Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Памятники общественно-политической мысли XX века. Ч.II. Учебно-методическое пособие
.pdf
51
группы, которая каким-либо образом держалась бы вместе, и так как мы не
знаем даже, какой критерий определяет элитиста как такового, у нас остается
вместо путеводной нити лишь одно: возможность проследить за тем, кто в каком значении (значениях) употребляет термин «элита». Я уже отмечал в данной связи, что Лассуэлл изменил значение, в котором термин фигурировал у
Парето, превратив «элиту» в чисто альтиметрическое понятие, определяемое
как «обладающие наибольшей властью», «высший властвующий класс» или
«власть имущие данного государства» [...], и что это серьезное, семантическое
изменение. По всей вероятности, Лассуэлл свел термин «элита» к значению
«обладающие властью» ради Wertfreiheit, т.е. ради соблюдения принципа свободы от оценочных суждений; даже если так, все же, придавая «элите»
нейтральную коннотацию, он взял на себя излишний труд и при этом сам создал трудность; он взял на себя излишний труд, так как мог воспользоваться
каким-либо из уже существующих нейтральных терминов. У Моски термин
«политический класс» вполне свободен от оценочности. Властвующая группа,
контролирующее меньшинство, власть имущие – все это тоже свободные от
оценочности термины. Трудность же он создал, по крайней мере, для теории
политики, тем, что введенное им переопределение лишило этот терминологический ряд единственного остававшегося в нем ценностно нагруженного термина.
Если элитам, специфически политическим элитам, определение дается просто по признаку обладания властью или по альтиметрическому основанию, то
уже само по себе такое определение мешает рассмотреть противоречие между
элитными качествами (и стандартами), с одной стороны, и властными позициями (неравномерно уподобляемыми элитным позициям) – с другой. В ре-
зультате от исследователей элит ускользает фундаментально важная искомая
истина – а она не в том, что существуют власть имущие, и не только в том,
плюральна ли властвующая элита (элиты), а в том, в конечном счете, представлены ли в лице власть имущих элиты подлинные или лишь выдаваемые за таковые. (Интересно отметить, что все это, равно ускользая от элитистов и антиэлитистов [...], составляло, однако, предмет серьезного интереса Ч. Райта Миллса, который четко различал властвующую и интеллектуальную элиты и нацеливал поиск на достижение подотчетности первой по отношению ко второй.)
Итак, скрытый смысл, который неизбежно таит в себе лассуэллский подход,
состоит, в конечном счете, в том, что этот подход либо безосновательно вменяет ценностное достоинство элиты всякой властной структуре, какая
только существует, либо обесценивает все то в ней, что может таким досто-
инством обладать, либо, наконец, совмещает в «нечестивом союзе» то и другое. Отсюда мы можем прийти к полнейшей его профанации. В этом случае
наилучшее оправдание для своих нападок находят антиэлитисты, во втором –
их естественные предшественники. В обоих случаях мы грешим смешением
факта с легитимностью, а в принципе также и тем, что выхолостили ценност-
ное содержание ценностной проблемы.
Вернемся к проблеме выбора между направлениями к высшему или же к
низшему уровню в движении к равенству. Мы остановились на том, что если
антиэлитистская позиция может способствовать (каковы бы ни были намерения) лишь уравниванию по низшему уровню, то интригующий вопрос в том,
52
действительно ли предполагаемых элитистов заботил противоположный выбор – движение к равенству в направлении высшего уровня. Отчасти на вопрос
уже отвечено: лассуэллианская школа, если судить по ее теории элиты, не проявляет такой заботы. А остающаяся часть ответа такова же, поскольку в последние десятилетия в теории демократии упор всюду делался на горизонтальной демократии; а чем больше демократия мыслится нами единственно в горизонтальном измерении, тем больше мы имеем (перефразируя Маркузе) одномерную демократию, которая соответствует в высшей степени обыденному
одномерному равенству.
Конечно, в публикуемых работах авторы продвигаются вперед – от «равенства власти», понимаемого как горизонтальное равенство (равная власть демоса), к «равенству возможности», т.е. к равенству, предполагающему вертикальные процессы. Однако равные возможности указывают на некоторый
начальный момент, на исходное, а не конечное состояние. Если нас интересует, какой ценностный смысл несет в себе каждый тип равенства, то, думается, равенство возможности, оправдывая продвижение, выход в люди (an
emerging), не обязательно придает такому выходу в люди ценностное качество. Представляется поэтому, что равенством, которое решающим образом
качественно определяет (centrally qualifies) вертикальные процессы и технологию демократии, является «равенство по основанию достоинств», т. е. аристотелевское соразмерное равенство. Для того чтобы равенство понималось как
возвышающая ценность, соответствующая такому назначению максима такова: равным – равное (The same to sames), иными словами, каждому – по его
заслугам, способностям или таланту. [...]
