Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 2
.pdf
записку, Дмитриева, заботясь о судьбе детей, просила Карицкого отдать ей 8 тысяч, которые он положил в банк. Карицкий изъявил согласие возвратить ей хоть сейчас 4 тысячи, а
остальные после, но сперва просил записку. Недоверие ли
вкралось в душу Дмитриевой или вспомнила она о том, как
обманул ее Карицкий, втянув в дело о краже, но она отказала и
оставила записку у себя. Вероятно, цена показалась Карицкому
слишком высока, а может быть, деньги ему в это время были
нужны, но вскоре эту записку Дмитриева из рук выпустила, а
денег своих все-таки не получила: смотритель Морозов, правдивость которого, так же как и Стабникова, вероятно, вскоре
будет предметом особого дела, вызвался вести переговоры с
Карицким о возвращении денег и получил записку от Дмитриевой. С этого момента странствования записки облечены
покровом тайны – лишь кое-где, сквозь прорехи, замечается
ее движение. Записка адресована к неизвестному: «скажите
Кассель» – кто же это достоин передать ей такую важную тайну, кто должен сжечь записку? Неизвестно. Из дела не видно
ни одного человека, который пользовался бы таким доверием
Дмитриевой, чтобы служить посредником между нею и Кассель. В то время, когда писана записка, между Дмитриевой и
Кассель не было никаких близких отношений. За постоянное
пьянство более чем за год до ареста Дмитриева отказала Кассель от должности. Кассель показала на суде, что записка эта
была принесена к ней на дом неизвестным человеком в ее отсутствие 28 января 1869 г. Между тем странно, что никто из
жильцов никогда не слыхал ни о записке, ни о том, чтобы ктонибудь принес ее, ни о спорах по этому поводу между мужем
и женой Кассель. О записке никем ни слова не говорится на
всем предварительном следствии, и показание Кассель от 12
мая 1869 г. не носит на себе ни малейшего следа этой записки, точно ее в то время и не существовало. Наконец, мы узнаем об ее загадочной судьбе из показания свидетеля Стабникова.
321
Есть ли кто в Рязани, кто бы не знал почтенного старожила Стабникова? Нет, все его давно и хорошо знают. Не знает его один Карицкий. По словам Стабникова, записку он получил в мае 1869 года, когда Кассель перешла жить к нему на
квартиру; с того времени записка хранилась у него, а на время
своих многочисленных поездок он отдавал ее своей жене. Дел
у Стабникова очень много: у него не один дом, как заметила
со справедливой гордостью Стабникова, у него много домов
и в Рязани, и в Вильно, и в Варшаве. Разъезжая по этим домам, Стабникову решительно некогда было довести до сведения власти о записке, имеющей, по его собственному мнению,
такое важное значение в деле. Он также не успел почему-то
своевременно сообщить об интересных фактах, открытых ему
Кассель. Замечательно также и то, что свидетель Стабников,
будучи вызван Сапожниковым, показывает о записке, предъявленной защитой Кассель, и показанием своим вызывает теплую поддержку Карицкого; такая трогательная солидарность
между подсудимыми не могла, однако, избавить свидетеля от
некоторых, правда, незначительных неточностей. Так, по его
словам, записка хранилась у его жены, но жена на суде показала, что она и не слыхала о записке до августа месяца, когда
получила ее в первый раз от мужа, и что муж вовсе не был знаком с Кассель до мая, тогда как, по его словам, она уже в марте
увидела его впервые, рассказала ему всю подноготную. Нечего
делать, приходится повторить слова самого Стабникова: недоверие! опять недоверие. Стабников объяснил, что число 20
января, поставленное на конверте, заставило его заключить о
важности записки, так как ему было известно, что Кассель давала показание 19 января. Но и тут проницательность свидетеля оказалось неудачной. Цифры на конверте как вы заметили,
грубо подправлены чернилами. Наконец, недурно устроена
следующая западня: муж Кассель, незадолго перед делом, находясь под влиянием винных паров, отправился к Дмитриевой и предлагал ей купить за 5 руб. записку, которая, как вы
322
слышали, и не могла быть у него, так как все время хранилась
у Стабникова. Если бы Дмитриева поддалась этой новой ловушке, тот же самый Кассель был бы против нее свидетелем.
