Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Памятники общественно-политической мысли XX века. Ч.II. Учебно-методическое пособие
.pdf
81
(хотя пойти на уступку по последнему пункту им было крайне непросто). Консерваторы, бывшие когда-то непреклонными националистами, поддержали
участие Швеции в международных организациях. Наряду с прочим, консерваторы и либералы полностью одобрили государственное вмешательство в экономику и создание государства всеобщего благосостояния.
Разумеется, спираль развития, которая в Швеции вела вверх, ко все большим и большим успехам в демократическом процессе, может вести и в противоположном направлении. Явная неудача при разрешении какого-то животрепещущего политического вопроса ставит под удар будущее демократии. Когда
же нечто подобное происходит в начале стадии привыкания, последствия могут оказаться роковыми.
Если посмотреть на то, как происходила эволюция политических споров
и конфликтов в западных демократиях в прошлом столетии, сразу же бросается в глаза разительное отличие между социальными и экономическими проблемами – с ними демократия справляется относительно просто, и вопросами
сообщности, разрешить которые бывает гораздо труднее. Глядя спустя столетие на выкладки Маркса, легко заметить, что некоторые важнейшие постулаты, на которых они строились, ошибочны. В национальных чувствах Маркс
видел не более чем личину, прикрывающую классовые интересы буржуазии.
Он отбрасывал религию как опиум для народа. Напротив, экономика представлялась ему сферой, где развернутся действительно подлинные и все более ожесточенные бои, которые в конечном итоге сметут с лица земли буржуазную
демократию. На самом же деле демократия стала наиболее эффективным инструментом разрешения политических вопросов именно в тех странах, где основные противоречия имели социальную или экономическую природу – в Англии, Австралии, Новой Зеландии, скандинавских странах. Наиболее же упорной оказалась борьба между религиозными, национальными и расовыми группами, и она-то и явилась причиной периодических вспышек ожесточенности,
например, в Бельгии, Голландии, Канаде и Соединенных Штатах.
Объяснить подобный поворот событий не так сложно. Что касается социоэкономической сферы, то здесь – во всяком случае в Европе – распространение марксизма само до известной степени стало тем фактором, который воспрепятствовал реализации пророчеств Маркса. Однако дело не только в этом,
но и в сущностных различиях в природе проблем первого и второго рода. По
вопросам экономической политики и социальных расходов всегда можно достичь компромисса. В условиях экономического роста сделать это вдвойне
просто: спор относительно уровня заработной платы, прибылей, потребительских накоплений и социальных выплат может быть обращен в игру с положительной суммой. Но нельзя найти среднее арифметическое между фламандским и французским как государственным языком или же кальвинизмом, католицизмом и секуляризмом как основой образовательного процесса. В лучшем случае тут можно добиться компромисса относительно разделения сфер,
где будет действовать тот или иной принцип («inclusive compromise»), установив систему, при которой в одних государственных учреждениях используется
французский язык, тогда как в других – фламандский; часть детей обучается
82
по Фоме Аквинскому, часть – по Кальвину, а часть – по Вольтеру. Выбор такого варианта решения способен до некоторой степени деполитизировать вопрос. Вместе с тем переход к подобной системе не сглаживает существующие
в обществе различия, а закрепляет их и, соответственно, может привести к превращению политического конфликта в своего рода позиционную войну.
Трудности, с которыми сталкивается демократия в разрешении проблем
сообщности, еще раз показывают важность национального единства как предварительного условия демократизации. Самые тяжелые бои при демократии –
это те, которые направлены против врожденных пороков политического сообщества.
Выше уже говорилось, что при переходе к демократии может потребоваться, чтобы позиции политиков в чем-то совпадали, но в чем-то и отличались от позиций рядовых граждан. Разница между политиками и рядовыми
гражданами заметна уже на стадии принятия решения, когда лидеры заняты
поиском компромисса, тогда как их сторонники продолжают устало нести знамена прежней борьбы. Еще боле очевидной она становится в фазе привыкания,
во время которой происходят процессы троякого рода. Во-первых, опыт
успешного разрешения неких проблем учит и политиков, и граждан
безоглядно верить в новые механизмы и использовать их при решении возникающих проблем. Доверие к демократии будет расти особенно быстро, если в
первые же десятилетия существования нового режима в управлении государственными делами сможет принять участие широкий спектр политических течений – либо путем объединения в различного рода коалиции, либо поочередно сменяясь в роли правительства и оппозиции. Во-вторых, как мы только
что видели, опыт использования механизмов демократии и конкурентных
принципов рекрутирования руководства будет укреплять политиков в их демократических привычках и убеждениях. В-третьих, с появлением эффективных партийных организаций, которые на деле свяжут столичных политиков с
электоральными массами по всей стране, в новую систему полностью вольется
и население.
