Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 2
.pdf
Майделя, показание весьма важное, о том, что по свойству тех
признаков, которые он нашел на рубашке, он не может никак
предположить, чтобы выстрел был сделан в упор. Это обстоятельство важно не только потому, что подтверждает показание подсудимой, но и потому, что опровергает показание Розенберга. Вы знаете из показания Майделя, что выстрел был
произведен не в упор, а на расстоянии не менее 2–4 футов, и
расстояние это вполне согласно с теми сведениями о комнате,
которые мы имеем. Вся комната шириною в 3 шага, следовательно, если взять в соображение протянутую руку Рыбаковской, то не могло быть менее 2-х шагов. Упомянув об эксперте
Майделе, я должен еще коснуться одного обстоятельства, о котором, хотя оно находится в определении палаты, я считал бы
лишним говорить, если бы обвинительная власть так настойчиво не указывала на него как при судебном следствии, так и
в обвинительной речи, то есть тогда, когда это обстоятельство
потеряло последнюю степень вероятности. Вы слышали рассказ о бычачьей крови, которую будто бы пила Рыбаковская,
вы слышали, что обвинительная власть видит в этом рассказе
новое орудие против Рыбаковской, дающее возможность еще
более не доверять всем ее показаниям, но вы, господа присяжные, слышали вместе с тем показание эксперта Майделя, который, мне кажется, окончательно уничтожил весь этот, сам по
себе нелепый, невероятный рассказ. Д-р Майдель показывает,
что между кровью, извергнутою кровохарканием, и кровью,
извергнутою рвотой из желудка, есть такая разница, которую
нельзя не заметить при внимательном рассмотрении, а без
сомнения следует предположить, что д-р Свентицкий, пользовавший Рыбаковскую, внимательно рассматривал эту кровь.
Кроме того, эксперт Майдель показывает совершенно, вопреки мнению д-ра Свентицкого, а именно, что принятие животной крови не влечет за собой непременного извержения и что
кровь эта может точно так же остаться в желудке, как и всякая
другая пища. Таким образом, мне кажется, что обстоятельство
101
это должно быть совершенно исключено из тех соображений,
которыми обвинительная власть старается очернить личность
Рыбаковской.
По всем этим обстоятельствам я прошу у вас, присяжные
заседатели, не снисходительного приговора, а полного оправдания в том преступлении, в котором ее обвиняют, и признания ее виновной только в том, в чем она сама признает себя
виновной, то есть в неосторожном обращении с пистолетом,
несчастным последствием которого была смерть Лейхфельда.
* * *
Суд признал Рыбаковскую виновной в умышленном
убийстве и приговорил ее к каторжным работам сроком на
10 лет.
102
В.И. ЖУКОВСКИЙ
Жуковский Владимир Иванович (1836–1899 гг.) – окончил
юридический факультет Петербургского университета в звании кандидата в 1861 году. В 1862 году поступил на должность
судебного следователя в Оренбургской губернии. В последующем работал на различных судебных должностях. В 1870 году
назначается товарищем прокурора Петербургского окружного суда. Успешно выступал в качестве обвинителя. Своей речью по нашумевшему в свое время уголовному делу о поджоге
мельницы купцом Овсянниковым Жуковский зарекомендовал
себя как талантливый оратор.
Современники Жуковского считали его одним из талантливейших обвинителей. Именно в роли обвинителя наиболее
полно проявился его дар как судебного оратора. Н.П. Карабчевский писал о Жуковском в день его смерти: «Худощавый,
небольшого роста, с слабым, несколько хриповатым голосом,
с острыми линиями профиля, наводившими на мысль о профиле «Мефистофеля» в статуе Антокольского, этот с виду тщедушный и слабый человек проявлял необычайную мощь, как
только ему удавалось попасть в свою сферу – сферу судебного
обвинителя, язвящего людские грехи и пороки. Еще будучи товарищем прокурора, он составил себе имя первоклассного судебного оратора. Процесс Овсянникова, которого он обвинял
в поджоге, упрочил за ним эту славу навсегда»1.