Но Вера Павловна просто велела прогнать его, и хитрость не
удалась. Конечно, как справедливо заметил прокурор, если бы
записка имела значение, то она так не поступила бы. На суде
Кассель, несмотря на свое ненормальное состояние, сохранил,
однако, настолько присутствие духа, что отвергал свой визит
Дмитриевой; но показания свидетельниц Акулины Григорьевой и Гурковской подтвердили самый факт с совершенной ясностью. Итак, вся иезуитская махинация с запиской, начиная
от мнимого сожжения ее Морозовым до появления ея на суде,
после показания Стабниковых, Кассель и объяснений Дмитриевой, рухнула в наших глазах.
Покончив с обзором фактов от самого начала дела до последнего эпизода и указав на внутренний смысл противоречий
между показаниями Дмитриевой и Карицкого, я должен рассмотреть обвинение Дмитриевой в вытравлении плода. Я не
хочу возобновлять еще раз слишком памятные подробности
ужасной пытки, которую выдержала несчастная; не хочу вновь
описывать эту отвратительную борьбу с природой; все это
слишком болезненно врезывается в память, чтобы когда-либо
изгладиться. Вы помните, в каком положении была Дмитриева, боясь лишиться доброго имени и убить своим стыдом
стариков-родителей, она согласилась подвергнуть себя всем
мучениям, при мысли о которых мороз проходит по коже. Карицкий, отвергая свою связь, усиливался путем различных инсинуаций бросить тень то на того, то на другого из свидетелей.
Ходили даже слухи, будто он выставил свидетелей, готовых
показать о близких отношениях их с Дмитриевой. Говорили
даже – но я отказываюсь тому верить – будто эти лица принадлежат к военному званию. Я никогда не позволю себе думать,
чтобы человек, имеющий честь носить мундир русского офицера, мог являться на суд для того только, чтобы уверять, что
323
он воспользовался ласками женщины. Я убежден, что нигде и
никогда общество русских офицеров не потерпит поступка,
который во всяком случае недостоин порядочного человека.
Всякий согласится, что армия без чувства была бы только сборищем вооруженных людей, опасных для общественного спокойствия. Конечно, ничего подобного этим слухам не было на
суде; что же касается грязных инсинуаций Карицкого и намеков или мнений, полученных из третьих рук, то все это комки
грязи, пролетевшие мимо и оставившие следы на руках бросившего их. Карицкому все это нужно было для доказательства того, что он не был в связи с Дмитриевой. Если бы рассказ
Дмитриевой не дышал правдой, находя подтверждение во всех
обстоятельствах дела, достаточно было бы вспомнить письмо
Дмитриевой, случайно попавшее в руки врачу Каменеву и начинавшееся словами: «Милый Николай, ты... «, или хотя свидетельство Царьковой. Да разве все дело не наполнено подробностями, совокупность которых не оставляет ни малейшего
сомнения в факте связи, известной, впрочем, всем и каждому
в Рязани?
Что касается прокола околоплодного пузыря, то я обращу
ваше внимание на следующие обстоятельства, подтверждающие рассказ Дмитриевой. В сентябре 1867 года, когда беременность Дмитриевой становилась уже очевидной, Карицкий
увидал, что приближается минута решительной операции, и
вот его жена, как видно из показания на суде его же свидетеля – Модестова, подтвержденного Карицким, уезжает в Одессу, где и остается. Таким образом, опустелый, обширный дом,
занимаемый Карицким, представляется местом, удобным для
произведения выкидыша, гораздо удобнее маленькой квартиры Дмитриевой. А этот страшный бред, когда женщина мечется, стонет, кричит: «Николай Никитич! Сними саблю, ты весь
в крови. Ох, больно – прорвали пузырь.» Дрожь пробирает от
этих слов. Прислушайтесь к ним, к этому воплю, ведь в них
звучит правда, ведь нужно быть глухим, чтобы не слышать ее.
