; Сварог, по древнему сказанию,
предаётся покою, предоставляя творчество и управление вселенною
своим детям.
Обожание солнца славянами засвидетельствовано многими преданиями и памятниками... Исчезающее вечером, как бы одолеваемое рукою смерти, оно постоянно каждое
утро снова является во всем блеске
и торжественном величии, что и возбудило мысль о солнце как о существе неувядаемом, бессмертном, божественном. Как светило вечно
чистое, ослепительное в своем сиянии, пробуждающее земную жизнь,
солнце почиталось божеством благим, милосердным; имя его сделалось синонимом счастья...
В народных сказках к солнцу, месяцу и
звёздам обращаются герои
в трудных случаях жизни, и божество дня, сострадая несчастью, помогает им. Вместе с этим солнце является и карателем всякого зла,
52
т. е. по первоначальному воззрению – карателем нечистой силы мрака
и холода, а потом и нравственного зла – неправды и нечестия.
С этою стороною мифического представления слилась мысль о вредоносном влиянии жары, производящей засуху, истребляющей жатву
и влекущей за собою неурожай и моры. Губительное действие зноя
приписывалось гневу раздраженного божества, наказующего смерт
-
ных своими огненными стрелами – жгучими лучами. Выражение
«воспылать гневом» указывает, что чувство это уподоблялось пламе-
ни. Сами названия солнца, указывающие на понятия огня, горения,
порождали в уме мысль о его разрушительных свойствах: как в разведённом пламени видели пожирание горючих материалов всеистребляющим огнём (слова «гореть» и «жрать» филологически тожде
-
ственны), так нередко и солнце в народных преданиях представляется
готовым пожрать тех сказочных странников, которые приходят
к нему с вопросами. Вот почему возникли клятвы, призывающие на
голову виновного или супротивника карающую силу солнца... Поэтическое заклятие, обращённое Ярославною к солнцу, дышит этою
древнею верою в карающее могущество дневного светила: «Светлое
и тресветлое Солнце! Всем тепло и красно еси. Чему, господине, простре горячюю свою лучю на ладе вои? В поле безводне жаждею имь
лучи (луки) съпряже, тугою им ту ли затче?..»
Ночные светила: месяц и звезды, как обитатели небесного свода и
представители священной для язычника светоносной стихии, были
почитаемы в особенных
божественных образах... Наравне с солнцем
в заговорах находим частые обращения и к звёздам, и к месяцу: «Месяц ты красный! звёзды вы ясные! солнышко ты привольное!»; «Месяц ты месяц! сними мою зубную скорбь» и прочее. Обоготворение
светил и ожидание от них даров плодородия, ниспосылаемого небом,
влекли простодушных пахарей и
пастухов древнейшей эпохи к усиленным наблюдениям за ними. По справедливому замечанию Якоба
Гримма (Якоб Гримм (1785–1863) – знаменитый немецкий филолог,
автор «Истории немецкого языка», «Немецких саг», «Немецкой
грамматики»; брат его, Вильгельм Гримм (1786–1859), известен
своими трудами о средневековой немецкой поэзии. В 1812 году братья совместно издали обширное собрание сказок, с тех пор перевё
-
денных во всем мире), изменения или фазы месяца уже в глубочайшей древности должны были обратить на себя особенное внимание,
53
и так как по ним гораздо легче, сподручнее было считать время, чем
по солнцу, то естественно, что первоначальный год был лунный, состоящий из тринадцати месяцев; недели и месяцы определялись лунными фазами; самое слово это убедительно доказывает, что луна
служила издревле для измерения времени, была (по выражению
М. Мюллера (Мюллер
Макс (1823–1900) – филолог-востоковед, ре-
дактор первого в Европе издания «Ригведы», автор многих работ по
мифологии)) золотой стрелкою на тёмном циферблате неба. Русские
поселяне узнают время ночи по течению звёзд, преимущественно по
Большой Медведице, и создали себе много разных замечаний о погоде и урожаях по сиянию звёзд и месяца...
