Солнечный удар

Его «Архiерей» прошел незамеченным — не то что «Вишневый сад» с большими бумажными цветами, неверо­ятно густо белевшими за театральными окнами. И, кто знает, что было бы с его славой, не будь «Винта», «Мужиков», Худо­жественнаго театра!

«Через месяц был назначен новый викарный архiерей, а о преосвященном Петре уже никто не вспоминал. А потом и совсем забыли. И только старуха, мать покойнаго, которая живет теперь в глухом уездном городiшке, когда выходила под вечер, чтобы встретить свою корову, и сходилась на вы­гоне с другими женщинами, то начинала разсказывать о де­тях, о внуках, о том, что у нея был сын архiерей, и при этом говорила робко, боясь, что ей не поверят... И ей в самом де­ле не все верили...»

Последнее письмо я получил от него из-за границы, в середине iюня 1904 года, живя в деревне. Он писал, что чувствует он себя недурно, заказал себе белый костюм,

Года полтора назад я публично читал в Париже мои ли­тературныя воспоминанiя и, оговорившись, что считаю Че­хова одним из самых замечательных русских писателей, по­зволил себе сказать, что не люблю его пьес, что они, по­моему, все очень плохи и что ему не следовало бы писать пьесы из дворянскаго быта, котораго он не знал. Это вызва­ло во многих негодование против меня, обиды. Е. Д. Куско­ва написала по поводу этих воспоминанiй два больших фе­льетона в «Новом русском слове». «В Женеве — писала она — и старики, и молодые обиделись на Бунина за Чехо­ва, за Бальмонта, за Горькаго... Этих писателей любят и сей­час, Чеховым зачитываются, хотя, казалось бы, эта старая, унылая Русь с ее нытиками ушла в прошлое...» Вот это было уже подлинное оскорбленiе Чехова — низводить его до бы­тописателя «старой, унылой Руси». Вот на Е. Д. Кускову сле­довало бы оскорбиться весьма основательно, а женевским «старикам» не мешало бы помнить, что Горкiй называл их, русских интеллигентов, со свойственной ему гадкой грубо­стью, «чуланом с тухлой провизiей». Следовало бы обидеть­ся еще и на знаменитую артистку Ермолову. Среди ея опу­бликованных писем есть, между прочим, такое письмо к ея другу, ялтинскому доктору Середину: «Вы спрашивайте, от­чего мне не нравится повесть Чехова „В овраге”? Но потому, что чеховщина есть для меня символ безпросветной тьмы, всевозможных болезней и печали». Зато Горькаго считала «милой, светлой личностью» и просила Середина: «Вы с Горьким близки, не давайте ему сбиваться с этой светлой нотки, которая так сильно звучит в его произведениях...» Читаешь и глазам своим не веришь! «В овраге» одно из са­мых прекрасных во всех отношенiях созданiй русской лите­ратуры, но для Ермоловой это «чеховщина, символ безпро-

Он это постоянно говорил, и над ним посмеивались. Но так оно и вышло.

— Товарищи, среди нас Шаляпин и Бунин! Предлагаю их

В iюне 37-го года я слушал его в последнiй раз в Париже. Он давал концерт, пел то один, то с хором Афонскаго. Ду­маю, что уже и тогда он был тяжело болен. Волновался нео­быкновенно. Он, конечно, всегда волновался, при всех сво­их выступленiях, — это дело обычное: я видел, как вся тряс­лась и крестилась перед выходом на сцену Ермолова, видел за кулисами после сыгранной роли Ленскаго и даже самого Росси, — войдя в свою уборную, они падали просто замерт­во. То же самое в некоторой мере бывало, вероятно, и с Ша­ляпиным, только прежде публика этого никогда не видала. Но на этом последнем концерте она видела, и Шаляпина спасал только его талант жестов, интонацiй. Из-за кулис он прислал мне записку, чтобы я зашел к нему. Я пошел. Он стоял бледный, в поту, держа папиросу в дрожащей руке, тотчас спросил (чего прежде, конечно, не сделал бы):

— Пой, Федя, на душе веселей будет! Песня — как пти­ца, выпусти ее, она и летит!

И все-таки судьба этого человека была действительно сказочна — от прiятельcтва с кузнецом до прiятельских обедов с великими князьями и наследными принцами дистанцiя не малая. Была его жизнь и счастлива без меры, во всех отношенiях: поистине дал ему Бог «в пределе зем­ном все земное». Дал и великую телесную крепость, пошат­нувшуюся только после целых сорока лет странствiй по все­му мiру и всяческих земных соблазнов.