Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 2
.pdf
путь к подсудимому, оно распоясывается и бодрится. Что такое Юханцев, говорит прокурор, стоит ли его распластывать
на столе вещественных доказательств? Отчего расхитил кассу? Жена не любила; ну, а если бы любила, еще более расхитил
бы. Обращаясь потом к другой стороне, прокурор говорит: некоторая неумелость, слабость контроля, доверие. Защита же,
по мнению прокурора, имеет в виду проводить мысль о том,
почему же не красть, когда плохо лежит; а гражданский истец
превзошел прокурора и произнес возражение на защитительную речь, которой еще не слыхал. Преклоняюсь пред глубокой проницательностью прокурора и гражданского истца; но
не нужно забегать вперед. С представлением вещественных
доказательств не следует медлить до последнего дня заседания, ожидая их от свидетелей, и в речах торопиться нечего,
– все придет в свое время. Независимо от того, что сознание
есть лучшее в свете доказательство, оно имеет два драгоценные свойства: оно открывает внутренний мир подсудимого.
Произнося над ним приговор, вы идете не ощупью, а решаете
твердо без колебаний. Сознание свидетельствует о глубоком
уважении подсудимого к суду общественному и закону, а потому, произнося приговор, вы убеждены, что даете раскаявшемуся нравственную поддержку в его стремлении отрешиться
от тех низких противообщественных инстинктов, которым он
поддался, быть может, по слабости характера, по увлечению
или по другим внешним условиям. Ввиду сознания подсудимого облегчается и задача защиты. Она опирается, с одной стороны, на сознание подсудимого, как на акт уважения к суду;
с другой – она находит себе опору и в том, что в пользу обвинения было уже многое и неоднократно выражено, в пользу
же подсудимого не было еще ни слова сказано. По содержанию защита определяется содержанием речи прокурора. Защита имеет, прежде всего, определить относительную широту
общественного интереса, затронутого настоящим делом и падающего на голову подсудимого. Необходимо выяснить, в чем
131
именно общественный интерес заключается: в объекте ли преступления, то есть в назначении Общества поземельного кредита, потерпевшего, по мнению прокурора, от одного только
Юханцева, или же в обстановке преступления, в самом образе
действий подсудимого. Если бы оказалось, что общественный
интерес вовсе не лежит в назначении и целях Общества, то
предстоит его искать в обстановке преступления и объяснить:
создана она Юханцевым или существовала в силу внешних условий, от него не зависевших. Потом остается уже выяснить, в
какой степени Юханцев проникнут низкими воровскими инстинктами и вызывает к себе презрение или участие.
Когда мы слышим о злоупотреблениях в каком-нибудь
общественном учреждении, мы прежде всего поражаемся широтой общественного интереса, этими злоупотреблениями нарушенного. У нас со времени реформ уже выработаны приемы
для негодования. Если речь идет о злоупотреблениях в земстве, мы говорим о поругании широчайшего принципа самоуправления; если речь идет о суде, мы говорим о равенстве лиц,
сословий, ведомств и дел пред судом общественной совести;
когда мы говорим о каком-нибудь банкирском, хотя бы и частном, учреждении, мы толкуем о народном кредите и именно
о народном; мы тароваты на фразы сочувствия к массе. Между
тем все мы сознаем, что на ином учреждении вывеска пообветшала и изнутри оно поурезано до последних пределов; иное
же никогда народным и не было, а представлялось нам таким в
силу нашего реформенного возбуждения и славословия.
В чем же заключается общественный интерес, затронутый
злоупотреблениями Юханцева?
Назначение Общества взаимного поземельного кредита
определяется двумя параграфами его устава; Общество поземельного кредита имеет вообще в виду выдавать ссуды под
залог поземельной собственности, в частности же выдавать
усиленные ссуды тем, кто имеет в виду приобрести имения в
западных губерниях. Круг действия Общества поземельного
132
кредита определяется двумя-тремя цифрами. Со времени основания Общества выдано в ссуду под залог имений 122 000 000
рублей, под залог 6000 имений, оцененных в 286 000 000 рублей, но чтобы ближе определить круг действий Общества, необходимо просмотреть табличку, которая укажет, в каких размерах выдавались ссуды.