Упомянутые партийные организации могут быть прямыми наследниками
партий, действовавших во время подготовительной фазы демократизации
(фазы конфликта): расширение числа лиц, обладающих правом голоса, которое происходит в период принятия демократического «решения», может открыть перед ними широкое поле для развития. Однако может случиться и так,
что в фазе конфликта не возникнет партий, которые имели бы реальную массовую базу, а расширение электората будет весьма ограниченным. Но и в такой ситуации частичной демократизации политической системы могут прийти
в действие движущие силы конкуренции, которые доведут процесс до его завершения. Чтобы обеспечить своим группам в будущих парламентах постоянный приток новых членов, парламентские партии станут искать поддержки организаций избирателей. То та, то другая партия может увидеть свой шанс опередить оппонентов в расширении электората или в уничтожении других препон на пути к правлению большинства. Такой, грубо говоря, и была, видимо,
83
суть происходившего в Англии в период между 1832 г. и 1918 г. Единственным же логическим завершением описанного динамического процесса может
стать, разумеется, лишь полная демократизация.
Из представленной выше модели вытекают три общих вывода. Во-первых, модель устанавливает, что для генезиса демократии требуется несколько
обязательных компонентов. С одной стороны, должно иметься чувство национального единства. С другой – необходимо наличие устойчивого и серьезного конфликта. Кроме того, нужен сознательный выбор демократических
процедур. Наконец, и политики, и электорат должны привыкнуть к новым правилам.
Во-вторых, из модели следует, что названные компоненты должны складываться по одному, в порядке очередности. Каждая задача имеет свою логику
и своих естественных протагонистов: сеть администраторов или группу националистически настроенной интеллигенции – при решении задач национального объединения; массовое движение низших классов, возможно, возглавляемое инакомыслящими представителями высших слоев, – при подготовительной борьбе; узкий круг политических лидеров, искусных в ведении переговоров и заключении компромиссов, – при формулировании демократических
норм; разного рода организаторов и организации – при процессе привыкания.
Иными словами, модель отказывается от поиска «функциональных реквизитов» демократии, поскольку подобный поиск означает смешение задач, что делает суммарную работу по демократизации практически невыполнимой. Данный аргумент аналогичен тому, который был выдвинут А. Хершменом и некоторыми другими экономистами против теории сбалансированного экономического роста. Не отрицая, что переход от примитивной натуральной экономики к зрелому индустриальному обществу требует изменений по всем параметрам – в навыках труда, в строении капитала, в структуре потребления, в
денежной системе и т.д., – Хершмен и его единомышленники указывали, что
любая страна, которая попытается решать все эти задачи одновременно, на
практике окажется полностью парализованной, ибо самое прочное равновесие
– равновесие стагнации. Поэтому, по их мнению, основной проблемой тех, кто
нацелен на развитие экономики, должно стать выявление очередности задач,
иными словами, поиск такой их последовательности, при которой они станут
разрешимыми.
В-третьих, модель показывает, что при переходе к демократии последовательность процессов должна быть следующей: от национального единства
как подосновы демократизации, через борьбу, компромисс и привыкание к демократии. [...]
В целях компактности модели число ее основных компонентов сведено к
четырем; вопрос о социальных условиях и психологических побуждениях, которые могли бы служить наполнением каждого из компонентов, оставлен полностью открытым. Особо следует отметить, что модель, безусловно, отвергает
необходимость наличия тех двух факторов, которые иногда выдаются за предпосылки демократии, а именно: высокого уровня экономического и социаль-
84
ного развития, а также изначального консенсуса – будь то по вопросам принципов или процедур. Разумеется, экономический рост может быть одним из
обстоятельств, порождающих требуемые для подготовительной фазы (фазы
конфликта) напряженности, но возможны и другие типы обстоятельств, которые имеют те же самые следствия. Появление же служб, обеспечивающих массовое образование и благосостояние, является, скорее, результатом, а не причиной демократизации.
