Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Самодержавие и либерализм эпоха Николая I и Луи-Филиппа Орлеанского
.pdf
Что касается прозвища «король-буржуа», то Луи-Филипп получил его за вполне буржуазный стиль жизни, который он вел как до
восшествия на престол, так и после. Стремясь опереться на буржуазию, Луи-Филипп адаптировал к ней свой костюм, свое душевное состояние и нравы. Он принимал у себя представителей оппозиции;
своих детей отдал учиться в общественную школу «Коллеж
Генриха IV»; он любил гулять по Парижу, по крайней мере в первые
годы правления, один. Он рядился в буржуа с головы до ног, и у него
это так искусно получалось, что все в итоге согласились с его «буржуазностью». Голова Луи-Филиппа в форме груши, густые бакенбарды, большие глаза, хитрый взгляд – все это не имело ничего общего с королевским величеством, он выглядел как типичный парижский буржуа. Когда он не носил униформу Национальной гвардии,
был одет в голубой сюртук с золотыми пуговицами, белый жилет,
хлопчатобумажные панталоны, и никогда не выходил без своего легендарного зонтика
1
.
С первых дней пребывания на троне Луи-Филипп, стремясь укрепить свою популярность в обществе, постоянно пел «Марсельезу».
Он понимал, что это была песня протеста против ультраконсерваторов, реакционной политики Ж. Полиньяка, иезуитов. Ни один другой гимн не мог подойти для этого. В Ратуше, на улице, в ПалеРуаяле, везде он ее пел с воодушевлением, положив руку на сердце и
устремив глаза к небу. По словам секретаря австрийского посольства
во Франции графа Рудольфа Аппоньи, он «был готов поверить, что у
короля в кармане есть трехцветный носовой платок, которым при необходимости можно было воспользоваться как знаменем»2. Правда,
по мере укрепления своей власти Луи-Филипп стал испытывать все
меньше необходимости афишировать революционные чувства и
«буржуазность»; «Марсельеза» стала все реже звучать на официальных мероприятиях. Луи-Филипп как-то сказал Франсуа Гизо, что во
время исполнения гимна он только открывает рот и уже давно перестал произносить слова3.
Вот что писал Виктор Гюго о «буржуазности» Луи-Филиппа: «Он
редко бывал у обедни, не ездил на охоту и никогда не появлялся в
опере. Не питал слабости к попам, псарям и танцовщицам, что являлось одной из причин его популярности среди буржуа. У него совсем
не было двора. Он выходил на улицу с дождевым зонтиком под мыш-
1
Ibid. P. 76–77.
2
Ibid. Р. 79.
3
Ibidem.
71
кой, и этот зонтик надолго стал одним из слагаемых его славы. Он
был немного масон, немного садовник, немного лекарь»
1
.
Однако все эти внешние проявления не заслоняли от людей, знавших короля, одну из его существенных черт – скупость. Та же мадам
де Жанлис в разговоре с Гюго о короле как-то обмолвилась: «Он был
мальчиком, я из него сделала мужчину; он был неповоротливым, я
его сделала ловким; он был замкнутым, я его сделала разговорчивым
человеком; он был трусливым, я его сделала храбрым, он был скупым, и мне не удалось превратить его в щедрого человека»2.
Кроме этого недостатка, Луи-Филипп обладал качествами, отнюдь не сближавшими его с буржуа. Он был храбрым человеком, хотя войны не любил, и неоднократно проявлял мужество в сражениях,
в частности, при Вальми и Жемаппе; однажды в Вандоме он спас тонущего человека. По словам Ж. Берто, хороший игрок и хороший
солдат, он рисковал собой и своими близкими; он не только не боялся опасности, но любил испытывать судьбу3. Можно сказать, что зонт
и знаменитый парик Луи-Филиппа, как черты принадлежности к
буржуа, во многом были своеобразными рекламными приемами. По
словам Т. Зелдина, прогулки по парижским улицам без сопровождения и охраны являлись не проявлением буржуазного склада души, а
обдуманным шагом очень храброго человека, поскольку частые покушения на жизнь короля, а их было совершено восемь, делали ЛуиФилиппа своего рода рекордсменом среди монархов. Настоящие
буржуа оставались в таких случаях дома4.