Однако В.И. Жуковский вынужден был оставить поприще
обвинителя. Л.Д. Ляховецкий, учитывая возможности выступления в печати в условиях царской цензуры, с осторожностью
1
Право. Еженедельная юридическая газета. 1899 г. № 7. С. 351.
103
писал по поводу ухода Жуковского из прокуратуры: «Отставка
Жуковского произошла при тех же условиях, при которых оставил службу по министерству юстиции С.А. Андреевский»
1.
Андреевский же, как известно, оставил службу в прокуратуре
в связи с отказом от предложения принять на себя функции
обвинителя по делу Веры Засулич.
С 1878 года В.И. Жуковский в адвокатуре. Он принимает участие в рассмотрении многих известных уголовных дел в
качестве защитника. Однако ближе всего ему были функции
представителя гражданского истца. «Перейдя в адвокатуру, –
писал Н.П. Карабчевский, – он специализировался на роли
гражданского истца в уголовном процессе, т. е. по-прежнему
продолжал обвинять. Бывали, однако, процессы, в которых
он был незаменим и в качестве защитника. В делах больших и
сложных, где усилия прокуратуры надо было ослабить тонким
анализом самой конструкции обвинения «хватившего через
край», – он наряду с другими защитниками, выполнявшими
иные функции, бывал великолепен и совершенно незаменим.
В подобных случаях он обыкновенно предупреждал своих
товарищей: «Ну, вы там защищайте ваших, а я уж буду обвинять... прокурора». И действительно, его обвинения по адресу,
прокуроров бывали подчас не менее чувствительны и опасны,
2
чем по адресу подсудимых»
.
Однако и как защитник В.И. Жуковский ярко проявил свои способности и особенности своего таланта. В
качестве защитника он выступал почти по всем сенсационным в то время групповым делам, в рассмотрении которых принимали участие наиболее видные профессиональные адвокаты. Все же, несмотря на отсутствие опыта
профессионального защитника, он всегда шел в ногу с последними.
1
Л.Д. Ляховецкий. Характеристика известных русских судебных
ораторов. СПб, 1897. С. 111.
2
Право. Еженедельная юридическая газета, 1899 г., № 7. С. 352.
104
Главное в ораторском даровании Жуковского – остроумие и находчивость, которые имели почву в глубоком изучении дела и основательной предварительной подготовке к
нему. «В.И. Жуковский, – пишет Л.Д. Ляховецкий, – по всей
справедливости считался самым остроумным человеком в ад-
1
вокатской корпорации»
. «Сарказмы сыпятся у Жуковского
непринужденно в речи, произносимой тихо и с виду добродушно. Подобно греческому литографу Гипериду, он не видит
той раны, которую причиняет острием своего меча противнику, не слышит стона, исторгнутого из груди несчастного.
В.И. Жуковский умеет улавливать комические черты в поступках людских, в нравах, в характерах, комбинировать их в комические картины и передавать их в неподражаемой игривости
речи, усиливая ее впечатление соответственными жестами и
движениями. «Жала» Жуковского боятся все противники. Бороться с ним доводами трудно. Он легко разрушает сильную
аргументацию удачной шуткой, меткой остротой»2.
Как судебный оратор, Жуковский исключительно внимателен к своим выступлениям. Он их тщательно предварительно продумывал и готовил. Предварительная большая подготовка к процессу давала ему уверенность в своей позиции, так
как детальным знанием дела, в сочетании с находчивостью и
остроумием, он мог противостоять любому противнику.
Защитительные речи Жуковского не лишены, однако,
недостатков. Он больше надеялся на успех своей полемики с
прокурором и свои ораторские дарования; как юрист же он
нередко мало уделял внимания необходимости тщательного и
всестороннего анализа обстоятельств дела.
Упреки в его адрес по этому вопросу делали ему и его современники3.
1
Л.Д. Ляховецкий. Характеристика известных русских судебных
ораторов. СПб., 1897. С. 111.
2
Там же. С. 112.
3
Там же.