Солнце
и Месяц были представляемы в родственной связи – или как
сестра и брат, или как супруги... По литовскому преданию, Солнце –
«божья дочка» – представляется женою Месяца; звёзды – их дети. Когда
неверный супруг начал ухаживать за румяной Денницею (Аушрине –
утренница, планета Венера), богиня Солнце (по другой вариации это
сделал сам громоносец Перкун)
выхватила меч и рассекла лик Месяца
пополам... Предание в высшей степени поэтическое! Художественная
фантазия передала в нём поразившие её естественные явления природы:
когда восходит поутру солнце – месяц исчезает в его ярком свете; а когда удаляется оно вечером – месяц выступает на небо, и перед самым
утренним рассветом он действительно один блуждает
по небу с прекрасною денницею. Бледно-матовый свет месяца постоянно возбуждает
в поэтах грустные ощущения, и потому с именем луны неразлучен эпитет печальный («печальная луна»). Форма полумесяца невольно наводила фантазию на думу о рассечённом его лике; в наших областных наречиях умаляющийся после полнолуния месяц называется «перекрой»
(от кроить – резать). Беспрестанные изменения, замечаемые в объёме
месяца, породили мысль об его изменчивом характере, о непостоянстве
и неверности в любви этого обоготворенного светила, так как и нарушение супружеских обетов выражается словом «измена». В ярко-багряном
диске восходящего солнца видели пламенеющий гневом лик небесной
царицы; чистота солнечного блеска возбуждала
представление о девственной чистоте богини, выступающей на небо в пурпуровой одежде
зари и в сияющем венце лучей как богато убранная невеста. В славянских преданиях мы находим черты, вполне соответствующие литовскому сказанию. Олицетворяя солнце в женском образе, русское поверье
54
говорит, что в декабре месяце, при повороте на лето, око наряжается в
праздничный сарафан и кокошник и едет в тёплые страны, а на Иванов
день (24 июня) Солнце выезжает из своего чертога навстречу к своему
супругу Месяцу, пляшет и рассыпает по небу огненные лучи: этот день
полного развития творческих сил летней природы
представляется как
бы днем брачного союза между Солнцем и Месяцем...
По народному поверью, Солнце и Месяц с первых морозных дней
(с началом зимы, убивающей земное плодородие и, так сказать, расторгающей брачный союз Солнца) расходятся в разные стороны и с
той поры не встречаются друг с другом до самой весны
; Солнце не
знает, где живёт и что делает Месяц, а он ничего не ведает про Солнце. Весною же они встречаются и долго рассказывают друг другу о
своем житье-бытье, где были, что видели и что делали. При этой
встрече случается, что у них доходит до ссоры, которая всегда оканчивается землетрясением; наши поселяне называют Месяц гордым,
задорным и обвиняют его, как зачинщика ссоры. Встречи между
Солнцем и Месяцем бывают поэтому и добрые, и худые; первые обозначаются ясными, светлыми днями, а последние – туманными
и пасмурными. <…>
Литература
Основная
1. Афанасьев А. Н. Древо жизни: Избранные статьи / А. Н. Афанасьев ;
подготовка текста и коммент. Ю. М. Медведева, вступ. ст. Б. П. Кирдана. –
Москва : Современник, 1982. – 464 с. – URL: http://litena.ru/books/item/f00/
s00/z0000011/ (дата обращения: 21.01.2022).
2. Буслаев Ф. И. О литературе: Исследования; статьи / Ф. И. Буслаев ;
сост., вступ. ст., примеч. Э. Афанасьева. – Москва : Художественная литература, 1990. – 512 с. – URL: https://imwerden.de/pdf/buslaev_o_literature_
1990__ocr.pdf (дата обращения
3. Потебня А. А. Эстетика и поэтика / А. А. Потебня. – Москва : Искусство, 1976. – 614 с. Серия: История эстетики в памятниках и документах. –
URL: https://imwerden.de/pdf/potebnya_estetika_i_poetika_1976__ocr.pdf (дата
обращения: 18.01.2022).