Как видим, угроза покушений висела и над Николаем, особенно
со стороны поляков, и над Луи-Филиппом. Причем Николай, так же
как и Луи-Филипп, гулял по Петербургу без охраны. Как отмечала
русская публицистка начала ХХ в. А.И. Соколова, «ни о каких “охранах” в то время не было речи... Государь свободно гулял где и когда
хотел, и то, что теперь считается заботой и зачисляется за необходимую и полезную службу, явилось бы в те времена дерзким и непростительным шпионством»5. После покушения на Николая во время
коронации в Польше в 1829 г. и «вспышки» революционности в
Европе царь стал больше опасаться за свою жизнь, считая, что его
«хотят зарезать», окружал себя «верными молодцами» «отца-коман-
1
Гюго В. Отверженные. Т. 4. С. 18.
2
Bertaut J. Op. cit. P. 83.
3
Ibid. P. 89.
4
Зелдин Т. Указ. соч. С. 357–358.
5
Соколова А.И. Император Николай и васильковские дурачества // Ни-
колай I: pro et contra, антология. С. 226.
72
дира» И.Ф. Паскевича, верил в террористов, «подосланных из
Франции». Все это актуализировало во внешнеполитической доктрине Николая мифологему «всеевропейского заговора револю ционеров»
1
.
Если в первое время после Июльской революции Луи-Филиппа
на улице осаждала восторженная толпа и до своих покоев он добирался в расстегнутом жилете и измятой шляпе, то в последующие годы королю приходилось опасаться уже не восторгов подданных, а их
агрессии. За те восемнадцать лет, что Луи-Филипп находился у власти, на его жизнь неоднократно покушались республиканцы, надеясь
убийством монарха уничтожить ненавистную им монархию. 28 июля
1835 г. Джузеппе Фиески взорвал на пути королевского кортежа «адскую машину». Король чудом уцелел, но восемнадцать человек, в
том числе маршал Мортье, погибли. 25 июня 1836 г. республиканец
Луи Алибо стрелял в короля в непосредственной близости от дворца,
но промахнулся. Это же случилось с Менье, выстрелившим из пистолета в королевскую карету на набережной Тюильри 27 декабря того
же года. Подметальщик улиц Дармес, стрелявший в короля из карабина 15 октября 1840 г., тоже промахнулся. Все, кто покушался на
жизнь короля, были казнены, и только одного Менье Луи-Филипп
помиловал и выслал в Америку. Готовились и другие покушения, которые заговорщики не смогли осуществить.
Из-за покушений Луи-Филипп жил в постоянном страхе: на его
ночном столике всегда лежали два заряженных пистолета, и он никогда не гасил свет в своей спальне. Король редко покидал Тюильри,
превратившийся для него в «дворец-тюрьму». В город он выезжал
только в экипаже, обитом железом. Напуганный покушением Алибо,
Луи-Филипп не присутствовал даже на торжественном открытии
Триумфальной арки на площади Звезды 29 июля 1836 г. После покушения Фиески Луи-Филипп впервые появился на публике, перед
двумя сотнями тысячами зрителей, лишь 25 октября 1836 г., в день
воздвижения на площади Согласия Луксорского обелиска2.
Вот что писал об этом оказавшийся в Париже в 1838–1839 гг.
князь П.А. Вяземский, увидев короля на мессе в Соборе Парижской
Богоматери: «Уж только после видел мельком короля, когда он проезжал в карете и кланялся народу в окошко, и должно отдать справедливость неустрашимости его, довольно высовывал голову свою
1
Андреева Т.В. Тайные общества в России в первой трети XIX века.
С. 483.
2
Мильчина В. Париж в 1814–1848 годах: повседневная жизнь. С. 98–99.
73
из кареты. Впрочем, около кареты телохранителей бездна, и полицейских предосторожностей тьма...»
