Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 2
.pdf
Дело Мироновича
1
Господа судьи, господа присяжные заседатели! После той,
в высшей степени содержательной речи, которую вы только
что выслушали от представителя обвинительной власти, вы,
конечно, не можете ожидать от меня, представителя гражданского истца, такой же полноты и повторения тех же доводов и
данных. Между тем, по закону, программа прокурора и гражданского истца в сущности одна и та же; разница только в том,
что представитель государственного обвинения предъявляет
требование о наказании, а гражданский истец – об убытках.
Деятельность же на суде у того и другого идет в одном и том же
направлении, как вы могли убедиться по ходу судебного следствия. Работа наша заключается в том, чтобы сначала добывать
факты, а потом предлагать их вашему суждению, но не в сыром виде, а подвергнув их предварительному анализу. Мне
приходится идти вслед за обвинением, на ходу, так сказать,
подбирать оброненные им или оставленные без внимания
факты. Но обвинительная речь исчерпала фактический материал, и потому мне остается только представить вам его в другой группировке и в возможно сжатом виде. Я должен оговориться. Я делаю это вовсе не из боязни утомить ваше внимание,
напряженное десятидневным трудом. Я уверен, что в деле,
представляющем такой громадный общественный интерес,
как дело Мироновича, вы отнесетесь внимательно и даже с сочувствием к каждой попытке честно разобраться в громадной
массе фактов. Прокурор начал с разбора экспертизы. Я хотел
бы передать вам ход моих мыслей по делу в хронологическом
порядке событий. В последовательности фактов кроется их логическая связь. Начну с установления мотива преступления,
совершенного Мироновичем. Почему, ради чего он убил Сар-
1
Обстоятельства дела изложены перед речью С.А. Андреевского.
А.И. Урусов выступал по делу в качестве представителя гражданского истца.
361
ру Беккер? Он убил ее не с обдуманным заранее намерением, а
в запальчивости и раздражении, вследствие неудавшейся попытки воспользоваться невинностью, попытки, оставленной
вследствие ее сопротивления, но не сопровождавшейся, повидимому, никакими реальными последствиями и в которой
он на суде не обвиняется. Если бы он не убил ее, он обвинялся
бы в покушении на изнасилование, соединенное с растлением,
и она бы против него свидетельствовала на суде, и он был бы
осужден. Чтобы этого не было, он ее убил. Он убил ее в порыве
бешенства и страха, боясь быть застигнутым на месте преступления. Итак, хотя и изнасилования нет, хотя в судебно-медицинском смысле покушение на растление не может быть ничем
доказано, но, тем не менее, обстоятельства дела приводят к непоколебимому заключению, что в основе дела лежит чувственность Мироновича, а не какой-нибудь другой мотив к убийству Сарры Беккер. Такой мотив не может прежде всего не
возбудить недоумения: возможно ли, чтобы Миронович, которому за 50 лет, настолько прельстился 13-летней девочкой?
Врожденный вам оптимизм отвечает: нет, такое преступление
немыслимо. Оно противно человеческой природе! Посмотрим,
так ли это? Конечно, если нет мотива, так о чем же и говорить;
но полагаться на судебно-медицинскую экспертизу, что она
раскроет мотивы, кажется мне совершенно неосновательным;
исследование мотива преступления лежит в области явлений
более сложных, чем те, которыми занимается медицина. Итак,
установим сначала с совершенной ясностью, документально,
доказано ли по делу, что Миронович стремился к обладанию
Саррой? Я докажу вам, что он стремился к этой цели путем
систематического развращения ребенка. Вспомните сначала
показание Р. Чесновой, свидетельницы, к которой защита относится с особым доверием. Сарра, по ее словам, девочка умная и скромная, говорит ей: «Хозяин все рассказывает о своих
любовницах, он с нового года хочет отпустить отца, а меня оставить, но я тысячи рублей не возьму. Лучше мне видеть мал-
362
хомовеса (дьявола), чем его, разбойника». Странно, не правда,
ли, откуда такая ненависть? Ведь Миронович платит ей жалованье, хвалит, угощает, дарит – казалось бы нежная детская
душа, отзывчивая к ласке, должна бы страшно привязаться?