По размеру ссуды определяются в отчете за 1877 год следующим образом: ссуд более 100 000 руб. выдано 121, от 50 000
до 100 000 руб. выдано 232, от 20000 до 50 000 руб. выдано 1053,
от 10 000 до 20 000 руб. выдано 1355, от 5000 до 10 000 руб.
выдано 1403, от 2000 до 5000 руб. выдано 1364, менее 2000 руб.
выдано 452.
Если вы примете в соображение, что ссуды выдавались
2
в размере
/5 оценки, что оценка производилась всегда ниже
действительной стоимости имений, то оказывается, что ссуда в
2000 руб. выдается под имение, стоящее 6000 руб. Таким образом, из приведенной выше таблицы выходит, что 11/12 из общего
числа 122 миллионов розданы под залог имений, стоящих выше
6000 руб., и только 1/12 – под имения ниже 6000 руб. Потом в
силу устава менее 1000 руб. в ссуду не выдается. Итак, кредитом
Общества не пользуются и пользоваться не могут мелкопоместные владельцы и 71/2 миллионов крестьянского населения; из
числа же крупных землевладельцев кредитом пользуются наиболее крупные, так как из общей ссуды, 122 миллиона, более
половины роздано под имения, стоящие свыше 20 000 руб. Отсюда вы можете вывести заключение, насколько верно указание прокурора на государственное значение Общества взаимного поземельного кредита. Примите в соображение крупные
банки поземельного кредита там, где они сделали свое дело.
В Германии, несмотря на усилие правительства парализовать
монополию дворянских, так называемых рыцарских, банков,
в результате вышло, что, когда правительству удалось открыть
в 1850 году мелкие крестьянские банки, значительная часть
крестьянских земель была уже скуплена крупными землевла-
133
дельцами. Не надо быть глубоким экономистом, чтобы сообразить результаты такого положения вещей, в силу которого
крупные землевладельцы пользуются поощрениями и пособиями от государства, а народ никаким кредитом от государства не пользуется. Соперничество, очевидно, невозможное;
результатом его может быть только обезземеление крестьян и
порождение сельского пролетариата, который уже и проявляется у нас в переходе крестьян из хлебопашества в состояние
батраков и бобылей. Прокурор полагает найти потерпевших
среди крестьян от злоупотреблений Юханцева и связывает с
затруднительным положением Общества поземельного кредита размеры вывоза хлеба за границу. Если бы мы сообщили эти
соображения прокурора крестьянам в той или другой местности, то относительно вывоза за границу, быть может, они отозвались бы, что сами нуждаются в хлебе; что же касается ссуды
в 100 000 руб., выданной помещику, они, быть может, сказали
бы, что их барин живет в Париже, немцем-управляющим они
недовольны, землю помещичью арендуют и арендную плату в
срок платят. По моему мнению, значение Общества поземельного кредита определяется весьма просто: оно призывает на
пир богачей; народу же от этого пира не остается ни крохи. С
приведенными мной соображениями, не раз уже высказанными в печати, может не согласиться разве только тот, кто черпает государствоведение из того устаревшего общественного
архива, над которым начертаны слова Людовика XIV: «государство – это я». Но обращаться к этому архиву за государствоведением было бы все равно, как если бы мы с запросами в
области религии обратились к мифологии греков. Языческие
боги ушли, а там, где не ушли, уходят, и сожалеть об этом несовременно. Я не настаиваю, чтобы прокурор придерживался
современных требований и условий государствоведения, но я
боюсь, что в определении государственного значения Общества поземельного кредита он стал в неловкое положение того
философа, которому после того, как он определил, что такое
134
человек, пустили в аудиторию ощипанного петуха, сказав: «вот
твой человек». Так и я скажу прокурору: вот вам государственное значение Общества взаимного поземельного кредита. Все
приведенные мною соображения не оправдывают Юханцева,
но защита не может допустить, чтобы на голову подсудимого взвалили нарушение каких-то небывалых государственных
интересов (в публике раздается: «Браво! Браво!»).
