Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Самодержавие и либерализм эпоха Николая I и Луи-Филиппа Орлеанского
.pdf
курсе всех дел, и это обеспечивает ему преданность и усердие со стороны служащих, а также гарантирует послушность тех, кто жаждет
получить какое-нибудь место. Его привычки, манеры, даже его чувства облегчают ему общение с народными массами, а его неоспоримая сноровка является в глазах простых людей одним из его главных
достоинств»
1
.
Аристократу Поццо ди Борго заигрывания короля с «народом»,
даже с его очень состоятельными представителями, были явно не по
душе. В то же время, по мнению посла, именно такой манеры поведения и должен был придерживаться Луи-Филипп, чтобы удержаться
на троне и завоевать популярность в стране. Он писал вице-канцлеру: «Враги короля упрекают его за допущенные им ошибки и присущие ему слабости. И то, и другое справедливо, однако в том состоянии инертности и морального кризиса, в котором оказалась Франция,
последствия этого не являются такими уж вредными, какими они
были бы в обществе менее деморализованном, чем это. Даже может
быть, если бы король имел больше положительных качеств, он меньше бы соответствовал тем людям и массам, которые его материально
поддерживают на троне. Больше возвышенности души, тонкости
чувств, негодования против оскорбления, искренности, одним словом, рыцарства, все это сделало бы его чуждым и несовместимым с
нравами старых генералов, закаленных и разоренных Наполеоном,
газетчиков, биржевиков, банкиров и амбициозных игроков, с нравами этих буржуазных нотаблей и лавочников, которые ведут себя в
Тюильри как у себя дома, ничуть не смущаясь присутствия истинных аристократов, обладающих чувством превосходства и
надменности»2. В этом весьма кратком пассаже российскому дипломату удалось дать необычайно точное и полное описание социальной
базы режима Луи-Филиппа.
Характеризуя «буржуазность» короля, Поццо ди Борго подметил
еще одну характерную черту. Российский посол писал не просто о
«буржуа», а о так называемых «нотаблях», или, как он их именовал,
«буржуазных нотаблях». Действительно, король Луи-Филипп опирался не на буржуазию как таковую и не на весь «средний класс», как
утверждали либералы-орлеанисты, а на нотаблей – «влиятельных
людей», представителей финансовой, деловой и просвещенной элиты французского общества. Именно этот социальный слой являлся
опорой режима Луи-Филиппа; именно нотабли управляли Францией
в эти годы. Посол писал: «В ответ на политику короля новоявленные
1
Там же. Д. 145. Л. 326 об.
2
Там же. Л. 175 об. – 176 об.
101
нотабли снабжают его всеми средствами, которые он требует, дабы
гарантировать его власть и их верховенство»
1
. Орлеанизм, то есть
французский умеренный либерализм времен Июльской монархии, –
это правительство элит; но это уже не аристократия родов, а аристократия нотаблей. Ее составляли старинные и богатые фамилии крупных торговцев, либеральная аристократия (как, например, герцог Л.-В. де Брой, не любивший Поццо ди Борго за его независимый
нрав и «доктринерство»), юристы (Л. Моле), дворянство Империи
(Н. Сульт, Жерар, Мортье), профессура Университета (Ф. Гизо,
В. Кузен, Ф. де Вильмен). Как видим, проницательный дипломат сумел весьма тонко подметить эту важную особенность социальной базы Июльской монархии; современными отечественными и зарубежными исследователями Июльская монархия трактуется именно как
«правление нотаблей».
Луи-Филипп очень хотел, чтобы его приняли, несмотря на революционное происхождение его власти, в королевские фамилии
Европы. Традиционным средством достижения этой цели являлись
династические браки. Таким образом, Луи-Филипп, как заботливый
отец, мог устроить будущее своих многочисленных детей, а заодно
стать полноправным членом европейской семьи монархов.
Любовь Луи-Филиппа к своей семье была общеизвестна, однако в
глазах современников это являлось скорее недостатком, нежели достоинством. Поццо ди Борго так отзывался об этой стороне ЛуиФилиппа: «Есть еще одна цель, которой король французов следует с
неослабевающим желанием и упорством и которая составляет существенную часть его политики, – это обустройство своих семейных
дел. Убежденный, что ему сложно, если не невозможно, соединиться
родственными узами с дворами Севера2, он стремится обеспечить
своим детям короны и троны Юга…»
3
1
АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 144. Л. 419 об.