Поищем причину ненависти. Вот скорняк Лихачев, человек
простой. Он передает следующее (я прочту по моим заметкам):
однажды, когда Ильи Беккера не было дома, Миронович нежно гладил Сарру по голове. Лихачев спросил: господин Миронович, к чему это вы малолетнюю девочку так ласкаете? Может быть она пригодится, отвечал Миронович. Это были его
подлинные слова. Мне это показалось странным, прибавляет
Лихачев, и я сказал Беккеру, что Миронович ласкается к его
дочери. Заметьте, господа присяжные заседатели, что Лихачева, вовсе непривыкшего задаваться утонченным анализом,
удивляет обращение Мироновича с ребенком. Значит, в этом
обращении сказывается нечто действительно нехорошее. Но
вот является поразительное показание Натальи Бочковой,
прочитанное здесь на суде: «За неделю до убийства Сарра была
у нее, жаловалась: хозяин ей проходу не дает, пристает с худыми словами, не дает причесаться, одеться: сейчас подойдет, отнимает волосы, говоря «хочу баловаться». Миронович помадится перед зеркалом, шутит: хочу понравиться хозяину. Вы
сами здесь хозяин, отвечает Сарра, вы можете понравиться одному только шуту, а не мне. Отвечала она дерзко потому, что
была сердита на него за худые слова. Но скупой для других
Миронович делал ей подарки: золотые серьги дал, обещал за
что-то браслет. Если бы можно было одну минуту сомневаться
в этом показании, вы бы нашли ему полное подтверждение в
показании на суде под присягой свидетельницы Михайловой.
Вы помните эту бесхитростную женщину, кухарку Бочковой.
В платочке, подперев щеку рукой, она простодушно подтвердила эти нечистые подробности; я дорожу текстуальностью
этого показания, вот как оно у меня записано: «Соня обижалась на хозяина: не дает одеться, причесаться, за косу хватает,
363
и, рассказывая это, Соня плакала». «Пустые» слова – по варианту предварительного следствия «похабные» – говорил, а она
ему: зачем вы говорите их мне. Вам есть кому их говорить. Говорите тем, кто ходит по панелям. Ревновал же ее к мужчинам;
раз она попросила папироску для Лихачева: «Верно ты пощупать ему дала, а теперь за него просишь». Бедная девочка, передавая эти цинические подробности, горько плакала. Ослабить
эти показания защита думает ответом Чесновой, что ей Сарра
Беккер таких вещей не говорила, так как Сарра была девочка
стыдливая и скромная. Из этого еще не следует, чтобы Сарра
не говорила другим о тайных причинах своей ненависти к Мироновичу. Хранить в душе тайну, никому не поведать ее, вовсе
не в детском характере. А может быть, Чеснова сдержаннее
других потому, что Миронович на предварительном следствии
возбудил против нее подозрение в убийстве Сарры и доказывал, что она – та самая женщина в платке, которую Ипатов видел сидящую на лестнице с Саррой вечером 27 августа в десятом часу; последнее, впрочем, весьма вероятно. Но идем далее.
Вы слышали здесь показание свидетельницы Соболевой. И на
предварительном, и на судебном следствиях Соболева показывала об отношениях Мироновича к Сарре. Следователю она
говорила, что Сарра жаловалась ей, будто хозяин «хочет сделать из нее свою любовницу», и что она отвечала: «Хозяин шутит. Ты девочка хорошенькая, ребенок ты и слов таких говорить не должна». Здесь, на суде Соболева показала больше: о
поездке будто бы на горы на масленице, о том, как в трактире
(не в трактире ли Срамотко?) Миронович после угощения
Сарры стаканом чая с ромом приступил к таким ласкам, подробности которых свидетельница отказалась передать: «Не
кричи, дурочка, я пошутил...» Конечно, Мироновичу против
этой свидетельницы ничего не оставалось, как обвинить ее в
шантаже. Это сказать легко, но только я не понимаю, что же
это такое за шантаж: Соболева дала показание следователю,
прежде чем ходила просить жену Мироновича, чтобы ее не
364
вызывали в суд, а после известной сцены, когда на нее бросились Срамотко и компания с криками: в участок ее, протокол!