1
Между тем все эти церемониальные события были чрезвычайно
важны для Луи-Филиппа. Король, которого Николай I считал «узурпатором» трона, напротив, всячески стремился подчеркнуть преемственность своей власти; он активно поддерживал свою репутацию
защитника родины и «солдата свободы». Решительно пресекая бонапартистские заговоры, Луи-Филипп дорожил причастностью к славе
«великой империи». В 1836 г. закончили строительство Триум фальной арки Наполеона, начатое еще во времена Империи. В армии были восстановлены маршальские звания, назначены пенсии ветеранам
Наполеоновских войн. На средства своего личного королевского
бюджета он восстановил сильно запущенный со времен Революции
Версальский дворец, украсил его произведениями искусства и сделал музеем национальной доблести. В 1840 г. король согласился со
своим министром А. Тьером возвратить на родину с острова Святой
Елены прах императора. «Праздник почившего изгнанника, с торжеством возвращающегося на родину», как образно назвал церемонию
Виктор Гюго, состоялся в Париже 15 декабря 1840 г.
2
Итак, «буржуазность» Луи-Филиппа была двойственной; говоря
словами Гюго, «манеры он усвоил при Старом порядке, а привычки
при новом: то была смесь дворянина и буржуа, подходящая для
1830 года»3.
Несмотря на прозвище «король-буржуа», Луи-Филипп весьма
ревностно относился к своим монаршим прерогативам. «Корольбуржуа», он играл в монарха французского дома. Русский дипломат,
поверенный в делах России во Франции в годы Июльской монархии
Николай Дмитриевич Киселев отмечал такую деталь: если сыновья
Луи-Филиппа, обращаясь к королеве, называли ее «матерью», то никто из них не обращался к королю иначе, как «Ваше Величество».
Эта демонстрация почтительности со стороны принцев распространялась и на остальное окружение короля4.
1
Вяземский П.А. Письма П.А. Вяземского из Парижа 1838–1839 гг. //
Литературное наследство. Т. 31/32. Русская культура и Франция. Ч. 2. М.,
1937. С. 126.
2
См. об этом подробнее: Таньшина Н.П. «Наполеоновская легенда» во
Франции в годы Июльской монархии // Новая и новейшая история. 2016.
№ 5. С. 26–44.
3
Гюго В. Отверженные. С. 18.
4
АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 134. Л. 45. Донесение Н.Д. Киселева от
5 (17). 01. 1844.
74
Луи-Филипп страстно желал, чтобы его приняли, несмотря на революционное происхождение режима Июльской монархии, в королевские фамилии Европы. Как отмечал секретарь австрийского посольства в Париже граф Р. Аппоньи, Луи-Филипп стремился к тому,
чтобы «отношения дипломатического корпуса с его двором были такими же, как при Людовике XVIII или Карле Х»
1
. В этом контексте
весьма показателен эпизод путешествия Луи-Филиппа в Англию в
октябре 1844 г. Сопровождавшие его французские политики были
поражены переменой, произошедшей с ним, едва он ступил на английскую землю: Луи-Филипп стал королем с головы до ног и вел
себя как настоящий суверен2.
* * *
Что еще сближало Николая и Луи-Филиппа, так это приверженность семейным ценностям. В семейном кругу Николай I, как и во
всем остальном, предпочитал не полагаться на случай, а выстраивал
эту важнейшую сферу жизни по довольно четкому плану, согласно
которому семья монарха должна быть символом нравственной чистоты не только для членов самой этой семьи, но и для всех подданных. Монарх представал прежде всего рыцарем, защитником
Прекрасной Дамы, а императрица, в свою очередь, воплощала материнскую любовь и супружескую нежность. Образцовый государь,
Николай хотел служить примером для мужей и отцов семейств.
Императрица Александра Федоровна действительно была женщиной, достойной восхищения и поклонения. Ее красота, грациозность, ум, образованность не раз отмечались, а то и воспевались современниками. Она живо интересовалась новинками литературы,
театром, музыкой, живописью. Женщиной она была доброй, даже
сердобольной. Николай не только строго соблюдал внешний этикет
во взаимоотношениях с супругой, но и окружил Александру
Федоровну неизменной заботой и не скупился на подарки для нее.
Когда она попросила Николая построить ей коттедж в понравившемся уголке Петергофа, то в кратчайшие сроки там возник целый городок из коттеджей, шале, палаццо и теремов, названный в ее честь
Александрией.
В то же время Николай стремился и покровительствовать супруге, и властвовать над ней. Обеспокоенный ее хрупким здоровьем,
1
Apponyi R. Vingt-cinq ans à Paris (1826–1850). Journal du compte
Rodolphe Apponyi, attaché de l’ambassade d’ Autriche à Paris. T. 2. P., 1913.