2
Так в XIX веке именовали российский, австрийский и прусский дворы.
3
АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 144. Л. 426. В результате этих династических браков старший сын короля, наследник престола герцог Орлеанский
женился на Елене Мекленбург-Шверинской; Мария Луиза вышла замуж за
короля Бельгии Леопольда I; Мария – за герцога Вюртембергского; герцог
Немурский женился на Виктории Саксен-Кобургской; принцесса Клементина вышла замуж за Августа Саксен-Кобургского и стала матерью царя Болгарии Фердинанда I; принц Жуанвильский был женат на Франческе, принцессе Бразильской, дочери императора Педру II; герцог Омальский женился на
Марии Каролине Бурбон-Сицилийской; супругой герцога де Монпансье стала Луиза Фернанда Испанская, сестра королевы Изабеллы II.
102
Однако для того чтобы эти брачные союзы состоялись, с самого
начала правления Луи-Филиппу нужно было убедить европейских
монархов, что Франция не вынашивает экспансионистских планов и
собирается действовать на внешнеполитической арене строго в рамках Венской системы, стремясь стать полноправной участницей «европейского концерта». Такой умеренный и осторожный подход весьма импонировал Поццо ди Борго. Характеризуя внешнеполитическую линию Луи-Филиппа, он подчеркивал миролюбивые
намерения короля и его стремление достичь европейской стабильности: «Он убежден, – писал он, – что война вызовет во внутреннем
устройстве Франции такие изменения, что будет невозможно не опасаться самых опасных и самых фатальных последствий»
1
. По словам
российского дипломата, «король не хочет войны по единственной
причине: он опасается, что она приведет к его собственному
свержению»2. «Луи-Филипп осознает свое положение; он понимает,
что для того чтобы сохранить занимаемое им место, нужно исключить любые опасные и серьезные испытания; именно по этой причине он противится войне и всему, что может сделать ее неизбежной», –
сообщал граф3.
Можно сказать, что Поццо ди Борго в некоторой степени оправдывал курс французского правительства на усиление вооруженных
сил, воспринимая военные приготовления как меру оборонительного характера. Он отмечал: «Армия ни в коей мере не нацелена на наступательные действия… Даже войска, сосредоточенные на границе с
Пиренеями4, не собираются воевать. Следовательно, Франция не дает поводов для беспокойства; она не хочет потрясать спокойствие
других держав; единственным оружием Франции является ее моральное влияние, а также пыл ее публицистов и пропагандистов»5.
Однако именно деятельность «пропагандистов» очень беспокоила Поццо ди Борго. Несмотря на то что в области внутриполитических преобразований Луи-Филипп решительно занял очень умеренную линию, представленную на политическом небосклоне группой
Сопротивления, сторонники более активного реформирования общества, группировавшиеся под знаменами группы Движения, особенно в первые годы Июльской монархии, имели весьма прочные по-
1
Там же. Д. 197. Л. 77.
2
Там же. Ф. 187. Посольство в Париже. Оп. 524. Д. 100. Л. 14 об.
3
Там же. Ф. 133. Оп. 469. Д. 145. Л. 177.
4
В Испании с 1833 г., после смерти короля Фердинанда II, шли «кар-
листские войны» между доном Карлосом и регентшей Марией-Кристиной.
5
АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 145. Л. 178 об. –179.
103
зиции. По словам российского дипломата, король и его министры,
прекрасно осознавая опасность призывов к войне и в целом революционной пропаганды, не могли активно им противодействовать, ибо
эта «пропагандистская война», полагал посол, заложена в самих «основах Июльской революции и пагубных доктринах, которые она
освящала»
1
. Как видим, Поццо ди Борго справедливо отмечал влияние на политику Луи-Филиппа такого фактора, как общественное
мнение, которое король должен был учитывать, по крайней мере в
первые годы своего правления. Посол докладывал Нессельроде:
«Король очень хорошо понимает опасность революционной пропаганды, особенно с тех пор, как ею занялась республиканская партия.