она на суд, в прошлое заседание, не явилась. В чем же могло
заключаться предполагаемое соглашение с женою Мироновича? В неявке на суд – это самое большее. Нельзя же предполагать, чтобы Соболева заявила о ложности своего показания
следователю. Но не явись она на суд, ее показание было бы
прочитано, а если бы нельзя было его прочесть, то заседание
могло быть из-за неявки отложено, но дело-то в том, что никто
и не говорит, чтобы Соболева просила у Мироновича денег.
Какой разговор у нее был с глазу на глаз с женой Мироновича
– неизвестно. Но, допуская даже худшее, что свидетельница
явилась с известною целью, разве из этого следует, что показание ее неверно? Ни мало. Оно утверждается свидетелями Бочковой, Михайловой и другими. Возьмите теперь нового свидетеля Араратова; восточный акцент свидетеля мог возбудить
неуместную на суде веселость, но показание его доказывает,
что он, как честный человек, по собственному почину вызвался показать на суде все, что ему известно. Он весьма живо передал нам, как Срамотко рассказывал в трактире, что Миронович не убить хотел Сарру, а обладать ею. Выразил он это
грубым, простолюдным выражением, зато совершенно ясно.
Срамотко, конечно, отрицает это показание, но он и сам проговорился. На предварительном следствии у него сорвалось,
что «Сарра была легкого поведения»; здесь он добавил: «глупенькая, не строгая». Но все прочие свидетели сказали нам:
она была не по летам умна, скромная, хорошая девочка. Так не
Срамотко же нам верить! Но он друг Мироновича, ежедневный посетитель кассы во время освобождения его; и мы видим, что этот лживый отзыв его о Сарре подсказан ему самим
Мироновичем. Здесь приведу вам факт, с первого взгляда не
крупный, но очень серьезного значения: одна из любовниц
Мироновича, Мария Филиппова, показала на суде, что говорили ей о Сарре: девочка не равнодушна к мужчинам, а по друго-
365
му варианту «падка до мужчин». Вы помните, что по показаниям дворников дома № 57, дворников Мироновича, Чесновой,
Анастасии Федоровой, Громцева, Круглова и вообще всех Сарра была совершенный ребенок, никогда не разговаривала с
взрослыми мужчинами на дворе: играла только с маленькими
детьми. Если же Миронович считал возможным говорить своим близким, что она не равнодушна к мужчинам, то отсюда
нужно заключить, что он успел ее развратить настолько, что
она терпела его ласки. Отец ее, Беккер, действительно однажды увидел, как незадолго до 27 августа Миронович, лежа на
трех стульях (мягкой мебели еще не было) в кладовой, целовал
Сарру в лицо. Беккеру и в голову не могло прийти, чтобы за
этими ласками скрывался другой умысел. Он побранил Сарру,
но только после ее смерти вспомнил о них и о словах Мироновича. Наконец, брату своему, которому Миронович запрещал
ходить ночевать в кассу, Сарра жаловалась, что хозяин «балуется», и не называла его иначе, как «дьявол». Но тогда никто не
обращал на это внимания.
Если теперь представляется вполне доказанным, что отношения Мироновича к Сарре проникнуты были грубо чувственным характером, то рядом с этим не следует терять из
виду и черты, метко подчеркнутые прокурором: мало того,
Сарра постоянным своим присутствием раздражала старческую похотливость Мироновича, она и в другом отношении
была для него выгодным приобретением; соединяя приятное
с полезным, Миронович своих любовниц заставлял на себя
работать: Федорова шила, Филиппова стирала белье. Сарре
предназначалась роль приказчицы. А между тем приближался срок возвращения Беккера из Сестрорецка, и Сарра собиралась уехать туда навсегда. Терять времени было нечего. 26
августа, в пятницу, была доставлена в кассу мягкая мебель.