P. 304.
2
Bertaut J. Op. cit. P. 88.
75
дрожал, когда она заболевала, но, не колеблясь, увлекал в круговорот
приемов и путешествий, лишь только она выздоравливала.
Во время долгой зимы весь Петербург пребывал в возбуждении.
Балы сменялись ужинами и приемами. Всегда неразлучные, Николай
и Александра выезжали почти каждый вечер. Публика видела их на
спектаклях итальянской оперы, французского театра или на спектаклях, которые дают русские труппы. Когда Николай в сопровождении жены появлялся в царской ложе, все присутствующие в едином
порыве вставали
1
.
Вместе они следили за воспитанием своих детей. Образование
старшего сына, великого князя Александра было возложено на знаменитого поэта В.А. Жуковского. В братьях и сестрах наследника
престола воспитывали уважение к Богу, родителям, родине и
традициям2.
Сферой деятельности Александры Федоровны являлась культурная жизнь двора и ближайшего окружения царской семьи. По вечерам она собирала кружок близких лиц, где читали вслух литературные новинки, любила театр и раз или два в неделю бывала в нем с
императором и старшими детьми, устраивала музыкальные вечера и
сама играла на фортепьяно.
Она родила десять детей, из которых выжили семеро: Александр,
Константин, Михаил, Николай и дочери – Мария, Ольга и
Александра. От частых родов и капризного петербургского климата
здоровье императрицы серьезно пошатнулось уже в 1838 г., а с 1841 г.
она стала жаловаться на сердце и надолго уезжала на лечение за границу. Несмотря на годы, проведенные в России, она так и осталась
маленькой прусской принцессой, привязанной к воспоминаниям о
своей родине.
После рождения в 1832 г. Михаила врачи предупредили Александру Федоровну, что следующие роды могут ее убить и что она
больше не должна выполнять супружеские обязанности. Это позволило Николаю называть себя «соломенным вдовцом»; по слухам, он
получил от жены разрешение заводить связи на стороне. Однако эти
связи никогда не выставлялись напоказ, все делалось скромно и по
возможности тихо. В своих романах Николай не был подвержен сословным предрассудкам и проявлял истинный демократизм. Среди
его пассий были и светские красавицы, и дочери министров, и фрейлины, и смолянки, и актрисы, а порой простые обывательницы.
Отдельная история – Варвара Аркадьевна Нелидова, фрейлина им-
1
Труайя А. Указ. соч. С. 130.
2
Там же. С. 131.
76
ператрицы. Варенька Нелидова происходила из благородного семейства, из которого вышла другая царская любимица Екатерина
Нелидова, фаворитка отца Николая императора Павла I.
* * *
Если семья императора Николая являлась своего рода образцовой для абсолютной монархии, то семья Луи-Филиппа олицетворяла
буржуазные ценности Июльской монархии. Приверженность короля
семейным ценностям являлась одним из аспектов его «буржуазности»; более того, Луи-Филиппа обвиняли, что интересы семьи у него
всегда были на первом месте.
Глубокая нежность короля к своей большой семье была общеизвестным фактом. Луи-Филипп, необычайно трепетно относившийся
к своим монаршим прерогативам, для своих детей хотел быть прежде
всего отцом, а не королем. «Он слишком отец, он хочет составить
конкуренцию Небесному Отцу», – писала его дочь Клементина
1
.
Его домашний круг, по словам Гюго, был восхитителен: «там добродетели сочетались с дарованиями»2. Одна из дочерей ЛуиФилиппа Мария Орлеанская прославила свой род среди художников; старший сын, наследник престола герцог Фердинанд
Орлеанский, широко известный своими либеральными взглядами,
был весьма популярен в армии и в целом в стране. Другой сын короля, Анри, герцог Омальский, стал в 1847 г. генерал-губернатором
Алжира; сын Франсуа, герцог Жуанвильский, принимал активное
участие в военных операциях на море, у берегов Марокко и Италии.