Тем не менее он не рискнет ее отрицать и не будет бороться с ней во
всеуслышание, дабы не оказаться в прямой оппозиции духу
Июльских дней и настроениям некоторых из своих министров…»
2
Действительно, широкие круги французского общества были настроены в пользу масштабных внешнеполитических акций, призванных восстановить былое влияние и престиж Франции в Европе;
французы жили в плену «наполеоновской легенды», активно поддерживавшейся самим правительством Луи-Филиппа, и результаты
этого несоответствия национальных чаяний и компромиссного политического курса правящих кругов в полной мере проявились в
1848 г.
Пока же, в начале 1830-х гг., Поццо ди Борго упрекал короля в заигрывании с оппозицией, в политической недальновидности по отношению к своим оппонентам. Показателен разговор, состоявшийся
между королем и послом в первый день 1834 г., когда в самый канун
праздника в проправительственной газете «Journal des Débats» была
опубликована статья, направленная против русской политики на
Востоке. Луи-Филипп, желая сгладить негативное впечатление от
этой публикации, произнес буквально следующее: «Те, кто возглавляют газету, являются людьми богатыми, независимыми от меня и
моего правительства. Хотя обычно они нас поддерживают, зачастую
мы выступаем объектом критики…»3 Любопытный момент: то, что
так неприятно поразило Поццо ди Борго и с его точки зрения свидетельствовало о слабости короля, мы бы могли воспринять как настоящее торжество принципа свободы прессы (хотя в 1835 г. во
Франции были приняты законы, ограничивающие деятельность печатных органов).
1
АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 145. Л. 178 об. –179.
2
Там же. Л. 327.
3
Там же. Д. 144. Л. 11 об.
104
По мнению посла, одна из ошибок Луи-Филиппа, стремившегося
сохранить власть, заключалась в том, что он не прилагал серьезных
усилий для укрепления своих позиций: «…король желает мира и, однако, не сопротивляется мерам, которые могут привести к войне…
Слабость короля и состав его правительства не представляют никаких гарантий против событий, которые могут подвергнуть Европу
опасности и поставить ее под ружье»
1
.
Не только парламентская и внепарламентская оппозиция доставляла хлопоты Луи-Филиппу; часто он не мог найти общего языка с
членами правительства, регулярно сетуя графу на «амбиции и интриги его собственных министров»2. Поццо ди Борго писал
Нессельроде об одной из своих встреч с королем, состоявшейся в
Зале Совета в Тюильри: «Рассказывая мне о сложностях, которые зачастую ему доставляют министры, он мне сказал: “Вы не представляете, как часто я вижу за этим столом главу оппозиции!”»
3
Конечно, в этих словах короля присутствовала доля лукавства.
Луи-Филипп был королем в высшей степени умным, активным, но
властным и мелочным; он хотел решать все дела сам. «Система короля по отношению к своему Совету может заключаться в следующем
изречении: “разделять, чтобы властвовать”»4, – так характеризовал
политическую концепцию Луи-Филиппа Поццо ди Борго. В донесении Нессельроде от 8 (20) июня 1834 г. он писал: «Луи-Филипп,
опираясь на новую Францию, Францию доктринерскую, промышленную и буржуазную, придерживаясь либеральных принципов
правления, введенных в практику людьми гнусными и раболепными,
обладает почти безграничной властью в стране»5.
Король, по словам Поццо ди Борго, был «единственным государственным деятелем, существующим во Франции»6. В то же время посол отмечал, что «воля короля доминирует», когда речь идет прежде
всего о внешнеполитических вопросах. Когда же обсуждаются вопросы внутренней политики, «из-за слабости или, скорее, из-за недостатка знаний и основательности в суждениях, он не рискует проти-
1
Там же. Д. 197. Л. 283 об., 284 об.
2
Там же. Ф. 187. Оп. 524. Д. 121. Л. 65.
3
Там же. Ф. 133. Оп. 469. Д. 145. Л. 177.
4
Там же. Ф. 187. Оп. 524. Д. 121. Л. 13.
5
Там же. Ф. 133. Оп. 469. Д. 144. Л. 425–425 об.