Сначала, как показывает дворник Кириллов, мебель расставлена была по всем комнатам кассы, потом, по приказанию
Мироновича, вся снесена в маленькую полутемную комнату,
366
где через два дня найдена была убитая Сарра. Там – заметьте
это обстоятельство – Кириллов поставил три мягких стула на
диван, как ставят мебель в складе. Беккера не было дома, он
26 августа уехал; между тем 28 оказалось, что мягкие стулья
были сняты с сиденья дивана и поставлены так, что образовывали вместе с диваном одно широкое ложе. Вы видели это
на рисунке. Кресла же поставлены были так, что преграждали
выход в дверь, ведущую к ватерклозету. Таким образом устроена была какая-то западня. Никто из дворников так мебели не
расставлял. Сделать это мог только тот, кому это нужно было.
Два дня, во время которых Беккер был в Сестрорецке, представлялись удобными для того, что было задумано, и в эти два
дня, 26 и 27, на ночь дворник ночевать не приходил, и девочка
оставалась одна с имуществом на сумму до 30 тысяч рублей.
Установив существовавшие мотивы чувственного влечения к
Сарре и приготовления к тому, чтобы овладеть ею, я могу, не
останавливаясь далее на особенностях темперамента Мироновича, ответить на фразу о невероятности его чувственных
побуждений. Укажем на факты. Они говорят так громко, что
не заглушить их никакой экспертизе. Но, собственно говоря,
в этом факте влечения к субъектам очень молодым, незрелым
сказывается не особенность одного только Мироновича и в
ней нет невероятного. Не забывайте, что Сарра Беккер была
подросток, в ней, как вы видели из акта вскрытия, уже складывалась девушка. Вот почему я полагаю, что в настоящем деле,
не исходя от обобщений, а путем фактов, бесспорно установлено, что Миронович имел известные виды на Сарру.
Перехожу к событию преступления и к алиби Мироновича. Все, кто видел Сарру в этот вечер, замечают ее задумчивость, ее грустное настроение. «Ах, Лизанька, – говорит она
Р. Чесновой, – хотя я играю, но мне скучно». Тринадцатилетний
мальчик Громцев, тот самый, который показал, что Сарра была
девочка хорошая, умная, добрая, с детьми играла хорошо и никого из них не обижала, сказал нам, что часов в семь вечера,
367
когда дети играли на дворе, она сидела на лестнице задумавшись. Другой мальчик, Круглов, видел ее до девяти часов вечера. Она молча постояла, слушая его разговор с Брандтом, «она
скучная была» и в девять часов ушла в кассу. Наконец, Анастасия Федоровна с чуткостью наблюдения, которую вы, конечно, оценили, заметила, что в этот вечер в начале девятого часа
Сарра, всегда веселая и живая, была «очень скучна» и, видимо, старалась не смотреть на Мироновича. Что же значила эта
грусть – не предчувствие ли близкой мученической кончины?
Не думайте, господа присяжные заседатели, что я хочу играть
на ваших нервах, нет, мне нужно только спокойное рассуждение. Если Сарра была необычайно грустна, задумчива в вечер
27 августа, если взгляд ее стыдливо избегал останавливаться на
Мироновиче, то весьма вероятно, что он, окончив все нужные
приготовления, не считал нужным особенно стесняться и что
беззащитная девочка уже подверглась нечистым ласкам, которыми он исподволь развратил ее. Но мы уже подошли к моменту преступления, которое, несомненно, совершено между
десятым и одиннадцатым часом. Последний, кто видел Сарру в
живых, был Ипатов. Из бани он пришел домой «в конце девятого или в начале десятого – примерно», в исходе десятого видел Сарру сидящею с женщиной в шерстяном платке на голове
– не в шляпке, заметьте это; они сидели как хорошие знакомые
и ясно, что в это время, в исходе десятого, касса еще не была
заперта и в ней сидел Миронович, во-первых, потому, что по
субботам касса запиралась вообще поздно, и, во-вторых, потому, что раз касса была заперта, Сарра из нее не выходила и
в кассу никого не впускала. Эта черта осторожности, воспитанная не только на врожденных инстинктах, но и на приобретенных навыках, подтверждается решительно всеми свидетелями и даже Мироновичем; как же мог бы он иначе доверить
такое значительное имущество ребенку! Да стоит вспомнить
опять свидетельницу А. Федорову: ее, знакомую Сарры, после
одиннадцати часов Сарра не впустила в кассу, несмотря на все
368
ее просьбы. Касса заперта, сказала она через запертую дверь,
приходите завтра. Несколько минут после Ипатова прошли
Алексеев и Повозков, но уже никого на лестнице не видели, а в
начале одиннадцатого вернулся Севастьянов, и все было тихо,
как в могиле. Дело было сделано, окончено.