Король трепетно заботился о здоровье детей, тяжело переживал
их болезни. Трагическая смерть старшего сына герцога Фердинанда
Орлеанского, произошедшая 13 июля 1842 г., настолько его потрясла, что в момент получения страшного известия из его груди вырвался ужасный крик, «нечеловеческий», по словам одного из свидетелей3. Король очень тяжело переживал отъезд дочери Марии-Луизы в
Бельгию, когда она была выдана замуж за короля Леопольда. В день
свадьбы, во время обеда, он и вся королевская семья были просто
убиты горем. Когда настал час расставания с дочерью, Луи-Филипп,
обнимая ее, разрыдался. По словам Кювийе-Флери, король упрекал
себя за то, что принес свою дочь в жертву политике: ведь это был династический брак, очень нужный королю, отказавшемуся от канди-
1
Bertaut J. Op. cit. P. 90.
2
Гюго В. Отверженные. С. 19.
3
О смерти герцога Орлеанского и реакции королевской семьи и парижан
см. в разделе, посвященном Виктору Балабину.
77
датуры своего сына, герцога Немурского, на вакантный бельгийский
престол. Когда трон был предложен Леопольду, европейские державы, решавшие судьбу Бельгии на конференции в Лондоне, дабы пощадить самолюбие Франции, предложили ей в качестве компенсации такую брачную комбинацию. По словам Ж. Берто, каждое письмо от дочери лишь увеличивало его печаль и вызывало слезы
1
.
Со своей женой, королевой Марией-Амелией, Луи-Филипп был
самым нежным, внимательным и заботливым супругом; «моя добрая
королева», – так он ее называл. Король ни в чем не хотел перечить
жене. Он, сын века Просвещения, человек, в принципе, неверующий,
старался как можно меньше раздражать набожную королеву в том,
что касалось вопросов веры. В течение всей своей жизни он всегда
пытался находить предлоги, чтобы не ходить к мессе. Только на
смертном одре он приобщился к святым дарам, исповедался – и то
лишь для того, чтобы было спокойно королеве. После ухода священника Луи-Филипп спросил у Марии-Амелии: «Жена, ты мною
довольна?»
2
Рассмотрим теперь нравственные качества наших героев. О моральных свойствах Николая современники высказывали противоположные суждения, однако было распространено мнение о жестокости государя с «оловянными глазами», чуждого всякого милосердия
и сантиментов. Между тем при всем своем ярко выраженном темпераменте холерика, Николай отличался склонностью к меланхолии и
нередко выглядел несчастным. Он был чувствительным, часто плакал, когда его сердце бывало затронуто. По словам А. Труайя, эмоциональная раздвоенность Николая проявлялась и в его любви к животным. Он выказывал по отношению к ним безграничное терпение
и понимание, одновременно относясь к людям с неумолимой жестокостью. Животные утешали его своей покорностью и простодушием.
Среди всех представителей животного мира государь отдавал предпочтение лошадям. Обожание было столь велико, что в 1830-х гг. на
территории Александринского парка в Царском Селе
архитектор А.А. Менелас начал строительство здания из красного
кирпича, которое должно было стать «домом престарелых» для лошадей, обладавших когда-то исключительной привилегией – носить
на своей спине представителя императорской фамилии. Эта образцовая конюшня в шутку была названа близкими императора «Домом
Инвалидов». Когда одна из лошадей умирала, он испытывал настоя-
1
Bertaut J. Op. cit. P. 90. Хотя, отметим, всем своим детям Луи-Филипп
устроил выгодные династические браки.
2
Ibid. P. 91.
78
щее горе и приказывал, чтобы животное погребли неподалеку, на
кладбище для лошадей, созданном по его инициативе. Этой страсти
к лошадям сопутствовала не менее прихотливая любовь к собакам.
Ярый поклонник псовой охоты, Николай ввел в России моду на
борзых
1
.
А вот по свидетельству мемуаристки М.А. Цербиковой, дочери
вице-адмирала А.Р. Цербикова и племянницы декабриста
Н.Р. Цер бикова, ее отец считал Николая «образцом великодушия и
справедливости». Государь не был чужд состраданию на бытовом
уровне. Он, например, выступил в роли мецената при оказании помощи пострадавшим от пожара на Васильевском острове в 1831 г.,
проявлял гуманность по отношению к пленным полякам или англичанам, мог подарить шинель нуждающемуся учителю, позаботиться
о пострадавшем при столкновении с его санями извозчиком.