324
И что же возражает на это Карицкий? Что женщина не называет своего любовника, и это с язвительной улыбкой. Руки опускаются при таком возражении.
Я разобрал содержание главных противоречий в показаниях Дмитриевой и Карицкого в их историческом порядке. Я
старался осветить внутренний смысл этих противоречий. Не
знаю, насколько удалось мне сообщить вам мое убеждение, но
мне кажется, что эти противоречия ярко освещают характеры
действующих лиц, а узнав характер человека, мы получаем понятие о его действиях и говорим, что такое-то действие в его
характере. Конечно, Карицкий рассчитывает на недостаточность прямых улик, но время формальных доказательств прошло. Систематическая ложь подсудимого также улика, которая
иной раз гораздо убедительнее, чем свидетель с его присягой,
произнесенной одними устами. «Характер человека есть факт,
– сказал вчера наш сотоварищ по защите, достойный русский
адвокат и ученый, – самый важный факт, который обнаруживается на суде». Эти слова указывают на то значение, которое
придается судом личной явке подсудимого перед присяжными. Как бы ни скрытен был человек, он себя выдаст, и в течение восьми дней подсудимые ознакомили нас с собой.
Моя задача кончена. Я отвергаю виновность Дмитриевой
в укрывательстве краденого и в наименовании себя чужим
именем; я отдаю на суд вашей совести вопрос о ее виновности
в выкидыше. Всякое преступление искупляется теми страданиями, которые оно влечет за собой. Вера Павловна выстрадала так много, воля ее была так подавлена, сознание так глубоко
и искренно, что я не знаю, что осталось карать человеческому
правосудию? Каких страданий она еще не испытала? Господа
присяжные! Щадите слабых, склоняющих перед вами свою усталую голову; но когда пред вами становится человек, который, пользуясь своим положением, поддержкою, дерзает думать, что он может легко обмануть общественное правосудие,
вы, представители суда общественного, заявите, что ваш суд –
325
действительная сила – сила разумения и совести, – и согните
ему голову под железное ярмо закона.
Речь Ф.Н. Плевако в защиту Каструбо-Карицкого
Вчера вы слушали две речи, речь обвинителя и защитника Дмитриевой. По свойству своему последняя речь была
также обвинительною против Карицкого. Когда они кончили
свое слово и за поздним часом моя очередь была отложена до
другого дня, признаюсь, не без страха проводил я вас в вашу
совещательную комнату, не без боязни за подсудимого, вверившего мне свою защиту, оставил я вас под впечатлением обвинительных доводов, которые так щедро сыпались на голову
Карицкого. Но за мной очередь, мне дали, слово... И я с надеждой на свои силы приступаю к своей обязанности. Я верю, что
вы не позволите укорениться в своей мысли убеждению, что
после слышанного вами вчера нет надобности в дальнейшем
разъяснении дела и нет возможности иными доводами, указанием иных обстоятельств, забытых или обойденных моими
противниками, поколебать цену их слов, подорвать кажущуюся основательность их соображений.
Обвинитель и защитник Дмитриевой, каждый по-своему, потрудились над обвинением Карицкого. Если прокурор
подробно излагал в ряду с прочим улики против Карицкого,
то защитник Дмитриевой исключительно собирал данные
против него. При этом защитник Дмитриевой не мог не внести страстности в свои доводы. Прокурор имел в виду одну
цель: разъяснить дело – виноват или невиноват Карицкий и во
имя обвинения, по свойству своей обязанности, односторонне
группировал факты и выводы. Защитник Дмитриевой обвинял Карицкого и этим путем оправдывал Дмитриеву. У подсудимой, которую он защищал, с вопросом о виновности Карицкого связывался вопрос жизни и смерти: перенося петлю на
его голову, она этим снимала ее с себя. Тут нельзя ожидать бес-
326
пристрастной логики. Где борьба, там и страстность. А страстность затуманивает зрение. Между тем защитник Дмитриевой
всецело отстаивал объяснение своей клиентки, следовательно,
шел одной с ней дорогой, а потому и в его доводах господствовал тот же, не ведущий к истине образ мыслей. Разбор его слов
оправдает мое мнение.