Где же, спрашивается, был в это время, от начала десятого
до начала одиннадцатого часа, Миронович? «Я вышел из кассы ровно в девять часов и более в нее не возвращался», – вот
что твердил подсудимый, вот основания его алиби. Мейкулло видел его выходящим на Невский в девятом часу. Портной
Гершович, приятель его Коротков, артельщик Тарасов видели его после девяти часов, когда заперт был магазин Дателя.
Миронович прошел дома два-три по Невскому, но тотчас же
вернулся и, поговорив с Гершовичем о пиджаке – подробность чрезвычайно важная, исключающая всякую возможность ошибки, – вошел во двор, а когда опять ушел – никто
не видел. Показания этих свидетелей имеют в деле решающее
значение. Они уничтожают окончательно алиби Мироновича,
опровергают его объяснение, что он не возвращался в кассу,
опровергают и показание Марии Федоровой, которую никто
не видел ни в доме Мироновича, ни в доме № 57, ни в конке,
ни в булочной. Домой к себе подсудимый вернулся в половине
одиннадцатого, по показанию свидетельницы Натальи Ивановой; одиннадцатый час выходит и по показаниям Васильева и
Кириллова; последний только что подал самовар барину и вышел за ворота, как уже заметил запирающиеся трактиры, что
бывает после, но никогда не прежде одиннадцати часов. Итак,
где же был Миронович между началом десятого часа и концом
одиннадцатого? Если он вышел ровно в девять из дома № 57,
как мог он употребить более полутора часов времени на пространство, которое по специальной экспертизе и по всем данным, установленным на суде, требует не более двадцати пяти
минут maximum? Почему он так боится этого времени – этих
полутора часов, почему скрывает, что вошел в кассу, почему
369
упорно отрицает показание Гершовича, Короткова и Тарасова?
Почему? А потому, что они знали, что именно в это время он
совершил убийство, знали, что в начале одиннадцатого часа
звонила в кассу Семенова, знали, что он отдал ей вещи – купил ее молчание и сбыл ей поличное. А мы знаем наверное, что
в половине двенадцатого Семенова уже была в Финляндской
гостинице, откуда бежала, потому что вещи, которые она передала Безаку, были добыты ценою преступления. Миронович,
господа присяжные, прослужил не даром в полиции с 1859 до
1872 год, следовательно, лет семь до введения судебной реформы, в эпоху господства формальных доказательств. Какие же
лучшие классические доказательства? Алиби, поличное, собственное сознание. И вот Миронович устраивает себе алиби:
сбывает поличное, создает сознание Семеновой. И действует
он, как старый опытный сыщик, частью по соображению, частью по инстинкту. Конечно, он делает при этом и промахи, ну
да с кем же этого не случается. Но для старого формального
суда защита его во всех отношениях подстроена превосходно.
Его система, несмотря на некоторые мелкие недостатки, и на
новом суде является в высшей степени замечательной. Здесь,
господа присяжные, я должен сделать небольшое отступление.
Дело Мироновича совпало с усилением нападок на новый суд.
Оно взволновало общество, оно вызвало неимоверную массу
толков. Кто только не издевался над судебным следователем за
утрату волос, значение которых для дела ничем не установлено. Оказалось, что кроме следователей, все превосходно знают,
как нужно было произвести следствие и как раскрыть истину.
Люди, имеющие самое смутное представление о сложности
следственного производства, сыпали упреками, наставлениями, указаниями. Конечно, во всем этом есть хорошие стороны:
отчего не дать волю критике, отчего не признать, что следствие,
вверенное сначала малоопытному молодому человеку сделало
немало промахов, которые потом было трудно исправить. Но
ведь справедливая, толковая критика должна же отметить и
370
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]