Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Творческие задания по философии. Модуль 2. Современная философия. Учебное пособие
.pdf
71
нашего способа описания определяется активностью системы.
Равновесную систему мы можем описывать в терминах средних
значений, потому что состояние равновесия устойчиво относительно
флуктуаций, которые непрерывно возмущают эти средние значения.
Вблизи равновесия второе начало термодинамики все еще
гарантирует, что флуктуации затухают и, в конце концов, вымирают.
Так как средние значения потоков энергии или вещества, равно как и
другие граничные значения, контролируются экспериментатором, мы
можем считать равновесные системы и системы, близкие к
равновесным, контролируемыми, или управляемыми. В отличие от
них, экспериментатор не может управлять моментом столкновения
молекул, приводящего к химической реакции, или моментом
спонтанного возникновения вихря в жидкости. Системами, в которых
такие неконтролируемые флуктуации могут усиливаться и играть
решающую роль, мы не можем управлять по своему усмотрению. К
числу таких систем относятся и сильно неравновесные системы.
Таким образом, неустойчивость означает, что флуктуации могут
перестать быть просто «шумом» и превратиться в фактор,
направляющий глобальную эволюцию системы. Эта особенность
порождает некое несводимое к более элементарному отношение
между событиями и регулярным воспроизводимым поведением. Она
привносит в физику некий повествовательный элемент. Вдали от
равновесия то, что мы можем идентифицировать как «причину»
эволюции, зависит от обстоятельств. То же событие, та же флуктуация
могут быть вполне пренебрежимыми, если система устойчива, и стать
весьма существенными, если система под действием неравновесных
связей переходит в неравновесное состояние.
А что произошло бы, если бы … ? Этот вопрос, очевидным
образом, касается историков. Но теперь он относится и к физикам,
исследующим систему, которую они не могут более описывать как
контролируемую. Такой вопрос, позволяющий провести различие
между описательной и чисто дедуктивной науками, может быть
отнесен не к неполноте знания, а к внутренней специфике поведения
сильно неравновесной системы. В точках бифуркации, т.е. в
критических пороговых точках, поведение системы становится
неустойчивым и может эволюционировать к нескольким
альтернативам, соответствующим различным устойчивым модам. В
этом случае мы можем иметь дело только с вероятностями, и никакое
«приращение знания» не позволит детерминистически предсказать,
72
какую именно моду изберет система.
Простейшая точка бифуркации соответствует ситуации, когда
некогда устойчивое состояние становится неустойчивым и
симметрично возникают два других возможных устойчивых
состояния. Этот случай служит наглядной иллюстрацией
существенно вероятностного характера бифуркаций: нарушения
детерминистического поведения на макроскопическом уровне.
Существует один шанс из двух возможных найти систему за точкой
бифуркации в той или другой из её двух новых возможных мод
активности. Исход такой бифуркации столь же случаен, как бросание
игральной кости. Разумеется, мы можем нарушить симметрию между
двумя новыми устойчивыми модами. Например, при включении
гравитационного поля одна из мод активности может стать
предпочтительнее другой. В пределе это может привести к
квазидетерминистическому предсказанию эволюции системы. Но
тогда, строго говоря, никакой точки бифуркации более не существует:
точку, соответствующую бифуркации, система теперь может
проходить непрерывно. Таким образом, восстановить детерминизм
можно, не увеличивая наше знание, а существенно трансформируя
саму систему.
Теория бифуркаций ныне переживает пору расцвета, и в связи с
ней называется много имен, в особенности имя Рене Тома, чья теория
катастроф привела к первой классификации возможных типов
бифуркаций. Одним из наиболее удивительных результатов теории
катастроф стало открытие необычайного разнообразия ситуаций,
возникающих вдали от равновесия. При уходе системы от состояния
равновесия она может пройти через несколько зон неустойчивости. В
каждой из них поведение системы качественно изменяется. В
частности, система может перейти в «хаотическое» состояние, в
котором ее поведение лучше всего символизирует то новое, что
привнесла в концепции порядка и беспорядка сильно неравновесная
физика: оба состояния – и порядка, и беспорядка – когерентны, что
означает, что для обоих характерны действующие корреляции и оба
состояния непредсказуемы.