105
Однако особенности его красноречия вполне заслуженно
принесли ему славу не только на поприще обвинителя, но и
гражданского истца и уголовного защитника. В воспоминаниях о Жуковском его современники часто отмечали, что его
записанные речи далеко не воспроизводят речей, произнесенных им в суде. Его судебные речи характерны не только умением владеть словом, они составляли неразрывное единство
с мимикой, жестикуляцией и иными внешними дополнениями его красноречия, без которых стенограммы его выступлений в суде кажутся нередко либо беспомощными, либо
чрезмерно усложненными. Л.Д. Ляховецкий писал об этой
особенности ораторского творчества Жуковского: «Он произносил свои речи, словно сидит с вами в веселом обществе
за чайным столом, спокойно, без всякой торжественности и
приподнятости тона, разговорным языком, в котором жесты
самой по себе комической фигурки удачно дополняют и иллюстрируют недосказанное. Центр объяснения с аудиторией
оратора, где следует, переносится искусно в движение и жест,
а отрывочные слова становятся как бы вспомогательным
1
орудием»
.
Таковы особенности ораторского искусства В.И. Жуковского. Было бы, однако, неполным закончить на этом его характеристику, не указав на то, что ему были свойственны, как
человеку, исключительная сердечность, теплота и внимание к
людям, редкостная гуманность, уживавшаяся с жестокостью к
порокам и недобродетельности. «... Когда обсуждались вопросы чести, когда речь шла о попранной правде, – писал о нем
П.Г. Миронов, также известный адвокат, – лицо Владимира
Ивановича пылало негодованием, а голос звучал гневом.» Он
не умел мириться со злом, не знал уступок в вопросах чести.
Но сколько сердечности, сколько душевной мягкости проявлял
он, когда речь шла о людских слабостях или ошибках, сколько
1
Л.Д. Ляховецкий. Характеристика известных русских судебных
ораторов. СПб., 1897. С. 112.
106
было желания принести пользу, когда обсуждались вопросы
корпоративной жизни...»
1
.
В настоящем Сборнике помещены две речи В.И. Жуковского: в защиту Гулак-Артемовской Л.М. по ее же делу и в защиту Юханцева по обвинению его в растрате сумм Общества взаимного поземельного кредита. Обе эти речи относятся к числу
лучших его защитительных речей и весьма наглядно иллюстрируют особенности его как известного судебного оратора.
1
Право. Еженедельная юридическая газета. 1899 г. № 7. С. 353.
107
Дело Гулак-Артемовской
Гулак-Артемовская Людмила Михайловна и Богданов Н.Г.
были преданы суду по обвинению в подлоге векселей на сумму
в 58 тысяч рублей. По обвинительному акту суть дела заключалась в следующем.
1 декабря 1877 г. в С.-Петербурге скончался Н.А. Пастухов. 31 декабря к судебному следователю явился брат Н.А. Пастухова, Дмитрий, и заявил, что в этот день к нему заходил присяжный поверенный Кейкуатов, который объяснил, что у него
имеются три векселя, данные ему для взыскания Гулак-Артемовской. Вексели в свое время были выданы якобы покойным
Н.А. Пастуховым. При осмотре предъявленных ко взысканию
векселей Дмитрий признал их подложными, но указать на
лицо, совершившее подлог, не смог.
При расследовании дела было установлено, что все три
векселя исполнены от имени Н.А. Пастухова на имя ГулакАртемовской. Однако проведенная по делу экспертиза признала, что подписи на всех векселях, выполненные от имени
Н.А. Пастухова, не имеют никакого сходства с его подлинной
подписью. Следственными властями было также установлено, что Н.А. Пастухов за несколько лет перед смертью близко сошелся с Гулак-Артемовской, часто наносил ей визиты,
вследствие чего его товарищи неоднократно намекали ему на
предстоящее бракосочетание. Однако незадолго перед смертью Н.А. Пастухов порвал всякие отношения с Гулак-Артемовской. Как выяснилось (из записной книжки Пастухова и
показаниями свидетелей), Н.А. Пастухов проиграл в карты (в
дурачки) Гулак-Артемовской во время визитов к ней значительную сумму денег, которые затем полностью ей отдал. Это
обстоятельство, то есть нечестность Гулак-Артемовской и ее
чрезвычайная жажда к наживе, видимо, и сказались на отношении к ней Н.А. Пастухова, – говорится в обвинительном
акте.
