Самодержавие и либерализм эпоха Николая I и Луи-Филиппа Орлеанского

В январе 1805 г. Поццо ди Борго официально приступил к своим новым обязанностям, продолжая, однако, получать английскую пен­сию. В течение нескольких месяцев его новый статус держался в тай­не. На русской службе он выполнил ряд дипломатических функций, совершая поездки в Австрию и Италию, в октябре 1805 г. был назна­чен государственным советником; в 1807 г. представлял Россию на переговорах с Турцией; в 1813 г. был направлен в Северную армию и состоял при наследном шведском принце Бернадотте, участвовал в Лейпцигской битве. Как раз после этого события между наследным принцем и российским дипломатом произошел разговор о наилуч­шем кандидате на французский престол, на который Бернадотт имел претензии. Он убеждал Поццо ди Борго, что трон должен принадле­жать самому достойному, на что тот ответил, что тогда королем дол­жен быть именно он, Поццо ди Борго: «Без сомнения, я считаю себя самым достойным, – заявил он. – И каким образом Вы мне докажете обратное? Убив меня? Тогда на моем месте окажутся другие... Самый достойный на троне, для спокойствия в мире, это тот, у кого больше всего прав»3. Успешное выполнение миссии принесло Карлу Осиповичу 3 сентября 1813 г. чин генерал-майора.

После конгресса Поццо ди Борго от имени всех союзных держав был послан в Англию к Людовику XVIII с предложением короны. Когда новые успехи коалиции привели короля в Париж, вместе с ним прибыл и его «советник-надзиратель», облеченный полномочи­ями генерального комиссара при французском правительстве. 2 апре­ля 1814 г. он был пожалован в генерал-адъютанты и аккредитован при французском дворе в качестве чрезвычайного посланника и пол­номочного министра Александра I. Мадам де Буань приводит на страницах своих воспоминаний следующий забавный эпизод, прои­зошедший в ее парижском салоне в эти дни: двери ее столовой рас­пахнулись, и на пороге появился человек в форме русского генерала, который начал вальсировать вокруг стола, напевая: «О, мои друзья, мои дорогие друзья». «Нашей первой мыслью было, – вспоминала Буань, – что это был сумасшедший, но потом мой брат воскликнул: “Это же Поццо!” Это был действительно он. Но сообщение было та­ким сложным при императорском режиме, что, несмотря на бли­зость, существовавшую между нами, мы даже не знали, что он был на русской службе. Он сопровождал нас в Оперу, и с этого времени не проходило и дня, чтобы он ко мне не заходил»

Ход событий подтвердил самые худшие опасения государей – Наполеон оказался на свободе. Препроводив Людовика XVIII в без­опасный Гент, Поццо ди Борго добился полномочий представителя русского императора при англо-прусском экспедиционном корпусе и отправился к месту, где решалась судьба его противника и всей Европы. Он участвовал в битве при Ватерлоо, за отличие в которой был удостоен ордена Св. Георгия 4-го класса. Через несколько дней, несмотря на легкое ранение, он устремился в Париж, чтобы ускорить вторую Реставрацию.

Этому важному положению во французском обществе никак не соответствовали бытовые условия, в которых жил российский посол в первое время. Он писал 8 (20) сентября 1815 г. министру иностран­ных дел К.В. Нессельроде: «Предназначенное для меня помещение не просто неудобно; оно до такой степени неподходяще, что даже внешний вид его совсем не соответствует названию представитель­ства. Послы России в Париже получали жалование в 30 тыс. дукатов, мне же положили 5 тыс., причем разместили в особняке, расходы на освещение и отопление которого поглощают треть этой суммы». Поццо подчеркивал, что заботится не о себе лично, а о престиже страны, интересы которой он представлял. «Если бы я не был убеж­ден, что такое убогое существование вредит большому делу и что по-

Основные усилия российского дипломата были направлены на достижение русско-французского сближения, в котором он усматри­вал залог укрепления позиций Франции, восстановления ее влияния в Европе. Кроме того, русско-французский союз, по мнению Поццо ди Борго, мог стать мощным противовесом политике Великобритании и Австрийской империи. Русско-французскому сближению, по мне­нию дипломата, должен был содействовать брак между герцогом Беррийским, сыном графа д’ Артуа, и сестрой императора Александра Анной Павловной. Однако, несмотря на все его усилия, этот брак так и не был заключен. Еще одно разочарование Поццо ди Борго испы­тал, узнав об англо-франко-австрийском секретном договоре от 3 ян­варя 1815 г. антирусской направленности. Эта двойная неудача была тем более чувствительна, что в обоих случаях Поццо выказывал из­лишнюю доверчивость. Его чрезмерный оптимизм по отношению к Бурбонам даже в Санкт-Петербурге вызвал упреки в пристрастии. Горячо протестуя против них, Поццо ди Борго писал: «В пятьдесят лет меня могут сделать несчастным, но никто не имеет права уни­жать меня»3.

В конце 1815 г. под прямым давлением императора Александра I король передал пост главы правительства и министра иностранных дел герцогу Ришельё, более десяти лет находившемуся на русской службе в должности губернатора Одессы. Руководствуясь здравым смыслом, Ришельё не разделял крайностей ультрароялизма и рато­вал за умеренный курс. В лице Поццо ди Борго он нашел деятельно­го помощника. Посланник полагал, что Россию могла заинтересовать лишь сильная Франция. 7(19) мая 1818 г. он писал графу И. Каподистрия, в 1816–1822 гг. занимавшему пост министра ино-

.