Претензии классической физики на верховенство среди других
наук были основаны на достигнутых ею успехах в описании
изменяющихся объектов в терминах неизменяющихся законов. О
других науках судили по тому, насколько близко им удавалось
подойти к такому идеалу. Это привело к тому, что некоторые науки
73
возвели «научную объективность» в норму, т.е. сделали своей высшей
целью поиск общих закономерностей, лежащих за событиями или
«субъективными» проявлениями. Другие науки избрали контрмодели,
сделав особый акцент на противоположных ценностях, будь то
интенциональность или субъективность. Современная сильно
неравновесная физика удовлетворяет минимальным требованиям,
которые мы сформулировали для становления, но она не является
источником новых норм или суждений. Перед нами скорее вызов,
требующий расширения сложившихся представлений о научной
рациональности.
Этот вызов в особенности затрагивает те науки, предметом
изучения которых являются живые существа, наделенные памятью и
обладающие способностью к обучению. В еще большей мере
сказанное относится к наукам, изучающим человека, язык которого
делает его «чувствительным» к существованию множества прошлых
и будущих и порождает разнообразие интерпретаций настоящего.
Даже для тех, кто не знает уравнений Эйнштейна, идеи Большого
Взрыва и эволюции Вселенной могут оказаться весьма важными и
привести к новому взгляду на мир. Наш духовный мир, ландшафт
нашей дифференцированной чувствительности находится в
состоянии постоянной эволюции. Как же мы можем в таком случае
априори решать, что человек «стал», как мы можем определять его
тождество, если уже тождество любой физико-химической системы
может быть определено только относительно ее активности?
Классический идеал науки – открытие умопостигаемого мира, –
мира, лежащего вне времени и, следовательно, лишенного памяти,
лишенного истории, – напоминает кошмары, рожденные фантазией
Кундерры, Хаксли или Оруэлла. В романе Оруэлла «1984» язык сам
отрезан от своего прошлого и потому лишен способности творить
будущее, низведен до роли средства, позволяющего удерживать
людей в вечно настоящем. Это кошмар, но кошмар власти, а не
научной рациональности. Ныне мы не считаем более допустимым
обосновывать подавление памяти или сковывание фантазии ссылками
на «идеализацию» как на законную цену научной рациональности. И
то, и другое мы должны принимать за то, чем они являются на самом
деле, – за искажения, разрушающие именно то, на познание чего они
претендуют.
Пригожин И., Стенгерс И. Время, хаос, квант. – М., 1994.
С. 52 – 73.
74
Вопросы
1. В чём состоит сущность ньютоновской картины мира в её
интерпретации авторами работы?
2. В чём заключается «переоткрытие времени» современной наукой?
3. Назовите основные характеристики синергетического подхода,
обоснованного в работе.
4. Каждый великий период в истории естествознания приводит к своей
модели природы. Для классической науки такой моделью были часы. Для
XIX века – периода промышленной революции – паровой двигатель», –
пишут авторы и ставят вопрос о символе современной науки. Какой
ответ дан на этот вопрос в книге И. Пригожина и И. Стенгерс? Каков
смысл символов современной естественнонаучной модели природы?
5. Какой смысл вкладывают авторы в понятие «детерминированных
процессов»?
6. Какой фактор функционирования сложных систем способствует
формированию порядка из хаоса?
Дополнительная литература
1. Аршинов В.И. Синергетика как феномен постнеклассической науки. – М.,
1999.
2. Концепция самоорганизации в исторической перспективе. – М., 1994.