Что касается консенсуса по вопросам фундаментальных принципов, то он
вообще не может быть предпосылкой демократии. Если люди не находятся в
состоянии конфликта по каким-то достаточно принципиальным вопросам, им
и не нужно изобретать сложные демократические механизмы разрешения конфликтов. Принятие таких механизмов также логически является частью процесса перехода, а не его предварительным условием. Предлагаемая модель переводит различные аспекты консенсуса из категории статичных предпосылок
в категорию активных элементов процесса. Здесь я следую за Б. Криком, который замечательно писал: «...Часто думают, что для того, чтобы «царственная наука» [т.е. демократическая политика] могла действовать, должны уже
иметься в наличии некая принимаемая всеми идея «общего блага», некий
«консенсус» или согласие права (consensus juris). Но общее благо, о котором
идет речь, само есть процесс практического согласования интересов различных ... совокупностей, или групп, образующих государство, а не некое внешнее и неосязаемое духовное связующее... Различные группы держатся вместе,
во-первых, потому, что все они заинтересованы в выживании, во-вторых, потому, что они занимаются политикой, – а не потому, что соглашаются по
неким «фундаментальным принципам» или придерживаются некоей идеи,
слишком неопределенной, слишком личной, слишком божественной, чтобы
портить ее политикой. Духовный консенсус свободного государства не есть
нечто мистическим образом предшествующее политике или стоящее над ней
– это продукт жизнедеятельности (цивилизаторской деятельности) самой политики».
Основа демократии – не максимальный консенсус, но тонкая грань между
навязанным единообразием (ведущим к какого-то рода тирании) и непримиримой враждой (разрушающей сообщество посредством гражданской войны
или сецессии). Тот элемент, который можно назвать консенсусом, является составляющей, по крайней мере, трех этапов генезиса демократии. Необходимо
изначальное чувство сообщности, причем желательно такое, которое бы молчаливо воспринималось как нечто само собой разумеющееся и, соответственно, стояло над просто мнением и просто согласием. Необходимо сознательное принятие демократических процедур, но в них должны не столько верить, сколько их применять – сначала, возможно, по необходимости и постепенно по привычке. По мере того как демократия будет успешно преодолевать
очередной пункт из длинного списка стоящих перед ней проблем, само использование этих процедур будет шаг за шагом расширять зону консенсуса.
Но список проблем будет постоянно пополняться, и новые конфликты будут ставить под угрозу раз достигнутое согласие. Типичные для демократии
85
процедуры – предвыборные выступления, избрание кандидатов, парламентские голосования, вотумы доверия и недоверия – это, вкратце, набор приемов
выражения конфликта и – тем самым – разрешения его. Суть демократии – в
привычке к постоянным спорам и примирениям по постоянно меняющемуся
кругу вопросов и при постоянно меняющейся расстановке сил. Это тоталитарные правители должны навязать единодушие по вопросам принципов и процедур, прежде чем браться за другие дела. Демократия же – та форма организации власти, которая черпает сами свои силы из несогласия до половины
управляемых.
Вопросы для самоконтроля:
1. Какие методологические положения автор отстаивается в данной ра-
боте?
2. Какой временной континуум необходим для становления демократии?
3. Почему необходимо исключить из рассмотрения страны, в которых ос-
новной толчок к демократизации был дан извне?
4. Почему национальное единство автор называет предварительным
условием демократизации?
5. Почему социальные и экономические индикаторы автор не рассматри-
вает как обязательные «предварительные условия» демократии?
6. В чем состоит предварительное условие демократии?
7. Как автор характеризует подготовительную фазу демократии?
8. Как автор характеризует фазу принятия решения демократии?
9. Как автор характеризует фазу привыкания?
10. Какие выводы делает автор?
11. Почему, по мнению автора, «Демократия же – та форма организации
власти, которая черпает сами свои силы из несогласия до половины
управляемых»?
86
Хабермас Ю.
Философский спор вокруг идеи демократии
15
Хабермас Юрген. (род. в 1929 г.) – один из крупнейших немецких философов, социологов и политических мыслителей XX в., представитель «второго поколения» теоретиков
франкфуртской школы. В центре его внимания – методология социального познания, теория демократии, гражданского общества, права. Ядром философии Хабермаса являются
концепции «универсальной прагматики», «дискурса» и «коммуникативной этики» как
предпосылок и условий рационального волеобразования, выступающего содержанием демократического процесса. Большую известность Хабермасу принесла разработка им теории
«современности» как «культурного проекта» эмансипации человека и рационализации
мира.