: 21.01.2022).
Дополнительная
4. Мифы народов мира. Энциклопедия. В 2-х томах (2-е издание) / гл. ред.
С. А. Токарев. – Москва : Советская энциклопедия, 1987–1988.
55
5. Фрэзер Дж. Золотая ветвь: Исследование магии и религии / Дж. Фрэзер ;
пер. с англ. М.К. Рыклина. – Москва : ТЕРРА-Книжный клуб, 2001. – 528 с.
См. также: Том 1. – URL: http://yanko.lib.ru/books/sacra/fraser-1volums-l.pdf
6. Тайлор Э. Б. Первобытная культура / Э. Б. Тайлор. – Москва : Изд-во
политической культуры, 1989. – 573 с. – URL: http://religion.historic.ru/books/
item/f00/s00/z0000015/index.shtml (дата обращения: 21.01.2022).
7. Леви-Строс К. Первобытное мышление / К. Леви-
ст. и прим. А. Б. Островского. – Москва : Республика, 1994. – 384 с. – URL:
https://psycho-analysis.by/wp-content/uploads/2018/11/pervobitnoe_mishlenie.pdf?
189db0&189db0 (дата обращения: 21.01.2022).
8. Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки / В. Я. Пропп. – Ленинград : Изд-во Ленингр. ун-та, 1986. – URL: https://imwerden.de/pdf/
propp_istoricheskie_korni_volshebnoj_skazki_1986__ocr.pdf (дата обращения:
21.01.2022).
9. Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. 3-е изд., репринтное / Е. М. Меле-
тинский. – Москва : Восточная литература РАН, 2000. – 407
http://biblio.imli.ru/images/abook/folklor/Meletinskij_E.M._Poetika_mifa._2000.pdf
(дата обращения: 21.01.2022).
Строс ; пер., вступ.
с. – URL:
Практическое занятие 3. ФОРМАЛИЗМ
1. Рождение формального метода в дискуссиях серебряного века.
2. Критики и теоретики 1910–1920-х гг. (В. Шкловский, Б. Эйхен-
баум, Б. Томашевский, Р. Якобсон) о сюжете как системе приёмов его
обработки. Полемика с культурно-исторической и психологической
школами.
3. Вклад формалистов в описательную поэтику: понятие «автоматизация приёма» и «остранение», изучение типов композиции
ление интенсивных и экстенсивных жанров, явление интенсификации
прозы (от романа к новелле).
4. Понятие «литературный ряд», имманентный подход к структуре
художественного целого, отключение его от контекста культуры, деперсонализация литературы. Признаки механистического подхода;
привнесение в литературоведение методологии естественных наук
(«овеществление», по терминологии М.М. Бахтина).
. Разде-
56
Вопросы и задания
1. Какое определение дают А.А. Потебня и В. Шкловский искусству и поэзии?
2. Каковы свойства образов и кому они принадлежат?
3. Какие виды образов выделяет В. Шкловский? Чем они отличаются друг от друга?
4. По мнению В. Шкловского, искусство призвано вывести челове-
ка из автоматизма восприятия
явлений окружающего мира. Какие при-
ёмы используются для этого? В чём заключается их (приёмов) суть?
В.Б. Шкловский. Искусство как приём
8
«Искусство – это мышление образами». Эту фразу можно услышать и от гимназиста, она же является исходной точкой для учёногофилолога, начинающего создавать в области теории литературы какоенибудь построение. Эта мысль вросла в сознание многих; одним из
создателей её необходимо считать Потебню: «Без образа нет искусства, в частности, поэзии
прежде всего и главным образом известный способ мышления и познания»
10
, – говорит он в другом месте.