6
Там же. Ф. 187. Оп. 524. Д. 121. Л. 11–11 об. Исключение Поццо ди Борго делает только в отношении «хитрого лиса» Ш.-М. Талейрана, который в
это время занимал пост посла Франции в Великобритании.
105
виться своим министрам или брать инициативу на себя, даже по самым важным вопросам...»
1
В целом, называя Июльскую монархию «аномалией», правлением
короля, стоящего «во главе республиканских учреждений», Поццо
ди Борго сомневался в возможности формирования стабильной политической системы во Франции. «Надеяться, что Франция в ее нынешнем положении сможет на равных договариваться с иностранными державами, внушая им уверенность, что ее мирное развитие не
будет нарушено какими-либо непредвиденными событиями, – это
значит обманывать себя. Луи-Филипп лично очень слаб, чтобы можно было на него рассчитывать, а происхождение его власти не может
способствовать созданию стабильного и прочного правительства», –
писал он в 1832 г.2 Эти же сомнения посол выражал спустя два года,
накануне своего отъезда в Великобританию: «…природа демократических учреждений, которые царствуют в этой стране, живость и недисциплинированность умов, свобода и дозволенность обо всем говорить и обо всем писать, – все это мешает родиться духу понастоящему монархическому…»
3
Еще в середине 1830-х гг. Поццо ди Борго верно отметил главную
ошибку, допущенную Луи-Филиппом, которая в результате стоила
ему короны. Он писал: «Нельзя не признать за Луи-Филиппом личной смелости и физической храбрости, но ему не хватает храбрости
гражданской. Следствием этого является то, что он больше способен
сопротивляться, нежели созидать»4. Да, Луи-Филипп добился определенной политической стабильности режима, но эта стабильность
стала восприниматься французами как стагнация, что привело к росту общественного недовольства в стране.
В конце декабря 1834 г. вице-канцлер Нессельроде сообщил
Поццо ди Борго о его переводе в Лондон; 5 января 1835 г. он официально был назначен послом Российской империи в Великобритании.
В Лондоне деятельность энергичного дипломата приобрела весьма оригинальный характер. Уверенный в своей правоте, Поццо ди
Борго прилагал все усилия к тому, чтобы показать «истинную физиономию» Сент-Джеймского кабинета, откровенно провоцируя охлаждение русско-английских отношений. В донесениях посла лидеры партии вигов представали людьми ограниченными и низменными: лорд Рассел «маленьким, холодным и злопамятным», лорд
1
АВПРИ. Ф. 187. Оп. 524. Д. 121. Л. 11–11 об.
2
Там же. Ф. 133. Оп. 469. Д. 198. Л. 21 об. –22.
3
Там же. Д. 145. Л. 326.
4
Там же. Ф. 187. Оп. 524. Д. 121. Л. 11–11 об.
106
Мельбурн «никогда не стесняющимся поступать дурно», лорд
Пальмерстон «отщепенцем, соединяющим злой нрав и много злой
1
воли»
.
Однако главное обвинение заключалось в ином. Поццо ди Борго
считал, что Англия, ввергая себя в анархию конституционного правления, в союзе с Францией нарушит баланс сил в Европе. Он настойчиво требовал отказаться от прежних иллюзий в отношении этих
стран, призывая по возможности укреплять тройственный союз с
Австрией и Пруссией. Однако это противоречило линии российского правительства, не заинтересованного в осложнении отношений с
Великобританией, особенно в условиях обострявшегося Восточного
вопроса2.
Такая позиция стала концом дипломатической карьеры Поццо ди
Борго. Его личные письма этого периода полны горечи и бесконечной усталости. Об этом он часто писал Нессельроде и Валентине
Поццо ди Борго, жене своего племянника Шарля, которая стала настоящей отдушиной в жизни стареющего дипломата. Еще во время
своего продолжительного путешествия по Европе он отовсюду привозил ей дорогие подарки: самые красивые меха из Петербурга, изысканные украшения из Вены, ткани из Германии; в перерывах между
дипломатическими конференциями посещал магазины в поисках самых изящных украшений.