[...] Аристотель, как известно, уже отличал политическое господство от деспотии и понимал его как практику самоопределения свободных и равных людей. Однако демократия как государственная форма не нашла решительных
сторонников среди философов, не нашла их ни в Античности, ни в Новое
время (Moderne) вплоть до Руссо. И только французская революция разожгла
спор философов вокруг понятия «демократия». Сама революция была в равной мере и аргументом и событием; она облекалась в одежды дискурса о правах разума и оставила многочисленные следы в политических идеологиях XIX
и XX вв. Придерживаясь той дистанции, которая предполагается подходом по-
литической философии, мы можем рассматривать эту мировоззренческую
борьбу как своего рода лабораторию, в которой экспериментировали с нормативными проектами. Не претендуя на историческую полноту, я попробую упо-
рядочить эти идеи так, чтобы они сложились в основополагающую модель аргументации, которая еще и до сих пор весьма поучительна для нас. Данный
дискурс я буду прослеживать в виде четырех раундов, а именно как дискуссии
либералов и демократов, социалистов и либералов, анархистов и социалистов
и, наконец, консерваторов со всеми прогрессистами.
[...] 1. Диалектика размежевания либерализма и радикальной демократии,
которой придала импульс Французская революция, и сегодня сохранила свою
актуальность. Спор идет вот о чем: как возможно совместить равенство со свободой, единство с плюрализмом, множественностью (Vielheit) или права большинства с правами меньшинства. Либералы начинают с того, что институционализируют в правовом отношении равные свободы для всех и понимают эти
свободы как субъективные права. Для них права человека обладают нормативным приоритетом перед демократией. Конституция же, которая разделяет законодательную и исполнительную власть, обладает в их глазах преимуществом перед волей демократического законодателя. С другой стороны, адвокаты эгалитаризма понимают коллективную практику свободных равных людей как формирование суверенной воли. Для них права человека проистекают
из суверенной воли народа, а конституция, которая разделяет разные формы
власти, обязана своим происхождением просвещенной воле демократического
законодателя.
15
Печатается по: Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность. М., 1992.
87
Итак, исходная констелляция дана уже ответом Руссо на взгляды Локка.
Руссо, предвосхищая Французскую революцию, понимает свободу как автономию народа, как равное участие всех в практике законодательства, при которой народ дает законы самому себе. Кант, философский современник Французской революции, признавал, что Руссо впервые «по-настоящему развил»
идею, которая выражается у Канта следующим образом: «Законодательная
власть может принадлежать только объединенной воле народа. В самом деле,
так как всякое право должно исходить от нее, она непременно должна быть не
в состоянии поступить с кем-либо не по праву. Но когда кто-то принимает решение в отношении другого лица, то всегда существует возможность, что он
тем самым поступит с ним не по праву, однако такой возможности никогда не
бывает в решениях относительно себя самого... Следовательно, только согласованная и объединенная воля всех в том смысле, что каждый в отношении
всех и все в отношении каждого принимают одни и те же решения, стало быть,
только всеобщим образом объединенная воля народа может быть законодательствующей»16.
Самое главное в размышлении Канта – это соединение практического разума и суверенной воли, прав человека и демократии. Для того чтобы разуму,
который должен дать законное основание господству, не приходилось забегать вперед суверенной воли народа, как то было у Локка, и чтобы не приходилось укоренять права людей в неком фиктивном естественном состоянии,
самой же автономии законодательной практики приписывается некая разумная структура. Но поскольку совокупная воля граждан государства может проявиться лишь в форме всеобщих и абстрактных законов, то эту волю необходимо принудить к некоторой операции – она должна исключить любые интересы, которые невозможно обобщить, и допускать только такие установления,
которые будут гарантировать всем равные свободы. В соответствии с этой
концепцией практика народного суверенитета одновременно обеспечивает и
права человека.
Благодаря якобинцам, ученикам Руссо, эта мысль не только приобрела практический резонанс, но и породила сопротивление либеральных противников.
Критики выдвинули следующий довод: фикция единой народной воли может
быть осуществлена лишь ценой того, что отдельные частные воли в их гетерогенности замалчиваются или подавляются. И действительно, уже Руссо представлял себе конституирование народа-суверена как некий экзистенциальный
акт социализации, посредством которого все обособленные индивиды превращаются в граждан государства, ориентирующихся на общее благо. Эти граждане государства суть в таком случае члены одного коллективного тела и выступают как субъекты законодательной практики, освобождающейся от всех
отдельных интересов, от интересов частных лиц, которым подобает только
подчиняться закону. В результате на добродетельного гражданина государства, его мораль, ложится чрезмерная нагрузка, и она отбрасывает длинную
тень на традицию руссоизма. Ведь допускать республиканские добродетели
16
Кант И. Соч. Т. 4. Ч. И. М., 1965. С. 234.