Сформулированное выше нормативное определение гласило: Демократия
должна представлять собой селективную полиархию. Его можно теперь дополнить следующим определением: Демократия должна представлять собой
полиархию по основанию достоинств. Нас может оставить равнодушными довод, что уравнивание неравных талантов не являет собой справедливое, но
представляет несправедливое равенство. Однако уж вряд ли можно подвергнуть нападкам тот аргумент, что равенство по основанию достоинств (соразмерно компетентности) благотворно для общества в целом, тогда как равенство по основанию недостоинств (неравным – равное положение) есть равен-
ство, выполняющее вредную службу, коллективно пагубное равенство. По
формулировке Ролза, «социальное и экономическое неравенства должны быть
приведены к такому порядку, (а) при котором можно с разумным основанием
ожидать, что оба вида неравенства пойдут на пользу каждому, и (б) при котором оба они затрагивают положения и должности, открытые для всех». Что ж,
если бы все было приведено к такому порядку, это была бы достаточно выразительная картина полиархии по основанию достоинств.
Развернутое выше изложение вызовет наряду с прочими и то нарекание, что
на слишком уж абстрактном уровне это изложение парит. Вопрос, который
особенно необходимо поставить, чтобы придать аргументации известную конкретность, таков: равенство [по основаниям, применяемым] в соотнесении с
кем? А чтобы ответить, я намерен обратиться к понятию «референтная
53
группа», точнее, к элите (в исходном значении термина), понятой как референтная группа. Связь здесь та, что термин «элита», выражая идею «достойный избрания», указывает тем самым на референтную группу, и именно ценностную референтую группу. (Заметим, что, как и в случае с «отбором, подбором», термин «элита» оказался лишен ценностного значения только в сфере
политики. Когда мы говорим, например, об элитах интеллектуальных, исходная коннотация остается.) Стало быть, на вопрос: «равенство в соотнесении с
кем?» – можно ответить: в соотнесении с ценностными параметрами элиты.
Подразумевается, что конкретные элиты вовсе не состоят из власть имущих
(из тех, кто фактически составляет политический класс) и не совпадают с
ними. Отнюдь: при подходе, основанном на использовании референтных
групп, конкретные группы находятся под постоянным пристальным наблюдением; с них снимаются «эталонные данные», формируемые на основе их добродетелей, если – и только если – у них есть добродетели. Мы можем резюмировать суть дела так: равенство конкретно вызывает возвышение, ценностное
продвижение, будучи увязано с «элитой», если [последний] термин толковать
в смысле референтной группы, включив его в референтную теорию элит.
Поскольку мы проделали в этой главе немалый путь, воспроизведем нить
нашего рассуждения. Когда мы начинаем рассматривать демократию как систему управления, мы сталкиваемся с проблемой контролирующих групп и
руководства. Один способ отношения к проблеме – признание того, что власть
распределена неравномерно, что существуют властвующие группы и что они,
по всей вероятности, будут существовать и впредь. Это можно назвать реалистической позицией; и мое возражение по данному поводу состоит не в том,
что тут что-либо не так с фактической стороны (empirically), а в том, что такая
позиция оставляет все как есть. Противоположный способ отношения к проблеме виден на примере антиэлитистской позиции; и здесь мое возражение
сводится к тому, что отдельным достижениям полемического свойства в активе антиэлитистской позиции противостоит намного более серьезная ущербность ее по части глубины. [...]