Законодатель оттого и вверил обвинение прокуратуре, что
от частной деятельности не ожидал бесстрастия, необходимого для правосудия. Нет сомнения, что если бы обвинял тот, кто
потерпел от преступления, то желание путем обвинения получить денежный интерес мешало бы беспристрастию, и интересы человеческой личности отдавались бы в жертву имущественному благу. Но насколько же сильнее, насколько опаснее
для подсудимого, насколько одностороннее должно быть обвинение против него, когда его произносит другой подсудимый или его защитник, чтобы этим путем добиться оправдания! Поэтому строгая поверка, строгое внимание и отсутствие
всякого увлечения должны руководить вами при оценке того,
что вчера сказано защитником Дмитриевой в отношении к
свидетелям, показавшим что-либо благоприятное для Карицкого. Тут были пущены предположения об отсутствии в свидетелях мужества, чести, памяти, ума, тут выступили намеки на
расходы Карицкого во время допроса свидетелей; лжеприсяга
и подкуп играли не последнюю роль.
Я не буду идти этим путем. Иначе понимаю я защиту и
ее обязанность. Прочь все, что недостойно дела, которому мы
служим, и задача упростится, и в массе впечатлений и фактов,
слыханных и указанных вами, останется немного главных и
существенных вопросов.
Судебному следствию следовало проверить вопрос, виновен ли Карицкий в краже 38 тысяч, виновен ли он в том, что
прорвал околоплодный пузырь Дмитриевой, подговаривал ли
он докторов. Вот что было задачей дела. Как же ее проверило судебное следствие? Следствие вертелось главным образом
327
около того, доказана ли связь Карицкого с Дмитриевой, виделись ли они в остроге и какая была причина Дмитриевой оговаривать Карицкого. Но нельзя не заметить, что будь доказана
связь Карицкого, будь доказано, что он был у Дмитриевой в
остроге, и имей мы налицо оговор Дмитриевой Карицкого, мы
еще не приобретем несомненного обвинения. При наличности
этих фактов только начинается вопрос: достаточно ли их для
обвинения, можно ли на этом основании признать Карицкого
виновным. Между тем обвинение излагает доводы, доказывающие, что связь и свидание были, и, соединяя их с оговором
Дмитриевой, предполагает победу одержанной. Впрочем, мы
можем объяснить себе и причину, почему на этих фактах останавливаются. Ведь, кроме этих данных следствие не дает решительно ничего. Событие кражи, подговор Дюзингом Сапожникова, прокол пузыря – не имеют ни в чем подтверждения,
кроме слов Дмитриевой... Несуществующий факт не может
иметь доказательств: от этого их нет и на них не указывают.
Обвинитель – прокурор и обвинитель – защитник Дмитриевой чувствуют слабую почву под ногами, поэтому они дают
обширное место в своих речах соображениям неуместным в
судебных прениях. Вспомните, что вы слышали. Вам говорили
об особой важности дела, о высоком положении подсудимых,
о друзьях и недругах их, готовых показать за и против обвиняемых. Говорили вам о том, что это дело решает вопрос о силе
судебной реформы, решает болезненное недоумение общества,
может ли суд справиться с высокопоставленными. Обвинитель не щадил похвал положению и известности защитников,
связывал с этим возможность их влияния на общественное
мнение и рядом указывал на свою малоизвестность. Унижение
паче гордости, подумали мы. Говорили вам о слухах, ходящих
в городе, что влияние сильных коснулось даже вас. Но венцом
всего, последним словом обвинения были, конечно, знаменитые слова, сказанные вам вчера Урусовым. Вам говорилось о
том, что великая идея равенства все шире и шире распростра-
328
няется в обществе, и во имя этой идеи просили вас осудить
Карицкого, если даже нет в деле достаточных улик, если не все
доказательства ясны и полны. Со дня, когда на земле возвестили учение о равенстве и братстве, конечно, никому не удавалось сделать из него такого пристрастного, скажем прямее,
такого извращенного применения.
