Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Солнечный удар
.pdf
смотрит на нас, как на детей. Наши повести, разсказы, романы для него детскiя игры, и поэтому он, в сущности, одними
глазами глядит и на Мопассана и на Семенова. Вот Шекспир — другое дело. Этот уже взрослый и раздражает его,
что пишет не по-толстовски...
* * *
Однажды, читая газеты, он поднял лицо и, не спеша, без
интонацiй, сказал:
— Все время так: Короленко и Чехов, Потапенко и Че-
хов, Горькiй и Чехов...
Теперь он выявлен. Но, думается, и до сих пор не понят
как следует: слишком своеобразный, сложный был он человек, душа скрытная.
Замечательная есть строка в его записной книжке:
— Как я буду лежать в могиле один, так в сущности я и
живу один.
* * *
В ту же записную книжку он занес такiя мысли:
— Как люди охотно обманываются, как любят они про-
роков, вещателей, какое это стадо!
— На одного умнаго полагается 1000 глупых, на одно
умное слово приходится 1000 глупых, и эта тысяча заглушает.
Его заглушали долго. До «Мужиков», далеко не лучшей
его вещи, большая публика охотно читала его; но для нея он
был только занятный разсказчик, автор «Винта», «Жалобной
книги»... Люди «идейные» интересовались им, в общем,
мало: признавали его талантливость, но серьезно на него не
смотрели, — помню, как некоторые из них искренно хохотали надо мной, юнцом, когда я осмелился сравнивать его с
Гаршиным, Короленко, а были и такiе, которые говорили, что
и читать-то никогда не станут человека, начавшаго писать
под именем Чехонте:
«Нельзя представить себе, — говорили они, — чтобы
Толстой или Тургенев решились заменить свое имя такой пошлой кличкой».
СОЛНЕЧНЫЙ УДА Р
91
Настоящая слава пришла к нему только с постановкой
его пьес в Художественном театре. И, должно быть, это было
для него не менее обидно, чем то, что только после «Мужиков» заговорили о нем: ведь и пьесы его далеко не лучшее
из написаннаго им, а кроме того, это ведь значило, что
вниманiе к нему привлек театр, то, что тысячу раз повторилось его имя на афишах, что запомнились: «22 несчастья»,
«глубокоуважаемый шкап», «человека забыли»... Он часто
сам говорил:
— Какiе мы драматурги! Единственный, настоящiй драматург — Найденов: прирожденный драматург, с самой что
ни на есть драматической пружиной внутри. Он должен теперь еще десять пьес написать и девять раз провалиться, а
на десятый опять такой успех иметь, что только ахнешь!
И, помолчав, вдруг заливался радостным смехом:
— Знаете, я недавно у Толстого в Гаспре был. Он еще в
постели лежал, но много говорил обо всем, и обо мне, между
прочим. Наконец я встаю, прощаюсь. Он задерживает мою
руку, говорит: «Поцелуйте меня», и, поцеловав, вдруг быстро суется к моему уху и этакой энергичной старческой
И. А. БУНИН
скороговоркой: «А все-таки пьес ваших я терпеть не могу.
Шекспир скверно писал, а вы еще хуже!»
* * *
Долго иначе не называли его, как «хмурым» писателем,
«певцом сумеречных настроенiй», «больным талантом», человеком, смотрящим на все безнадежно и равнодушно.
Теперь гнут палку в другую сторону. «Чеховская нежность,
грусть, теплота», «чеховская любовь к человеку...» Воображаю, что чувствовал бы он сам, читая про свою «нежность»!
Еще более были бы противны ему «теплота», «грусть».
Говоря о нем, даже талантливые люди порой берут неверный тон. Например, Елпатьевскiй: «Я встречал у Чехова
людей добрых и мягких, нетребовательных и неповелительных, и его влекло к таким людям... Его всегда влекли к себе
тихiя долины с их мглой, туманными мечтами и тихими слезами...» Короленко характеризует его талант такими жал-
92
кими словами, как «простота и задушевность», приписывает
ему «печаль о призраках». Одна из самых лучших статей о
нем принадлежит Шестову, который называет его безпощаднейшим талантом.
* * *
Точен и скуп на слова был он даже в обыденной жизни.
Словом он чрезвычайно дорожил, слово высокопарное,
фальшивое, книжное действовало на него резко; сам он говорил прекрасно — всегда по-своему, ясно, правильно. Писателя в его речи не чувствовалось, сравненiя, эпитеты он
употреблял редко, а если и употреблял, то чаще всего обыденные и никогда не щеголял ими, никогда не наслаждался
своим удачно сказанным словом.
К «высоким» словам чувствовал ненависть. Замечательное место есть в одних воспоминанiях о нем: «Однажды я
пожаловался Антону Павловичу: „Антон Павлович, что мне
делать? Меня рефлексiя заела!” И Антонi Павлович ответил
мне: „А вы поменьше водки пейте”».