Все больше он тосковал по Парижу, городу, который напоминал
об ушедших днях молодости и славы. Если в начале 1830-х гг. Поццо
ди Борго стремился уехать из Парижа в Лондон, то теперь часто уезжал в столицу Франции. Он всегда боялся умереть в Англии, в «этой
печальной стране»3. Даже окружающие замечали, что в Париже ему
было гораздо уютнее, там он себя даже физически лучше себя чувствовал. Княгиня Ливен, проживавшая с 1835 г. в Париже и хорошо
знавшая дипломата, писала 12 августа 1837 г. Ф. Гизо: «Поццо собирается сегодня вечером к леди Гренвил (супруге посла Великобритании во Франции. – Н. Т.). Он только что приехал… У него юный
и веселый вид. В Лондоне он совсем другой. Там у него дурное настроение, и такой же плохой настрой распространяется и на него» 4.
1
Куриев М.М., Пономарев М.В. Указ. соч. С. 90.
2
Там же. С. 90–91.
3
Ordioni P. Pozzo di Borgo, diplomat Pozzo di Borgo de l’ Europe française.
P., 1935. Р. 262.
4
Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven. Préface de J. Schlum-
berger. T. 1–3. P., 1963–1964. Т. 1. Р. 77.
107
Когда 28 декабря 1839 г. высочайшим рескриптом Поццо ди
Борго был уволен с государственной службы, он не вернулся на родной остров и не отправился в Россию. Те немногие годы, которые
ему еще отвела судьба, он провел в Париже, в превосходном особняке на улице л’Юниверсите, который он приобрел, еще будучи в
Лондоне.
После 1796 г. он никогда не бывал на своей родной Корсике, однако сохранил там определенное влияние благодаря своему племяннику Феликсу и никогда не отказывал в помощи своим соотечественникам-корсиканцам, обращавшимся к нему с различными просьбами. Он тратил свои собственные средства на общественные нужды
Корсики; на его деньги была восстановлена деревенская церковь,
строились дороги
1
.
Старый и больной, с помутившимся рассудком, Поццо ди Борго
умер 15 февраля 1842 г. Как отмечала герцогиня Доротея де Дино,
«для него самого, как и для его близких, было лучше, что эта растительная жизнь закончилась». Он оставил 400 тысяч франков ренты,
половина которой, вместе с парижским особняком и виллой в СенКлу, отошла его племяннику Шарлю; остальные деньги достались
корсиканским родственникам2. Похоронили его в Париже на кладбище Пер-Лашез.
* * *
Почти год пост посла России во Франции оставался вакантным.
В конце 1835 г. на эту должность был назначен генерал от кавалерии,
генерал-адъютант граф Петр Петрович фон дер Пален (1777–1864),
второй сын петербургского губернатора Петра Палена, участник всех
основных военных кампаний с 1796 по 1831 г. Ему было велено вручить верительные грамоты не королю Луи-Филиппу, а премьер-министру, поскольку в них отсутствовало традиционное обращение
«Государь, брат мой». Проспер де Барант, получивший назначение
на посольский пост в Санкт-Петербург, также был встречен в российской столице весьма прохладно.
Петр Петрович, оправдывая ожидания императора, полагавшего,
что посол будет послушным инструментом его политики, не стал
сближаться с парижским светом и двором. Как заметил П.П. Черкасов,
«…выбор Палена в качестве посла при дворе Луи Филиппа был совершенно осознанным. Русский самодержец явно желал показать
1
McErlan J. Op. cit. P. 311.
2
Dino D. Cronique de 1831 à 1862. T. 1–4. P., 2005. Т. 3. Р. 166.
108
“королю-гражданину”, что не намерен излишне деликатничать с
“фальшивой” Июльской монархией»
1
.
Несмотря на то что в окружении короля Луи-Филиппа с опаской
отреагировали на назначение Палена послом в Париж, бесхитростный Пален, по словам П.П. Черкасова, «оказался на редкость надежным партнером, державшим данное слово, ненавидевшим недомолвки и тем более интриги. Всякое случалось в русско-французских отношениях за те пять с половиной лет, что граф Пален пробыл послом
России в Париже, но никогда МИД Франции не имел повода быть
недовольным им лично»2.
Однако наши соотечественники, оказывавшиеся в Париже, были
о графе Палене несколько иного мнения и жаловались на отсутствие
поддержки со стороны посла3. В этом отношении весьма показательно наблюдение А.Н. Карамзина, который писал родным 10 (22) февраля 1837 г., что в светское общество сложно попасть русским, а
Пален не оказывает своим соотечественникам никакой поддержки и
протекции4.