Конечно, мимо пройдут эти потоки соображений, эти
отвлекающие от дела фразы. Вы пришли сюда и обещали нам
судить сидящих здесь подсудимых. Вы слушали, вникали и
будете разбирать только вопрос о вине или невиновности их.
Важность, положение лиц – вопросы, которые связываются с
этим делом, – для вас чужды. Если бы от оправдания подсудимых зависел конец нового суда, вы все-таки оправдаете их,
если, по совести, найдете это нужным. Не вопрос о том, быть
или не быть суду, силен или слаб он в борьбе с подсудимыми,
занимает нас: на этот путь вас не навлекут соображения моих
противников. Каково бы ни было положение Карицкого в обществе, оно – его заслуга. Лишить его прав вы не дозволите
себе без достаточных оснований. Во имя равенства сравните
его с массой осужденных потому только, что он выработал себе
выдвинувшее его положение в обществе, во имя братства, невзирая на бездоказательность обвинения, приготовьте ему побратски позор и бесчестие – такую просьбу могло вам сказать
только ослепление.., такое толкование могло выйти от лица,
которому чуждо или не известно учение, которое он здесь так
старательно проповедовал. Вы иначе понимаете его, ваша совесть научит вас иначе применять его к житейским вопросам.
Вы, конечно, носите его в себе таким, каким оно возвещено.
Обратимся после всего сказанного к тем частям речи, которые касаются действительных вопросов дела.
Я пойду сначала за речью прокурора. Я прошу извинения
у вас, что слово мое тут будет перескакивать с одного предмета на другой без достаточной связи. Но когда преследуем
врага, мы идем его дорогой. Прокурорская речь вводит меня
329
в эту трудно удерживаемую в памяти пестроту. Когда покончу
с этой оценкой улик, я снова вернусь к более правильному изложению защиты.
Обвинитель признает, что Карицкий бросил ребенка на
мосту. Под мостом было бы безопаснее, но для этого нужно
было спуститься в овраг. А это и долго, и заметно. Но, господа,
чтобы мертвого ребенка спустить в овраг, зачем спускаться самому под мост? Достаточно кинуть с моста. А Карицкий, если
бы это было его дело, не оставил бы трупа на дороге, не дал
бы возможности сейчас же обнаружить преступление. Не ясно
ли, что неопытная, нерассудительная, трусливая рука работала
дело? И если припомнить, что Кассель призналась, что ребенка
кинула она, то вряд ли остается сомнение, что это ее дело и что
Дмитриева оговорила в этом преступлении Карицкого ложно.
Затем, по этому вопросу прокурор не имеет никаких доказательств, а следовательно, и оснований обвинять Карицкого.
Кассель и Дмитриева расходятся в часе рождения ребенка.
Прокурор верит показанию Дмитриевой, а слову Кассель не
доверяет. «Матери ли не знать часа рождения?» – говорит он.
Матери всего менее знают, отвечаю ему я. Тут, когда начнутся
родовые муки, когда мать борется сама со смертью, трудно сознавать не только время, но вообще действительность. И второе соображение обвинения не твердо, не опытно.
Оговор Дмитриевой о проколе, по словам прокурора, верен, точен и правдив. Карицкий берет у Дмитриевой уроки,
как вводить зонд. Следовательно, ему это новое дело. Как кончится, – неизвестно. Однако он настолько смел и уверен, что
не делает прокола у ней в квартире, где уже делались вспрыскивания и души и где, в случае неудачи, можно тотчас слечь
в постель, а приглашает ее к себе, где ее могут встретить, где,
в случае несчастья, легко можно обнаружить преступление,
если Дмитриевой трудно будет уехать домой. Дышит нелогичностью, внутренней нецелесообразностью показание Дмитриевой, и я не могу согласиться с прокурором относительно
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]