1
Председатель
. Я приглашаю публику не нарушать поряд-
ка заседания. Предупреждаю, что если еще повторится выражение одобрения или порицания происходящему на суде, то
я воспользуюсь всею широтой предоставленной мне власти:
и не только прикажу удалить публику из зала заседания, но
сделаю распоряжение об арестовании тех, которые будут замечены в нарушении порядка. Суд – не театр, и если публика не
умеет вести себя с уважением к отправлению правосудия, то
она и понесет на себе последствия своего поведения.
Присяжный поверенный Жуковский. Очевидно, что общественный интерес дела заключается не в целях учреждения,
потерпевшего от злоупотреблений, а в той обстановке, в которой могла возникнуть такая громадная растрата. С обстановкой банка вы уже достаточно ознакомились. Рыцарский банк
почетным образом и обставлен. Из отчета за 1877 год видно,
что на жетоны членов правления израсходовано 35 000 руб., не
говоря о жалованье управляющего Обществом Герстфельда.
Жетон – это средство, привлекающее к общественной деятельности просвещенных, опытных и авторитетных людей. Жетон
не имеет ведомства; он созывает представителей из самых разнообразных учреждений: думы, суда, сената, кредитных обществ и даже морского ведомства. Надо удивляться, как мы
везде поспеваем. Наша неутомимая деятельность на пользу общества может быть уподоблена разве трудолюбию пчел, с той,
конечно, разницей, что пчелы собирают мед повсюду, несут
его в общественный улей, а у нас в конце концов так и выходит,
1
А.Ф. Кони.
135
что общественный улей разоряется. Как это происходит, мы
сами понять не можем. Если бы мы, однако же, поближе присмотрелись к нашей общественной деятельности, то убедились бы, что мы подпираем общественное дело не посильным
трудом, а красивым подбодряющим словом. Ни в ревизии, ни
в контроле, ни в правилах счетоводства и хранения сумм, ни
в строгом распределении занятий и обязанностей по делопроизводству, ни в точной и верной отчетности мы не нуждаемся.
Мы не только не нуждаемся в хранении денежных сумм, мы в
самой кассе не нуждаемся. Если касса пустеет, мы всегда сумеем выйти из затруднения и привлечь деньги. Дело не в деньгах,
а в настроении на биржах. Разверните отчет правления за 1876
год; правление Общества взаимного поземельного кредита
жалуется, что вынуждено было временно прекратить выдачу
ссуд в ожидании более благоприятных условий, открывающих
возможность приступить к выпуску новой серии закладных
листов. «С наступлением весны, – сказано в отчете, – вместе
с усилившеюся тревогой в политических делах, ясно обнаружилось, что на скорый оборот к лучшему финансовых дел на
европейских биржах надеяться нельзя. Тем не менее усилия
правления достигли того, что, несмотря на полное отсутствие
всяких финансовых сделок, несмотря на то, что под влиянием
опасения грозных политических событий, деньги, так сказать,
повсюду спрятались, выдачи ссуд правлением в течение трех
месяцев не были прекращаемы». Потом выдача ссуд была приостановлена, но опять-таки, благодаря усилиям правления, в
1877 году сделан был выпуск новой серии закладных листов.
«Правление Общества, – говорится в отчете, – весьма понятно
старалось следить за направлением бирж, чтобы не упустить
благоприятного момента для выпуска хоть бы еще одной новой серии листов в течение прошлого отчетного года. И действительно, среди полного застоя дел, продолжавшегося уже
более года, в январе 1877 года неожиданно обнаружилось в
европейской публике более доверчивое настроение; на биржах
136
замечено было возвышение бумаг и расположение к возобновлению дел. Подписка была объявлена по 102 руб. за лист и дала
весьма удовлетворительные результаты». Когда же чутье, указывающее, где деньги спрятались, не помогает, остается еще
надежда на субсидию.
