Солнечный удар

пробно едкой иронiи над чем-то: Iегудiил Хламида, Некто, Икс, Антином Исходящий, Самокритик Словотеков... Горькiй оставил после себя невероятное количество своих портре­тов всех возрастов вплоть до старости просто поразитель­ных по количеству актерских поз и вьiраженiй, то просто­душных и задумчивых, то наглых, то каторжно-угрюмых, то с напруженными, поднятыми изо всех сил плечами и втянутой в них шеей, в неистовой позе площадного агитатора; он был совершенно неистощимый говорун с не смiтними по коли­честву и разнообразiю гримасами, то опять-таки страшно мрачными, то идiотски радостными, с закатныванiем под са­мые волосы бровей и крупных лобных складок стараго ши­рокоскулого монгола; он вообще ни минуты не мог побыть на людях без актерства, без фразерства, то нарочито без всякой меры грубаго, то романтически восторженнаго, без нелепой неумеренности восторгов («я счастлив, Пришвин, что живу с вами на одной планете!») и всякой прочей гоме­рической лжи; был ненормально глуп в своих обличитель­ных писанiях: «Это — город, это — Нью-Йорк. Издали город кажется огромной челюстью с неровными черными зубами. Он дышит в небо тучами дыма и сопит, как обжора, страдаю­щей ожиренiем. Войдя в него, чувствуешь, что попал в желу­док из камня и железа; улицы его — это скользкое, алчное горло, по которому плывут темные куски пищи, живые люди; вагоны городской железной дороги огромные черви; локо­мотивы — жирныя утки...» Он был чудовищный графоман: в огромном томе какого-то Балухатова, изданном вскоре по­сле смерти Горькаго в Москве под заглавiем: «Литературная работа Горькаго», сказано;