75
ЭВОЛЮЦИЯ ТИПОВ НАУЧНОЙ РАЦИОНАЛЬНОСТИ
В КОНЦЕПЦИИ В.С. СТЕПИНА
Степин Вячеслав Семёнович (родился в 1934 г. ) – специалист в области
теории познания, философии и методологии науки,
философии культуры, истории науки. В 70–80-е гг.
XX в. им была разработана перспективная концепция
структуры и генезиса научных теории, имеющая
широкий круг приложений в методологии
естественных и технических наук; была открыта и
описана ранее неизученная операция построения
теории (конструктивного введения теоретических
объектов), что позволило решить проблему
формирования в составе теории парадигмальных
образцов решения задач.
В рамках этой концепции В.С. Степиным была
раскрыта структура оснований науки (научная картина мира; идеалы и нормы
исследования; философские основания), показана их взаимосвязь с теориями и
опытом, их функции в научном поиске.
Разработал идею типов научной рациональности (классический,
неклассический, постнеклассический). Каждый из этих типов характеризуется
особой системой идеалов и норм исследования, особым уровнем рефлексии над
наукой и расширяет поле освоения наукой все новых типов системных объектов
– от доминирования простых систем до изучения сложных
самоорганизующихся, исторически развивающихся систем. В последние годы
В.С. Степин исследовал функции мировоззренческих универсалий культуры, их
роль в трансляции исторического опыта, воспроизводстве образа жизни и
особенностей цивилизационного развития. В.С. Степин проанализировал
соотношение универсалий культуры и филос. категорий, выясняя механизмы
генерации в культуре новых категориальных структур, обеспечивающих
понимание различных типов системных объектов.
Философия выступает рефлексией над универсалиями культуры.
Философские категории упрощают и схематизируют мировоззренческие
универсалии, превращая их в теоретические понятия предельной степени
общности. В.С. Степин разработал концепцию типов цивилизационного
развития (традиционалистский и техногенный), выделив общую для каждого из
этих типов систему ценностей, представленную смыслами универсалий
культуры. Исследовал изменения в этих смыслах, происходящие на
современном этапе развития цивилизации. Интерпретировал их как
предпосылки для перехода к новому типу развития, призванного найти выход из
экологического, антропологического и других глобальных кризисов.
76
ГЛОБАЛЬНЫЕ НАУЧНЫЕ РЕВОЛЮЦИИ:
ОТ КЛАССИЧЕСКОЙ К ПОСТНЕКЛАССИЧЕСКОЙ
НАУКЕ
В развитии науки можно выделить такие периоды, когда
преобразовывались все компоненты её оснований. Смена научных
картин мира сопровождалась коренным изменением нормативных
структур исследования, а также философских оснований науки. Эти
периоды правомерно рассматривать как глобальные революции,
которые могут приводить к изменению типа научной рациональности.
Три крупные стадии исторического развития науки, каждую из
которых открывает глобальная научная революция, можно
охарактеризовать как три исторических типа научной
рациональности, сменявших друг друга в истории техногенной
цивилизации. Это – классическая рациональность (соответствующая
классической науке в двух её состояниях – дисциплинарном и
дисциплинарно-организованном); неклассическая рациональность
(соответствующая неклассической науке) и постнеклассическая
рациональность. Между ними как этапами развития науки
существуют своеобразные «перекрытия», причем появление каждого
нового типа рациональности не отбрасывало предшествующего, а
только ограничивало сферу его действия, определяя его
применимость только к определенным типам проблем и задач.
Каждый этап характеризуется особым состоянием научной
деятельности, направленной на постоянный рост объективноистинного знания. Если схематично представить эту деятельность как
отношения «субъект-средства-объект» (включая в понимание
субъекта ценностно-целевые структуры деятельности, знания и
навыки применения методов и средств), то описанные этапы
эволюции науки, выступающие в качестве разных типов научной
рациональности, характеризуются различной глубиной рефлексии по
отношению к самой научной деятельности.