88
реалистично только в человеческом общежитии с нормативным консенсусом,
заранее гарантированным благодаря традиции и этносу. «Чем менее сопряжены между собой отдельные воли и воля всеобщая, т. е. чем менее сопряжены между собой нравы и законы, тем более возрастает принудительная
власть»,– пишет Руссо17.
Итак, либеральные возражения против руссоизма могут опираться на самого Руссо: ведь современные общества не гомогенны.
2. Оппоненты подчеркивали многообразие интересов, которые надо как-то
выровнять, подчеркивали плюрализм мнений, который надо преобразовать в
некий консенсус большинства. Однако критика, обращенная в адрес «тирании
большинства», выступает в двух разных вариантах. Классический либерализм,
представленный Алексисом де Токвилем, понимает суверенитет народа как
такой принцип равенства, который нуждается в ограничении. В том варианте
отражается страх буржуа перед «гражданином» (citoyen) – как бы тот не взял
над ним верх: если в конституции правового государства не ограничивать демократию народа, то дополитические свободы отдельного человека оказываются в опасности. Вот сама суть возражения. Вследствие этого теория откатывается назад, ибо получается, что практический разум, который воплощается
в конституции, снова оказывается в противоречии с суверенной волей политических масс. Опять перед нами проблема, которую пытался решить Руссо с
помощью идеи, согласно которой народ сам дает себе законы. Поэтому демократически-просвещенный либерализм придерживался подлинной интенции
самого же Руссо.
Критика приводит здесь не к ограничению, а к иному истолкованию принципа суверенитета народа. Теперь народный суверенитет может проявиться
только в условиях дискурса – процесса образования мнений и воли, процесса,
который сам себя дифференцирует. Еще раньше, чем Джон Стюарт Милль в
своем сочинении «О свободе» (1859) объединил равенство и свободу в представлении о ведущей дискурсе общественности, южно-немецкий демократ
Юлиус Фрёбель в своем памфлете (1848) развивал идею всеобщей воли, которая теперь уже не мыслится утилитаристски. Эта всеобщая воля, согласно
Фрёбелю, должна образовываться из свободной воли всех граждан путем дискуссии и голосования. «Мы хотим социальной республики, т.е. государства, в
котором счастье, свобода и достоинство каждого человека признаны всеобщей
целью всех, в котором совершенство общества в сферах права и власти проистекает из взаимопонимания, соглашения всех членов общества»18. Годом
раньше Фрёбель выпустил в свет «Систему социальной политики»19, книгу, в
которой весьма интересно связывал принцип свободной дискуссии с принципом большинства. Вот это я и хотел бы пояснить. Фрёбель приписывает общественному дискурсу такую роль, которую Руссо отводил лишь форме закона.
17
Rousseu J.-J. Contract Social. В. 3. Кар. I.
18
Frobei J. Monarchic oder Republik. Mannheim, 1848. S. 6.
19
Idem. System der socialen Politik. Mannheim. 1847 (цит. по: FrobeiШ System der socialen
Politik. Aachen, 1975).
89
Нормативный смысл значимости закона, который заслуживает того, чтобы все
соглашались с ним, невозможно выводить исключительно из логико-семантических особенностей абстрактно-всеобщих законов, – так полагал Руссо. Вместо этого Фрёбель обращается к тем условиям коммуникации, при которых
возможно как-то комбинировать процесс образования мнения, ориентированный на истину, с процессом образования воли большинства. При этом Фрёбель
твердо придерживается понятия автономии, которое было выдвинуто Руссо:
«Закон существует всего лишь для того человека, который либо сам его создал,
либо же согласился с ним. Для любого другого человека это не закон, а заповедь или приказ»20. Поэтому законы требуют согласия всех, притом согласия,
которое было бы обоснованно. Демократический законодатель, однако, издает
свои законы, имея в виду только большинство. То и другое можно соединить
лишь при условии, что принцип большинства находится в некой внутренней
сопряженности с исканием истины. Итак, общественный дискурс должен опосредовать разум и волю, формирование мнений всех и формирование воли
большинства народных представителей.