Верно, в силу этой ненависти к «высоким» словам, к неосторожному обращенiю со словом, свойственному многим
стихотворцам, а теперешним в особенности, так редко удовлетворялся он стихами:
— Это стоит всего Уренiуса, — сказал он однажды,
вспомнив «Парус» Лермонтова.
— Какого Уренiуса? — спросил я.
— А разве нет такого поэта?
— Нет.
— Ну, Упрудiуса, — сказал он серьезно.
СОЛНЕЧНЫЙ УДА Р
* * *
— Вот умрет Толстой, все к чорту пойдет! — говорил он
не раз.
— Литература?
— И литература.
Про московских «декадентов», как тогда называли их, он
однажды сказал:
93
— Какiе они декаденты, они здоровеннейшiе мужики!
Их бы в арестантскiя роты отдать...
Про Андреева тоже не лестно:
— Прочитаю страницу Андреева — надо после того два
часа гулять на свежем воздухе.
Удовольствiе, с которым он хохотал всегда, когда ему
что-нибудь особенно нравилось.
* * *
Случалось, что собирались у него люди самых различных
рангов: со всеми он был одинаков, никому не оказывал
предпочтенiя, никого не заставлял страдать от самолюбiя,
чувствовать себя забытым, лишним. И всех неизменно держал на известном разстоянiи от себя.
Чувство собственнаго достоинства, независимости было
у него очень велико.
— Боюсь только Толстого. Ведь подумайте, ведь это он
написал, что Анна сама чувствовала, видела, как у нея блестят глаза в темноте! — Серьезно, я его боюсь, — говорит
он, смеясь и как бы радуясь этой боязни.
И. А. БУНИН
И однажды чуть не час решал, в каких штанах поехать к
Толстому. Сбросил пенсне, помолодел и, мешая, по своему
обыкновенiю, шутку с серьезным, все выходил из спальни то
в одних, то в других штанах:
— Нет, эти неприлично узки! Подумает: щелкопер!
И шел надевать другiе и опять выходил, смеясь:
— А эти шириной с Черное море! Подумает: нахал...
* * *
Однажды он, в небольшой компанiи близких людей, поехал в Алупку и завтракал там в ресторане, был весел, много
шутил. Вдруг из сидевших за соседним столом поднялся
какой-то господин с бокалом в руке:
— Господа! Я предлагаю тост за присутствующаго среди
нас Антона Павловича, гордость вашей литературы, певца
сумеречных настроенiй...
Побледнев, он встал и вышел.
94
* * *
Я подолгу живал в Ялте и почти все дни проводил у не-
го. Часто я уезжал поздно вечером, и он говорил:
— Приезжайте завтра пораньше.
Он на некоторых буквах шепелявил, голос у него был
глуховатый, и часто говорил он без оттенков, как бы бормоча: трудно было иногда понять, серьезно ли говорит он. И я
порой отказывался. Он сбрасывал пенсне, прикладывал руки к сердцу с едва уловимой улыбкой на бледных губах, раздельно повторял:
— Ну, убедительнейше вас прошу, господин маркиз Букишон! Если вам будет скучно со старым забытым писателем,
посидите с Машей, с мамашей, которая влюблена в вас, с моей
женой, венгеркой Книпшиц... Будем говорить о литературе...
Я прiезжал и случалось, что мы, сидя у него в кабинете,
молчали все утро, просматривая газеты, которых он получал
множество. Он говорил: «Давайте газеты читать и выуживать из провинцiальной хроники темы для драм и водевилей». Иногда попадалось кое-что обо мне, чаще всего чтонибудь очень неумное, и он спешил смягчить это:
— Обо мне же еще глупее писали, обо мне говорили еще
злее, а то и совсем молчали...
Случалось, что во мне находили «чеховское настроенiе».
Оживляясь, даже волнуясь, он восклицал с мягкой горячностью:
— Ах, как это глупо! Ах, как глупо! И меня допекали
«тургеневскими нотами». Мы похожи с вами, как борзая на
гончую. Вы, например, гораздо резче меня. Вы вон пишете:
«море пахнет арбузом... Это чудесно, но я бы так не сказал.
Вот про курсистку — другое дело...
— Про какую курсистку?
— А помните, мы с вами выдумывали разсказ: жара,
степь за Харьковом, идет длиннейшiй почтовый поезд...
А вы прибавили: курсистка в кожаном поясе стоит у окна
вагона третьяго класса и вытряхивает из чайника мокрый
чай. Чай летит по ветру в лицо толстаго господина, высунувшагося из другого окна...
СОЛНЕЧНЫЙ УДА Р
95
Иногда он вдруг опускал газету, сбрасывал пенснэ и
принимался тихо и сладко хохотать.