Классический тип научной рациональности, центрируя
внимание на объекте, стремится при теоретическом объяснении и
описании элиминировать все, что относится к субъекту, средствам и
операциям его деятельности. Такая элиминация1 рассматривается как
необходимое условие получения объективно-истинного знания о
мире. Цели и ценности науки, определяющие стратегии исследования
1
Элиминация – исключение, удаление.
77
и способы фрагментации мира, на этом этапе, как и на всех
остальных, детерминированы доминирующими в культуре
мировоззренческими установками и ценностными ориентациями. Но
классическая наука не осмысливает этих детерминаций.
Неклассический тип научной рациональности учитывает связи
между знаниями об объекте и характером средств и операций
деятельности. Экспликация этих связей рассматривается в качестве
условий объективно-истинного описания и объяснения мира. Но
связи между внутринаучными и социальными ценностями и целями
по-прежнему не являются предметом научной рефлексии, хотя
имплицитно они определяют характер знаний (определяют, что
именно и каким способом мы выделяем и осмысливаем в мире).
Постнеклассический тип научной рациональности расширяет
поле рефлексии над деятельностью. Он учитывает соотнесённость
получаемых знаний об объекте не только с особенностью средств и
операций деятельности, но и с ценностно-целевыми структурами.
Причем эксплицируется связь внутринаучных целей с вненаучными,
социальными ценностями и целями.
Каждый новый тип научной рациональности характеризуется
особыми, свойственными ему основаниями науки, которые позволяют
выделить в мире и исследовать соответствующие типы системных
объектов (простые, сложные, саморазвивающиеся системы). При этом
возникновение нового типа рациональности и нового образа науки не
следует понимать упрощённо в том смысле, что каждый новый этап
приводит к полному исчезновению представлений и
методологических установок предшествующего периода. Напротив,
между ними существует преемственность. Неклассическая наука
вовсе не уничтожила классическую рациональность, а только
ограничила сферу её действия. При решении ряда задач
неклассические представления о мире и познании оказывались
избыточными, и исследователь мог ориентироваться на традиционно
классические образцы (например, при решении ряда задач небесной
механики не требовалось привлекать нормы квантоворелятивистского описания, а достаточно было ограничиться
классическими нормативами исследования). Точно так же
становление постнеклассической науки не приводит к уничтожению
всех представлений и познавательных установок неклассического и
классического исследования. Они будут использоваться в некоторых
познавательных ситуациях, но только утратят статус доминирующих
78
и определяющих облик науки.
Степин В.С. Теоретическое знание. – М., 2000. С. 610 – 636.
Вопросы
1. Какие компоненты включаются в основания науки, и что означает их
перестройка?
2. Каковы причины перестройки оснований науки?
3. Какие глобальные революции можно выделить в истории науки?
4. Как связаны между собой стадии исторического развития науки и типы
научной рациональности?
5. В чём заключаются особенности классического, неклассического и
постнеклассического типов рациональности?
7. Существует ли преемственность между типами научной
рациональности?
Дополнительная литература
1. Философия. Наука. Цивилизация. – М., 1999.
2. Касавин И.Т. Теория как образ и понятие // Вопросы философии. 2001.
№3.
3. «Круглый стол» журналов «Вопросы философии» и «Науковедение»,
посвященный обсуждению книги В.С. Степина «Теоретическое знание» //
Вопросы философии. 2001. №1.
79
И.Т. КАСАВИН
ИСТИНА: ВЕЧНАЯ ТЕМА
И СОВРЕМЕННЫЕ ВЫЗОВЫ
Касавин Илья Теодорович (родился в 1954 г.) – специалист по теории
познания, социологии знания, современной немецкой и
англо-американской философии. Касавин И.Т.