Если ориентировать обсуждаемый предмет на перспективу, то уместно поставить вопрос: откуда исходят уже существующие и надвигающиеся новые
угрозы демократии как политической форме? От какого-либо вида «правления
меньшинства»? Не думаю. Ибо очевидный факт состоит в том, что все демократические правительства – некоторые в большей, некоторые в меньшей степени – переживают убыль авторитета (are in less authority) и находятся под
натиском непомерного количества требований, которых не в состоянии принять к выполнению. Кстати, перегруженность не означает большего объема
управления. Хоть первое, может быть, и облегчается вторым, все же одно отнюдь не обязательно предполагает другое. Итак, мы живем в условиях демократии, постоянно испытывающей затор, находящейся под давлением с разных сторон, характеризуемой низкой способностью к управлению, т.е. нестойкостью в отношении предъявляемых ей требований и слабой способностью к
принятию и осуществлению решений. Для 60–70-х гг. наиболее типичны были
нерешительность, недальновидность и чрезмерные расходы [...] Не во всем
54
приведенный перечень вызывает непременно неудовлетворенность. Фактически все это убедительно свидетельствует – вопреки противоположным утверждениям перфекционистов, сторонников концепции участия и популистов, –
что народ лишен своей власти. Ибо все это подтверждает, до какой степени
представительная система связей максимизировала момент отклика
(responsiveness). Однако отклик, отзывчивость – лишь один из элементов представительной системы управления. Правление, которое просто уступает требованиям, просто соглашается, – такое правление оказывается в высшей степени безответственным, не оправдывающим своих ответственных обязательств. Тот, кто представительствует, несет ответственность не только перед
кем-то, но и за что-то. Можно в этом смысле сказать, что представительствование по самой своей сути складывается из двух составных элементов: отзывчивости (отклика) и самостоятельной ответственности. И чем более системы
управления становятся отзывающимися на что-то в ущерб своей ответственности за что-то, тем вероятнее мы окажемся с плохим управлением или вообще без управления. А это опять-таки значит, что, чем дальше мы зашли в
отзывчивости, тем сильнее необходимость в самостоятельной ответственности, в чем реально и состоит руководство.
Мы, таким образом, возвращаемся к вопросу, с которого начали, а именно:
является ли руководство неотъемлемым элементом демократии? Старая, но
ныне с новой энергией высказываемая точка зрения состоит в том, что в руководстве есть нужда лишь постольку, поскольку остается второстепенной роль
народа. Этому охотно аплодируют. Если бы, однако, те, кто выступает с изложением такой точки зрения, сами в нее верили, тогда почему бы не заменить
руководителей «администраторами», назначаемыми по жребию? Подождем,
пока такая альтернатива будет поставлена на испытание, а я тем временем завершу свое резюме.
Осуществляя у себя демократию, определяемую как выборная (elective) полиархия, мы не обращаемся тем самым к налаживанию «хорошего» функционирования системы, так как соперничество на выборах не обеспечивает качества результатов, а только демократичность, способа их достижения. Остальное же – то, насколько ценен конечный результат, – зависит от качества (не
только от отзывчивости) руководства. Однако, хотя сплошь и рядом признается жизненно важная роль руководства, тем не менее оно получает в теории
демократии лишь весьма незначительный статус. Мой поиск вертикального
нормативного определения представляет собой попытку продвинуться в решении данной проблемы. С этой целью я предложил референтную теорию элит
и два кратких (shorthand) определения, которые по замыслу должны представлять собой (а) селективную полиархию и (б) полиархию по основанию достоинств (заслуг). Как выразился Джон Стюарт Милль: «Когда нам хочется иметь
хорошую школу, мы не сбрасываем со счетов учителя» [...] Многого или немногого стоят данные предложения, в любом случае не уйти от сути проблемы, заключающейся в том, что вообще теория демократии не спроецировала равенство как ценность на вертикальное измерение. Если бы было вообще
55
возможно свободное от руководства общество, мы могли бы поистине радоваться; в этом отношении мы в последнее время славно себя показывали. Ну,
а если отсутствие руководства или безлидерство все-таки отнюдь не выход,
тогда наше нынешнее принижение элит или опасения перед ними представляют собой анахронизм, который не дает увидеть стоящие перед нами проблемы и грозящие опасности. Чем больше мы теряем из виду демократию как
систему управления, тем больше осложняются наши затруднения и тем неотступнее они нас одолевают.
Вопросы для самоконтроля:
1. Что такое «контролирующая группа»?
2. Какие критерии для выделения контролирующего меньшинства предла-
гает автор?
3. Что такое альтиметрический метод?
4. Почему Парето остановил свой выбор на термине «элита»?
5. Какой смысл в термин «элита» вкладывал Лассуэлл?
6. Почему автор называет античную демократию горизонтальной?
7. Почему Сартори называет современную представительную демократию
безыидеальной, существующей без ценностной опоры?
8. Какой смысл автор вкладывал во фразу «Демократия должна представ-
лять собой селективную полиархию».
9. Как автор трактует понятие «равенство»?
10. Как равенство сочетается с вертикальной демократией?
11. Какой смысл автор вкладывал во фразу «Демократия должна представ-
лять собой полиархию по основанию достоинств»?
12. Откуда исходят уже существующие и надвигающиеся новые угрозы де-
мократии как политической форме?
13. Из каких двух составных элементов складывается представительствова-
ние?
14. Является ли руководство неотъемлемым элементом демократии?
15. К каким выводам приходит автор?