— Что такое вы прочли?
— Самарскiй купец Бабкин, — хохоча, отвечал он тонким голосом, — завещал все свое состоянiе на памятник Гегелю.
— Вы шутите?
— Ей-Богу, нет. Гегелю.
А то, опуская газету, внезапно спрашивал:
— Что вы обо мне будете писать в своих воспоминанiях ?
— Это вы будете обо мне писать. Вы переживете меня.
— Да вы мне в дети годитесь.
— Все равно. В вас народная кровь.
— А в вас дворянская. Мужики и купцы страшно быстро
вырождаются. Прочтите-ка мою повесть «Три года». А потом
вы же здоровеннейшiй мужчина, только худы очень, как хорошая борзая. Принимайте аппетитныя капли и будете жить
сто лет. Я пропишу вам нынче же, я ведь доктор. Ко мне сам
Никодим Палыч Кондаков обращался, и я его от геморроя
И. А. БУНИН
вылечил. А в воспоминанiях обо мне не пишите, что я был
«симпатичный талант и кристальной чистоты человек».
— Это про меня писали, — говорил я, — писали, будто я
симпатичное дарованiе.
Он принимался хохотать с тем мучительным удовольствiем, с которым он хохотал тогда, когда ему что-нибудь
особенно нравилось.
— Постойте, а как это про вас Короленко написал?
— Это не Короленко, а Златовратский. Про один из моих
первых разсказов. Он написал, что этот разсказ «сделал бы
честь и более крупному таланту».
Он со смехом падал головой на колени, потом надевал
пенсне и, глядя на меня зорко и весело, говорил:
— Все-таки это лучше, чем про меня писали. Нас, как в
бурсе, критики каждую субботу драли. И поделом. Я начал
писать, как последнiй сукин сын. Я ведь пролетарiй. В детстве, в нашей таганрогской лавочке, я сальными свечами
96
торговал. Ах, какой там проклятый холод был! А я все-таки с
наслажденiем заворачивал эту ледяную свечку в обрывок
хлопчатой бумаги. А нужник у нас был на пустыре, за версту
от дома. Бывало, прибежишь туда ночью, а там жулик ночует. Испугаемся друг друга ужасно!
— Только вот вам мой совет, — вдруг прибавлял он, —
перестаньте быть дилетантом, сделайтесь хоть немного мастеровым. Это очень скверно, как я должен был писать —
из-за куска хлеба, но в некоторой мере обязательно надо
быть мастеровым, а не ждать все время вдохновенья.
Потом, помолчав:
— А Короленке надо жене изменить, обязательно, чтобы
начать получше писать. А то он черезчур благороден. Помните, как вы мне разсказывали, что он до слез восхищался
однажды стихами в «Русском богатстве» какого-то Вербова
или Веткова, где описывались «волки реакцiи», обступившiе
певца, народнаго поэта, в поле, в страшную метель, и то, как
он так звучно ударил по струнам лиры, что волки в страхе
разбежались? Это вы правду разсказывали?
— Честное слово, правду.
— А кстати: вы знаете, что в Перми все извозчики похожи на Добролюбова?
— Вы не любите Добролюбова?
— Нет, люблю. Это же порядочные были люди. Не то,
что Скабичевскiй, который писал, что я умру под забором от
пьянства, так как у меня «искры Божьей нет».
— Вы знаете, — говорил я, — мне Скабичевскiй сказал
однажды, что он за всю свою жизнь не видал, как растет
рожь, и ни с одним мужиком не разговаривал.
— Ну, вот, вот, а всю жизнь про народ и про разсказы из
народнаго быта писал... Да, страшно вспомнить, что обо мне
писали! И кровь-то у меня холодная, — помните у меня разсказ «Холодная кровь»? — и изображать-то мне решительно все равно, что именно — собаку или утопленника, поезд
или первую любовь... Меня еще спасали «Хмурые люди»,
находили, что это разсказы все-таки стоющiе, потому что там
будто бы изображена реакцiя восьмидесятых годов. Да еще
СОЛНЕЧНЫЙ УДА Р
97
разсказ «Припадок» — там «честный» студент с ума сходит
при мысли о проституцiи. А я русских студентов терпеть не
могу — они же лодыри...
Раз, когда он опять как-то стал шутя приставать ко мне,
что именно напишу я о нем в своих воспоминанiях, я ответил:
— Я напишу прежде всего, как и почему я познакомился
с вами в Москве. Это было в девяносто пятом году, в декабре. Я не знал, что вы приехали в Москву. Но вот, сидим мы
однажды с одним поэтом в Большом Московском, пьем красное вино, слушаем машину, а поэт все читает свои стихи, все
больше и больше собой восторгаясь. Вышли мы очень поздно, и поэт был уже так возбужден, что и на лестнице продолжал читать. Так, читая, он стал и свое пальто на вешалке искать. Швейцар ему нежно: «Позвольте, господин, я сам найду...» Поэт на него зверем: «Молчать, не мешай!» — «Но,
позвольте, господин, это не ваше пальто...» — «Как, негодяй? Значит, я чужое пальто беру?» — «Так точно,
чужое-с». — «Молчать, негодяй, это мое пальто!» — «Да нет
же, господин, это не ваше пальто!» — «Тогда говори сiю же
И. А. БУНИН
минуту, чье» — «Антона Павловича Чехова».