»9, говорит он. «Поэзия, как и проза, есть
Поэзия есть особый способ мышления, а именно способ мышления
образами; этот способ даёт известную экономию умственных сил,
«ощущенье относительной легкости процесса», и рефлексом этой экономии является эстетическое чувство. Так понял и так резюмировал,
по всей вероятности верно, академик Овсянико-Куликовский
11
, кото-
рый, несомненно, внимательно читал книги своего учителя. Потебня и
его многочисленная школа считают поэзию особым видом мышления –
мышления при помощи образов, а задачу образов видят в том, что при
помощи их сводятся в группы разнородные предметы и действия и
объясняется неизвестное через известное. Или, говоря словами Потеб-
8
Шкловский В.Б. Искусство как приём // Шкловский В.Б. О теории прозы. –
М.: Советский писатель, 1983. – С. 9–25. – URL: https://imwerden.de/pdf/
shklovsky_o_teorii_prozy_1983__ocr.pdf (дата обращения: 22.02.2022).
9
Потебня А.А. Из записок по теории словесности. – Харьков, 1905. –
С. 83.
10
Там же. – С. 97.
11
Овсянико-Куликовский Д. Язык и искусство. – СПб., 1895. – С. 35.
57
ни, «Отношение образа к объясняемому: a) образ есть постоянное сказуемое к переменчивым подлежащим – постоянное средство аттракции
изменчивых апперципируемых... б) образ есть нечто гораздо более
простое и ясное, чем объясняемое»
12
, т. е. «так как цель образности
есть приближение значения образа к нашему пониманию, и так как без
этого образность лишена смысла, то образ должен быть нам более известен, чем объясняемое им»
13
.
Интересно применить этот закон к сравнению Тютчева зарниц
с глухонемыми демонами, или к гоголевскому сравнению неба с ризами Господа.
«Без образа нет искусства». «Искусство – мышление образами».
Во имя этих определений делались чудовищные натяжки; музыку, архитектуру, лирику тоже стремились понять как мышление образами.
После четверть-векового усилия академику Овсянико
-Куликовскому,
наконец, пришлось выделить лирику, архитектуру и музыку в особый
вид безóбразного искусства – определить их как искусства лирические,
обращающиеся непосредственно к эмоциям
14
. И так оказалось, что су-
ществует громадная область искусства, которое не есть способ мышления; одно из искусств, входящих в эту область, лирика (в тесном
смысле этого слова), тем не менее вполне подобна «образному» искусству: так же обращается со словами и, что всего важнее, – искусство
образное переходит в искусство
безобразное совершенно незаметно,
и восприятия их нами подобны.
Но определение: «искусство – мышление образами», а значит (пропускаю промежуточные звенья всем известных уравнений), искусство
есть создатель символов прежде всего, – это определение устояло, и
оно пережило крушение теории, на которой было основано. Прежде
всего, оно живо в течении символизма. Особенно у теоретиков его
.
Итак, многие всё ещё думают, что мышление образами, «пути и тени», «борозды и межи», есть главная черта поэзии. Поэтому эти люди
должны были бы ожидать, что история этого, по их словам, «образного» искусства будет состоять из истории изменения образа. Но оказы-
12
Потебня А.А. Из записок по теории словесности. – Харьков, 1905. –
С. 314.
13
Там же. – С. 291.
14
Овсянико-Куликовский Д. Язык и искусство. – СПб., 1895. – С. 70.
58
вается, что образы почти неподвижны; от столетия к столетию, из края
в край, от поэта к поэту текут они не изменяясь. Образы – «ничьи»,
«божии». Чем больше уясняете вы эпоху, тем больше убеждаетесь в
том, что образы, которые вы считали созданными данным поэтом, употребляются им взятыми от других и почти
неизменёнными. Вся работа
поэтических школ сводится к накоплению и выявлению новых приёмов расположения и обработки словесных материалов и, в частности,
гораздо больше к расположению образов, чем к созданию их. Образы
даны, и в поэзии гораздо больше воспоминания образов, чем мышления ими.