До какой степени в ревизии, контроле и хранении сумм
правление не нуждается, вы можете заключить из того, что
Юханцев, судя по свидетельским показаниям, обвиняется как
кассир, контролер, бухгалтер, управляющий и ревизор. Как кассир, он безотчетно распоряжается кассой. Контролер мог проверять нумерации по бумагам в кассе тогда только, когда Юханцев был настолько любезен, что разрешал их просматривать.
Юханцев заведовал чековой операцией, чеки подписывались
управляющим по указанию Юханцева и исчезали, не оставляя
никакого следа в книгах. Бухгалтеру он диктует книгу текущих
счетов; ревизорам дает подписывать сальдо, какое находит более удобным, и заставляет их считать пустые пакеты вместо
денежных. На судебном следствии несколько раз возбуждался
вопрос об инструкции. Когда я просмотрел дело, я обратился в
суд с просьбой потребовать к делу инструкцию ввиду того, что
Юханцев обвиняется как кассир правительственного учреждения. В день заседания появился на суде проект инструкции,
еще не утвержденный правлением, тем не менее, управляющий
Герстфельд старался поддерживать прокурора в том предположении, что проект этот заменял инструкцию, был объявлен
и исполнялся всеми служащими. Когда же обнаружилось, что
проект этот не был известен контролеру Мерцу, то управляющий Герстфельд объявил, что Мерц, как маленький чиновник в
банке, мог и не знать инструкцию. Потом член правления Познанский показал, что инструкций было целый ворох, недоставало только собрать их и напечатать на веленевой бумаге, хотя
замечу, что прокурору было бы приятно иметь их и на простой
серой бумаге, лишь бы они существовали в действительности. Но вслед за Познанским член правления Сальков объяс-
137
нил, что никакой инструкции он не видел; то же подтвердил
и свидетель Пейкер, который был в течение пяти лет председателем Общества. Таким образом, оказалось, что порядка в
банке никакого установлено не было. Порядок основан был на
устном предании, а так как преданию свойственно искажаться,
то ответы служащих на вопросы о порядках в банке сводились
к отзыву: я не здешний. Проект инструкции оказался обязательным только для управляющего Обществом, Герстфельда,
и то за исключением того параграфа, которым возложена на
него ответственность за сохранность кассы, так как в кладовую он, по-видимому, никогда не спускался и не знал, как и где
хранились деньги. Я возбуждал вопрос об инструкции ввиду
того, что к Юханцеву применяются те специальные уголовные
законы, которыми определяется ответственность кассиров и
казначеев правительственных учреждений. У кассира в правительственном учреждении всякий шаг рассчитан и на отчете
перед контролем. Никакими операциями он не заведует; приходует и расходует кассу не иначе, как по ордеру. Входить в
кладовую без контролера и управляющего он не имеет права.
Денежная выемка из кладовой вписывается в кладовую книгу;
контролер и управляющий ведут ежедневные ведомости приходу и расходу. Инструкцией определено, какие должны быть
приложены к дверям кладовой печати и у кого должны храниться ключи. Какой порядок хранения сумм существовал в
Обществе взаимного поземельного кредита? Не говоря уже о
том, что инструкции относительно опечатывания и распечатывания пакетов не существовало, судебное следствие убеждает нас, что самое опечатывание пакетов введено было ввиду
неудобства пересчитывания при каждой ревизии процентной
бумаги по листам. Особого помещения для кладовой не было;
в кладовой же хранились оплаченные купоны и ордера предыдущих годов. Хотя к дверям кладовой были три ключа, которые
могли бы быть распределены между контролером, управляющим и кассиром, но все эти ключи были вверены одному кас-
138
сиру. Входит или не входит кассир в кладовую и если входит, то
зачем, до этого ни управляющему, ни правлению не было дела.