разрабатывает широкий круг проблем эпистемологии и
философии науки, в частности, проблем
рациональности, научных революций и традиций в
науке, предложил оригинальные концепции знания,
истины, творчества, социальной обусловленности
познания, анализировал понятия обыденного сознания,
языка, пространства и времени, переводил на русский
язык труды англо-американских и немецких философов.
Последние годы работает над построением
неклассической социальной эпистемологии.
Основные работы: «Теория познания в плену
анархии» (1987); «Рациональность в познании и практике» (1989, в соавторстве
с З.А. Сокулер); «Познание в мире традиций» (1990); «Миграция.
Креативность. Текст. Проблемы неклассической теории познания» (1999);
«Традиции и интерпретации. Фрагменты исторической эпистемологии» (2000);
«Анализ повседневности» (2004 (в соавторстве с С.П. Щавелевым); «Текст.
Дискурс. Контекст. Введение в социальную эпистемологию языка» (2008).
ИСТИНА: ВЕЧНАЯ ТЕМА И СОВРЕМЕННЫЕ ВЫЗОВЫ
1. К истории и типологии проблемы истины
В философии различаются две основные позиции по отношению
к истине: узкая и широкая. Узкая позиция предполагает отнесённость
понятия истины только к логически правильно построенным
предложениям естественных и искусственных языков, а именно, к
повествовательным суждениям субъектно-предикатного вида, к
которым применима бинарная истинностная оценка (истина-ложь).
Это операционалистская позиция, позволяющая однозначно
различать истинные и ложные суждения с помощью определенного
критерия истины, отличающегося от понятия истины. Так, если
логически истинным признается, к примеру, суждение,
соответствующее определенным правилам логического вывода, то
истинность правил вывода требует независимого основания, – в
данном случае она зиждется на авторитете данной логической
системы в целом. Так, постулирование А. Тарским метаязыкового
характера понятия истины позволяет свести истину к логической
80
онтологии, к отношениям между предложениями (таблицы
истинности для логики высказываний, например). Это имело
неоднозначные следствия как для корреспондентной, так и для
когерентной концепции истины. С одной стороны, утрачивала смысл
реалистическая позиция, видевшая в истине отношение между
знанием и некоторой внешней ему реальностью. Из этого было
недалеко до вывода о том, что понятие истины может быть вообще
исключено из науки в качестве «псевдопредиката». С другой же,
получало новые импульсы и аргументы понятие теоретической
истины, относящееся к семантическим связям внутри сложных
концептуальных образований и не предполагающее сопоставление ни
с какой онтологией, кроме производной от данной теоретической
системы.
Эмпирическая истинность, напротив, может устанавливаться с
помощью процедуры эмпирической проверки (верификации), однако
сама верификация на деле представляет собой также не
непосредственное сопоставление знания с внешней ему реальностью,
но сравнение «протокольного предложения» наблюдения с
предложением, являющимся логическим следствием из теории. Если
же истинность верификации должна быть независимо обоснована, то
это могло быть выполнено лишь в рамках реалистической позиции, к
примеру, с помощью представления её в качестве метода,
объединяющего теорию с практикой. Критерий истины носит, таким
образом, во всех случаях онтологический (или квазионтологический)
характер, т.е. включает предпосылку об особом характере реальности,
отнесение к которой обеспечивает совершенство знания. И только в
реалистической позиции критерий истины имеет сугубо внешний по
отношению к понятию истины характер. Известный тезис
В.И. Ленина о том, что практика выше теоретического познания,
типичен как раз для такого объединения гносеологических и
онтологических предпосылок в качестве понятия и критерия истины в
условиях приоритета последнего. Однако в рамках марксистколенинского понимания истины реализм оказался несовместим с узким
подходом в силу расплывчатости и предельной широты понятия
практики.
Узкий подход является источником как философских, так
специальных, нефилософских теорий истины, а широкий подход, как
правило, ограничен философским пониманием истины. В этом случае
теряет смысл жесткое противопоставление суждения и понятия, а
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]