«Врешь, я убью тебя за эту ложь на месте!» — «Есть на
то воля ваша, только это пальто Антона Павловича Чехова». — «Так, значит, он здесь?» — «Всегда у нас останавливаются...» И вот мы чуть не кинулись к вам знакомиться в
три часа ночи. Но, к счастью, удержались и пришли на другой день, и на первый раз не застали — видели только ваш
номер, который убирала горничная, и вашу рукопись на столе. Это было начало «Бабьяго царства».
Он подтирал со смеху очки и говорил:
— Кто этот поэт, догадываюсь. Бальмонт, конечно. А откуда вы узнали, какая именно рукопись лежала у меня на
столе? Значит, подсмотрели?
— Простите, дорогой, не удержались.
— А жалко, что вы не зашли ночью. Это очень хорошо —
закатиться куда-нибудь ночью, внезапно. Я люблю рестораны.
98
* * *
Необыкновенно радовался он однажды, когда я разсказал ему, что наш сельскiй дьякон до крупинки съел как-то на
именинах моего отца фунта два икры. Этой исторiей он начал свою повесть «В овраге».
* * *
Он любил повторять, что если человек не работает, не
живет постоянно в художественной атмосфере, то, будь он
хоть Соломон премудрый, все будет чувствовать себя пустым,
бездарным.
* * *
Иногда вынимал из стола свою записную книжку и, подняв лицо и блестя стеклами пенснэ, мотал ею в воздухе:
— Ровно сто сюжетов! Да-с, милодарь! Не вам, молодым,
чета! Работник! Хотите, парочку продам?
Иногда он разрешал себе вечернiя прогулки. Раз возвращаемся с такой прогулки уже поздно. Он очень устал,
идет через силу, — за последнiе дни много смочил платков
кровью, — молчит, прикрывает глаза. Проходим мимо балкона, за парусиной котораго свет и силуэты женщин. И вдруг
он открывает глаза и очень громко говорит:
— А слышали? Какой ужас! Бунина убили! В Аутке, у
одной татарки!
Я останавливаюсь от изумленiя, а он быстро шепчет:
— Молчите! Завтра вся Ялта будет говорить об убiйстве
Бунина
СОЛНЕЧНЫЙ УДА Р
* * *
Один писатель жаловался: «До слез стыдно, как слабо,
плохо начал я писать!»
— Ах, что вы, что вы! — воскликнул он. — Это же чудесно — плохо начать! Поймите же, что, если у начинающаго
писателя сразу выходит все честь честью, ему крышка, пиши
пропало!
99
И горячо стал доказывать, что рано и быстро созревают
только люди способные, то есть не оригинальные, таланта, в
сущности, лишенные, потому что способность равняется
уменью приспособляться и «живет она легко», а талант мучится, ища проявленiй себя.
* * *
По берегам Чернаго моря работало много турок, кавказцев. Зная то недоброжелательство, смешанное с презрением, какое есть у нас к инородцам, он не упускал случая с восхищенiем сказать, какой это трудолюбивый, честный народ.
* * *
Он мало ел, мало спал, очень любил порядок. В комнатах
его была удивительная чистота, спальня была похожа на девичью. Как ни слаб бывал он порой, ни малейшей поблажки
не давал он себе в одежде.
Руки у него были большiя, сухiя, прiятныя. Как почти все,
кто много думает, он нередко забывал то, что уже не раз го-
И. А. БУНИН
ворил.
* * *
Помню его молчанiе, покашливание, прикрыванiе глаз,
думу на лице, спокойную и печальную, почти важную. Только не «грусть», не «теплоту».
Крымский зимнiй день, серый, прохладный, сонныя густыя облака на Яйле. В чеховском доме тихо, мерный стук
будильника из комнаты Евгенiи Яковлевны. Он, без пенснэ,
сидит в кабинете за письменным столом, не спеша, аккуратно записывает что-то. Потом встает, надевает пальто, шляпу,
кожанныя мелкiя калоши, уходит куда-то, где стоит мышеловка. Возвращается, держа за кончик хвоста живую мышь,
выходит на крыльцо, медленно проходит сад вплоть до ограды, за которой татарское кладбище на каменистом бугре.
Осторожно бросает туда мышь и, внимательно оглядывая
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]