108
С целью отыскания каких-либо улик, свидетельствующих
о причастности Гулак-Артемовской к подлогу векселей, у нее
на квартире был произведен тщательный обыск. В результате обыска в письменном столе Гулак-Артемовской было обнаружено несколько векселей от имени Н. Богданова на имя
Митропольской и письмо Богданова к Гулак-Артемовской.
Сличением почерка Богданова с почерком, которым были исполнены векселя от имени Н.А. Пастухова, было установлено
их сходство. Привлеченный по делу Н. Богданов объяснил, что
векселя от имени Н.А. Пастухова на имя Гулак-Артемовской
действительно исполнены им, но по просьбе самого Н.А. Пастухова. Почему Н.А. Пастухов просил его написать векселя, а
не сделал этого сам, Н. Богданов объяснить не смог.
Допрошенные по делу многочисленные свидетели дали
различные показания. Одни из них (большинство) положительно характеризовали Н.А. Пастухова и указывали на то,
что вследствие своей исключительной недоверчивости он не
мог поручать кому бы то ни было выполнять вместо себя текст
векселей. Другие свидетели хорошо отзывались о Гулак-Артемовской и не допускали мыслей о возможности совершения
ею преступного подлога.
В связи с тем, что самого факта подлога и совершения его
Богдановым и Гулак-Артемовской никто подтвердить не мог, в
деле отсутствовали прямые доказательства. Богданов и ГулакАртемовская были признаны виновными в подлоге на основании совокупности ряда косвенных улик. Дело рассматривалось в С.-Петербургском окружном суде 20–23 октября 1878 г.
с участием присяжных заседателей. Обвиняемых защищали:
Гулак-Артемовскую – Жуковский В.И., Богданова – Богаевский. Представляющая большой интерес речь В.И. Жуковского
по данному делу и воспроизводится полностью.
* * *
Господа судьи, господа присяжные заседатели! Прежде
всего я должен предъявить соображения, по которым я нахо-
109
жу, что не было никаких оснований предавать суду Гулак-Артемовскую, так как векселей ко взысканию в суд она не предъявляла, а потерпевшие братья Пастуховы, заявляя о подлоге,
прямого обвинения к ней не предъявляли. Было время, когда
юристы признавали подлог и обман за преступления чрезвычайной важности. Одно из европейских законодательств восходило в уголовном преследовании этого рода преступлений
до смертной казни. Преступление определялось как противонравственное деяние. Строгость преследования за подлог и
обман обусловливалась принципом, в силу которого государство имело право на истину, – право, обязывающее всякого
гражданина, – а потому подлог и обман представлялись особенно гнусными и противообщественными преступлениями.
Не говоря уже о том, что принцип этот не совсем удобен для
современной формы государства, так как истина в политических сферах понимается весьма условно, а обязывать на истину
перед судом значило бы допускать ее и во всех сферах общественной жизни, не говоря уж об этом, надо принять в соображение, что если бы мы неуклонно и слепо следовали принципам высокой морали в системе уголовно-карательной, то
дошли бы до геркулесовых столпов, до преследования простой, бескорыстной лжи. Юристы, очевидно, должны были
спуститься с высоты недосягаемой морали на почву более разумную, практическую, отрешиться от того сухого воззрения,
в силу которого человек представляется чем-то вроде ходячего
нравственного долга по отношению к государству, и принять
иную точку зрения для оценки преступления. Общественное
его значение определяется ныне с точки зрения вреда, причиняемого частному лицу или обществу, – вреда осязательного,
реального, а не воображаемого. Преследование преступлений
подлога и обмана вытекает из того, что преступления этого
рода обусловливаются насилием над распознавательной способностью. Чем действительнее средства насилия, то есть обмана, возбуждающего в потерпевшем заблуждение, чем вернее
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]