Кроме того, как отмечал секретарь австрийского посольства в
Париже граф Рудольф Аппоньи, царь выделял русским дипломатам
весьма скромные суммы. Поэтому в октябре 1838 г. граф Пален оказался в деликатном положении: несмотря на двухмесячные поиски,
он так и не смог найти себе достаточно просторное жилье за 1,5 млн
франков. Поэтому он решил нанять для посольской канцелярии маленький особняк в Париже, а для себя снять на лето поместье
Тюильри в Отее, в котором прежде проводило лето семейство
Аппоньи5. В 1839 г. российское посольство переместилось на
Вандомскую площадь. По причине экономии в русском посольстве
очень редко устраивали большие приемы.
В конце 1841 г. в отношениях между Францией и Россией возник
дипломатический инцидент, вследствие которого интересы двух
стран представляли поверенные в делах6. Российские интересы
1
Черкасов П.П. Я.Н. Толстой во Франции: период эмиграции (1826–
1836) // Россия и Франция. XVIII–XX века. Вып. 7. М., 2006. С. 192.
2
Там же.
3
Мильчинa В.А. Рoccия и Фрaнция. Диплoмaты. Литeрaтoры. Шпиoны.
CПб., 2004. С. 180.
4
Там же.
5
Мaртeн-Фюжьe А. Элeгaнтнaя жизнь, или кaк вoзник «вecь Пaриж».
М., 1998. С. 146.
6
Об этом см. в следующей главе. Граф Пален в 1845 г. был назначен генерал-инспектором всей кавалерии, а в 1853 г. – председателем Комитета о раненых. На этом посту он оставался до своей смерти в 1864 г.
109
вплоть до 1848 г. представлял поверенный в делах Николай
Дмитриевич Киселев (1802–1869). Николай получил домашнее воспитание у французского гувернера. Его старший брат Павел заботился о его образовании и одно время думал поместить его в лицей
Ришельё; однако затем Николай поступил в Дерптский университет, где его товарищем был поэт Языков, познакомивший его с
Пушкиным. Киселев знал П.А. Вяземского, А.С. Грибоедова,
А. Мицкевича.
Блестящие служебные успехи старшего брата облегчили
Николаю Дмитриевичу карьеру. В январе 1824 г. он поступил на
службу в министерство иностранных дел, через два года был отправлен в Персию с князем Меншиковым. В 1829 г. Киселев был назначен секретарем при посольстве в Париже, где состоял до 1837 г., после чего стал советником посольства в Лондоне, где исполнял должность поверенного в делах в Великобритании.
В 1840 г. он был вновь переведен в Париж и в следующем году получил чин действительного статского советника. После отъезда посла Палена в отпуск Николай Дмитриевич представлял интересы
России в качестве временного поверенного, а затем, вплоть до 1851 г.,
поверенного в делах во Франции. В 1855–1864 гг. он был послом в
Риме и Флоренции, с 1864 г. – послом в Италии. В 1868 г. стал действительным тайным советником.
Император Николай и барон Поль де Бургоэн
Посольство Франции в Петербурге располагалось на набережной
Невы, во дворце Волконского, напротив Петропавловской крепости.
Сейчас на этом месте находится особняк, построенный по проекту А.И. Резанова в 1867–1872 гг. для президента Академии художеств – великого князя Владимира Александровича, сына императора Александра II. С 1920 г. в здании размещается Дом ученых имени М. Горького Российской академии наук. До строительства дворца
участок земли под ним принадлежал сначала И.А. Мусину-Пушкину,
потом здесь был построен особняк Д.П. Волконского, а в начале
XIX в. сюда переехало французское посольство. Резиденция была
подарена посольству императором Александром I в 1808 г. для скрепления Тильзитского мира и свидетельствовала о важности французского представительства1.
1
Гoнчaрoвa Т.Н. Пocoльcтвo Фрaнции в Сaнкт-Пeтeрбургe (1814–
1848 гг.). Прeдcтaвитeли кoнcтитуциoннoй мoнaрхии в caмoдeржaвнoй
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]