Николай Павлович был человеком своего времени и по-своему
заботился о солдатах, хорошо зная их повседневные нужды. На основании упорядоченного устава о рекрутской повинности 1832 г. срок
службы солдат в действительной армии был сокращен с 25 до 20 лет,
а довольствие, выплачиваемое нижним чинам, возросло в 9 раз.
В 1849 г. были увеличены более чем в два раза нормы выдачи мяса
(составляли почти 100 граммов в день). Особое внимание государь
уделял госпиталям, число которых к 1851 г. удвоилось, достигнув
1892.
Народ в целом и придворные Николая боялись. Его неожиданное
появление в школе, казарме, больнице вызывало ужас. Его приглашения воспринимались как приказы. На бал в Зимний дворец приезжал даже прикованный к постели больной, лишь бы не ослушаться
Его Величества. Даже те, кому не в чем было себя упрекнуть, чувствовали свою вину. В присутствии царя каждый стоял, боясь пошевелиться, словно зачарованный. Полковник Стрижовский на вопрос,
любит ли он царя, простодушно ответил: «Я не знаю, дозволено ли
мне это»3.
Для императора не существовало ошибок, достойных прощения.
Иногда тем не менее он вдруг из прихоти проявлял благожелательность и помогал на улице мужику взвалить на спину мешок с мукой,
пешком сопровождал похоронные дроги всеми забытого чиновника.
Из этих проявлений доброты слагалась легенда. Он знал об этом и
искусно на этом играл. Патриархальный самодержец, Николай, в ду-
1
Труайя А. Указ. соч. С. 125–126.
2
Николай I: pro et contra, антология. С. 726–727.
3
Труайя А. Указ. соч. С. 132.
79
хе Макиавелли, хотел, чтобы подданные равно любили и боялись
1
его
.
Как и Николай, Луи-Филипп, несмотря на свидетельства о его
скупости, занимался делами благотворительности и помогал бедным. С 1830 по 1848 г. он израсходовал на благотворительность
42 млн 850 тыс. франков2. Только за 1832 г. граф Монталиве привел
следующие данные: «Бывшим слугам Орлеанской семьи: 20 тыс.
франков. На образовательные учреждения: 6 тыс. франков.
Художникам и писателям: 60 тыс. франков. Бывшим пенсионерам
цивильного листа Карла Х: 73 тыс. франков. Парижским повстанцам:
202 тыс. франков. Повстанцам в провинции: 72 тыс. франков.
Пожертвования на борьбу с холерой: 577 тыс. франков», и это не
полный список3.
Все слуги Луи-Филиппа хорошо знали его доброту; она была
сродни доброте его супруги, о чем остались многочисленные свидетельства. Как-то в 1833 г. он с семьей направлялся в Бурже, чтобы
встретить бельгийскую королевскую чету. Почтовый курьер поручил форейтору Верне пройти около королевской кареты. Случилось
несчастье, лошади понесли галопом, и он оказался под копытами и
колесами. На крики королевы и принцесс карета остановилась.
Медика не оказалось. Несчастного могло спасти только кровопускание. Король выпрыгнул из кареты. «Я делал кровопускания в юности, – сказал он, – может, я сейчас вспомню, как это делается... Дайте
мне помыть руки». Королю дали платки принцев и принцесс, он вынул из портфеля ланцет и сделал надрез. Потекла кровь, раненый
был спасен4. Этот эпизод описал Виктор Гюго в «Отверженных»:
«Однажды он пустил кровь форейтору, упавшему с лошади; с тех пор
Луи-Филипп не выходил без ланцета, как Генрих III без кинжала.
Роялисты потешались над этим смешным королем, – первым королем, пролившим кровь в целях излечения»5.
Король был милостив к своим политическим оппонентам. В начале своего царствования он позволил (тайно) королеве Гортензии и
ее сыну Луи-Наполеону несколько дней прожить в Париже, а потом
весьма милосердно обошелся с Луи-Наполеоном во время его попыток организовать захват власти в 1836 и 1840 г.
1
Труайя А. Указ. соч. С. 124–125.
2
Bertaut J. Op. cit. P. 91.
3
Ibidem.
4
Ibid. P. 91.
5
Гюго В. Отверженные. C. 18.
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]