Гражданский истец пытался что-то выяснить относительно
устройства и назначения электрических звонков, но аппарат
этот во всяком случае не заменял собой контроля и не давал
знать правлению о количестве бумаг, похищенных кассиром.
Как хранятся деньги – в шкапу, ящике или просто на столе
– это тоже никого в правлении не интересовало. Хотя правлению и было известно, что в кладовую вхож и конторщик, и
кассир, оно, по-видимому, из экономии не заводило шкапа. Установившийся порядок хранения денег в опечатанных пакетах
едва ли вы где-нибудь встретите. Законы хотя и говорят о запечатанных пакетах, но только относительно вкладов посторонних ведомств и частных лиц. В таких случаях, весьма понятно,
требуется, чтобы вклад был особо опечатан печатью того ведомства или лица, которым он принадлежит. В инструкциях
для казначейств и государственного банка ревизующим строго вменяется в обязанность просчитывать кредитные билеты и
ценные бумаги по листам; члены правления Общества взаимного поземельного кредита свели эту утомительную операцию
к просчету пакетов. Свидетель Познанский находил такой порядок идеальным: и действительно идеальность эта доходила
до того, что гражданский истец предъявит вам в конце концов
такой протокол ревизии, в котором все правление целиком, а в
том числе и свидетель Познанский, удостоверяет, что ценные
бумаги проверены и, за исключением похищенных кассиром,
состоят налицо. По инструкциям для казначейств и отделений государственного банка денежные суммы хранятся в сундуках, конечно, запертых и опечатанных; но самые деньги не
опечатываются в особые пакеты. Кредитные билеты хранятся
в бандерольных пачках, ценные бумаги – в тетрадях, монеты
– в открытых мешках. При существовавшем в Обществе поземельного кредита порядке надо же было определить, кто имел
право вскрывать пакеты. Если бы Юханцев при каждой выем-
139
ке бумаг приглашал членов правления в кладовую, то эта почетная должность сводилась бы к обязанностям сортировщика в почтовых отделениях, так как пакетов было более двухсот.
Очевидно, что не могло быть и речи о воспрещении кассиру
вскрывать пакеты по мере надобности. Прокурор постоянно обращался к членам правления с вопросом, имел ли право Юханцев взломать печать и похитить из пакета бумаги. Но
вопрос этот было бы правильнее так поставить: имел ли право
Юханцев похитить бумаги из запечатанного пакета. Дело не
в похищении, а в том, может ли быть поставлен Юханцеву в
особое обвинение взлом печатей. Члены правления показали,
что никто и не отрицал права кассира на распечатывание пакетов. Если правительственному кассиру может быть вменен
уголовный закон относительно взлома печатей, то правительственный кассир предупрежден инструкцией относительно
неприкосновенности печатей. Раз такой инструкции не было,
взлом печатей не может быть вменяем в особое преступление,
так как правительствующий сенат в кассационных решениях
давно уже разъяснил, что ответственность за растрату не может быть увеличиваема, хотя бы растраченные предметы или
вещи были заперты и запечатаны. Прокурор объясняет, что
не во взломе печатей дело, а в том обстоятельстве, что Юханцев, похитив деньги из пакета, запечатал его своею печатью.
Но ведь в статье закона говорится только о взломе печатей, и
пока закон не переделан, соображения прокурора едва ли применимы. Если принять при этом в соображение, что пакеты
оставались распечатанными от одной ревизии до другой, что
в кладовую были все вхожи, то нельзя отрицать права кассира
запечатывать такие пакеты временно своею печатью. Я нахожу, что, если отсутствие инструкции, которая определила бы
значение печатей, определялось исключительно удобством для
ревизоров, было бы несправедливо применять к Юханцеву
специальный закон, возводящий взлом печатей в особое преступление.
140
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]