Образное мышление не есть, во всяком случае, то
, что объединяет
все виды искусства, или даже только все виды словесного искусства,
образы не есть то, изменение чего составляет сущность движения поэзии.
* * *
Мы знаем, что часты случаи восприятия как чего-то поэтического,
созданного для художественного любования, таких выражений, которые были созданы без расчёта на такое восприятие; таково, например
мнение Анненского об особой поэтичности славянского языка, таково, например, и восхищение Андрея Белого приёмом русских поэтов
XVIII века помещать прилагательные после существительных. Белый
восхищается этим как чем-то художественным, или точнее – считая
это художеством – намеренным, на самом деле это общая особенность данного языка (влияние церковно-славянского). Таким образом
, вещь может быть: 1) создана как прозаическая и воспринята как
поэтическая, 2) создана как поэтическая и воспринята как прозаическая. Это указывает, что художественность, относимость к поэзии
данной вещи есть результат способа нашего восприятия; вещами художественными же, в тесном смысле, мы будем называть вещи, которые были созданы особыми приёмами, цель
которых состояла в том,
чтобы эти вещи по возможности наверняка воспринимались как художественные.
Вывод Потебни, который можно формулировать: поэзия = образности, создал всю теорию о том, что образность = символичности, способности образа становиться постоянным сказуемым при различных
подлежащих (вывод, влюбивший в себя, в силу родственности идей,
,
59
символистов – Андрея Белого, Мережковского с его «Вечными спутниками» – и лежащий в основе теории символизма). Этот вывод отчасти вытекает из того, что Потебня не различал язык поэзии от языка
прозы. Благодаря этому он не обратил внимания на то, что существует
два вида образа: образ как практическое средство мышления, средство
объединять
в группы вещи, и образ поэтический – средство усиления
впечатления. Поясняю примером. Я иду по улице и вижу, что идущий
впереди меня человек в шляпе выронил пакет. Я окликаю его:
«Эй, шляпа, пакет потерял». Это пример образа – тропа чисто прозаического. Другой пример. В строю стоят несколько человек. Взводный,
видя, что
один из них стоит плохо, не по-людски, говорит ему:
«Эй, шляпа, как стоишь?» Это образ – троп поэтический. (В одном
случае слово «шляпа» было метонимией, в другом – метафорой.
Но обращаю внимание не на это.) Образ поэтический – это один из
способов создания наибольшего впечатления. Как способ, он равен по
задаче другим
приёмам поэтического языка, равен параллелизму простому и отрицательному, равен сравнению, повторению, симметрии,
гиперболе, равен вообще тому, что принято называть фигурой, равен
всем этим способам увеличения ощущения вещи (вещами могут быть и
слова, или даже звуки самого произведения), но поэтический образ
только внешне схож с образом – басней, образом мыслей, например
(Овсянико-Куликовский «Язык и искусство»), к тому случаю, когда
девочка называет круглый шар арбузиком
15
. Поэтический образ есть
одно из средств поэтического языка. Прозаический образ есть средство
отвлечения: арбузик вместо круглого абажура, или арбузик вместо головы, есть только отвлечение от предмета одного из их качеств и ничем не отличается от голова = шару, арбуз = шару. Это – мышление, но
это не имеет ничего общего с
поэзией.
* * *
Закон экономии творческих сил также принадлежит к группе всеми признанных законов. Спенсер писал: «В основе всех правил,
определяющих выбор и употребление слов, мы находим то же главное требование: сбережение внимания... Довести ум легчайшим путём до желаемого понятия есть во многих случаях единственная и во
15
Овсянико-Куликовский Д. Язык и искусство. – СПб., 1895. – С. 16.
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]