Решение большинства может приниматься только таким образом, что его
содержание считается рационально мотивированным (хотя и не застрахованным от ошибки) итогом дискуссии, которая как бы условно завершается, поскольку необходимо принять, наконец, какое-то решение. «Дискуссия способствует тому, чтобы убеждения, которые сложились в духовном мире различных людей, воздействовали друг на друга; она разъясняет их и расширяет круг
тех, кто их признает. [...] Практическое определение права – это следствие развития и признания предшествующего теоретического правосознания в обществе, но достигнуть этого можно только [...] благодаря согласию и принятию
решения большинством голосов», – пишет Фрёбель21. Он интерпретирует решение большинства как условное согласие, как одобрение меньшинством той
практики, которая направляется волей большинства: «От меньшинства никто
не требует, чтобы оно отказывалось от своей воли, чтобы оно объявляло свое
мнение ошибочным; от меньшинства не требуют даже того, чтобы оно отказывалось от своей цели. Но... требуют, чтобы меньшинство отказалось от практической реализации своего убеждения до тех пор, пока ему не удастся лучше
представить свои аргументы и собрать необходимое число согласных с ним»
22
.
3. Позиция Фрёбеля показывает, что нормативная напряженность связей
между равенством и свободой может быть разрешена только тогда, когда мы
отказываемся трактовать принцип народного суверенитета в духе сугубой
конкретности.
Фрёбель насаждает практический разум не вместе с одной лишь формой
всеобщего закона суверенной воли коллектива (подобно Руссо), но он укоре-
20
Ibid., S. 97.
21
Frobei J. System der socialen Politik. S. 96.
22
Ibid., S. 108.
90
няет его в самой процедуре образования мнения и воли. Процедура же устанавливает, когда политическая воля, отнюдь не тождественная с разумом, всетаки имеет на своей стороне поддержку разума. Это предостерегает Фрёбеля
от нормативного обесценивания плюрализма. Дискурс общественности – вот
посредническая инстанция между разумом и волей. Фрёбель пишет: «Единство убеждений было бы несчастьем для прогресса познания, но единство цели
в делах общества – это необходимость»23. Итак, единая воля создается большинством, но соединить это с «принципом равной значимости личной воли
всех» можно лишь при условии, если мы присоединим сюда еще один принцип: «С помощью убеждения сокращать заблуждения»24. Такой принцип может утверждать себя в противовес тираническому большинству лишь в общественных дискурсах. Поэтому Фрёбель постулирует необходимость и образования народа, и высокого уровня образования для всех, и свободы теоретического выражения мнений и их пропаганды. Фрёбель первым распознал и конституционно-политическое значение партий, и значимость партийно-политической борьбы за большинство голосов, борьбы, которую следует вести средствами «теоретической пропаганды». Только открытые структуры коммуни-
кации могут помешать тому, чтобы авангардные партии брали верх над другими. Должны существовать только «партии», а не «секты»: «Партия стремится к тому, чтобы заявить в государстве о своих сепаратных целях, секта же
– к тому, чтобы посредством своих сепаратных замыслов преодолеть государство. Партия хочет достичь господства в государстве, а секта – подчинить государство своей форме существования. Достигая господства в государстве, партия стремится раствориться в нем; секта же хочет, растворяя государство в
себе, прийти к господству»25. В изображении Фрёбеля лишенные четкой организации партии его времени предстают как вольные ассоциации, которые специализируются на том, чтобы оказывать влияние на процесс складывания общественного мнения и общей воли, действуя в первую очередь посредством
аргументов. Партии представляют собой организационное ядро многоголосо
дискутирующей публики, которая состоит из граждан государства, решает вопросы на основе принципа большинства и занимает в государстве место суверена.
В то время как у Руссо суверен воплощал (verkorperte) в себе власть и закон-
ную монополию власти, публика у Фрёбеля – это уже не тело (kein Korper), а
только среда, в которой происходит многоголосый процесс образования мнения, где сила заменена взаимопониманием. А процесс образования мнения в
свою очередь рационально мотивирует решения большинства. Таким образом,
партия и спор партий в рамках политической общественности (Offentlichkeit)
предназначены к тому, чтобы придать долговечность руссоистскому акту общественного договора, переведя его в форму, как выражается Фрёбель «легальной и перманентной революции».
23
Ibid., S. 108.
24
Frobel J. System der socialen Politik. S. 105.
25
Ibid., S. 277.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]