56
Пшеворский А. Переходы к демократии
13
Пшеворский Адам (род. в 1940) – польско-американский политолог. Исследует проблемы демократии, политической экономии, транзитологии, методологии транснациональных исследований. Ему принадлежит значительный вклад в развитие компаративистики:
А. Пшеворский – один из ключевых участников международного проекта «Переходы от
авторитаризма к демократии», проведённого в Университете Дж. Гопкинса (США); его результатом стало 4-томное издание с анализом перехода от авторитарных к демократическим режимам на примерах стран Южной Европы (Испания, Португалия, Греция) и Латинской Америки. Основные работы: «Капитализм и социал-демократия» (1985) и «Демократия и рынок. Политические и экономические реформы в Восточной Европе и Латинской
Америке» (1991).
Введение
Стратегическая проблема переходного периода – прийти к демократии, не
допустив, чтобы тебя убили те, у кого в руках оружие, или уморили голодом
те, кто контролирует производственные ресурсы. Уже из самой этой формулировки следует, что путь, ведущий к демократии, тернист. А конечный результат зависит от пути. В большинстве стран, где была установлена демократия, она оказалась непрочной. В некоторых из них переход вообще заклинило.
Для всякого перехода центральным является вопрос о прочной демократии,
т. е. о создании такой системы правления, при которой политические силы ставят свои ценности и интересы в зависимость от не определенного заранее взаимодействия демократических институтов и подчиняются результатам демократического процесса. Демократия прочна, когда большинство конфликтов
разрешается при посредстве демократических институтов, когда никому не
позволено контролировать результаты ex post и они не предрешены ex ante;
результаты значимы в известных пределах и вынуждают политические силы
им подчиниться.
Заметим, что процесс распада авторитарного режима можно повернуть
вспять, как это случилось в 1968 г. в Чехословакии, в 1974 г. в Бразилии и в
1981 г. в Польше. Он может привести и к новой диктатуре, как это произошло
в Иране и Румынии. И даже если не будет установлена старая или какая-нибудь новая диктатура, переход может остановиться на полдороге и вылиться в
такую форму правления, которая ограничивает конкуренцию или оказывается
под угрозой военного вмешательства. Но и в том случае, когда все же удается
прийти к демократии, она не обязательно оказывается прочной. При определенных условиях деятельность демократических институтов может привести
к тому, что, в конце концов, отдельные влиятельные политические силы сделают выбор в пользу авторитаризма. Следовательно, прочная демократия – это
всего лишь один из возможных исходов процесса распада авторитарных режимов.
13
Печатается по: Пшеворский А. Переходы к демократии // Путь. 1993. №3. С. 3–56.
57
Рассмотрим весь спектр возможностей, связанных с различными ситуациями переходного периода, с теми моментами, когда авторитарный режим распадается и на повестку дня встает вопрос о демократии. В зависимости от целей и ресурсов конкретных политических сил и структуры возникающих конфликтов вырисовываются пять возможных исходов этого процесса.
1. Структура конфликтов такова, что ни один демократический инсти-
тут не может утвердиться и политические силы начинают бороться за новую диктатуру.
Конфликты, касающиеся политической роли религии, расы или языка,
меньше всего поддаются разрешению с помощью институтов.
Наиболее характерным примером в этом отношении является, пожалуй,
Иран.
2. Структура конфликтов такова, что ни один демократический инсти-
тут не может утвердиться и все же политические силы соглашаются на
демократию как на временное решение.
Парадигмальный пример подобной ситуации предложил О'Доннелл в своем
исследовании Аргентины 1953–1976 гг. Основными предметами экспорта в
аргентинской экономике были дешевые товары, и демократия там появляется
как результат коалиции городской буржуазии и городских масс (альянс «город
– город»). Создаваемые на основе данного альянса правительства стремятся
наладить потребление на внутреннем рынке. Через некоторое время эта политика приводит к кризису платежного баланса и побуждает городскую буржуазию вступить в союз с земельной буржуазией, в результате чего образуется
коалиция «буржуазия – буржуазия». Эта коалиция стремится снизить уровень
массового потребления и нуждается для этого в авторитаризме. Но по прошествии времени городская буржуазия обнаруживает, что осталась без рынка, и
вновь меняет союзников, на этот раз возвращаясь к демократии.
Исследуем этот цикл на этапе, когда диктатура только что распалась. Главная действующая сила – городская буржуазия – может выбрать одно из трех:
а) сразу установить новую диктатуру; б) согласиться на демократию, а затем,
когда наступит кризис платежного баланса, сменить союзников; в) сделать выбор в пользу демократии и поддерживать ее в дальнейшем. Имея в виду экономические интересы городской буржуазии, а также структуру конфликтов,
оптимальной следует считать вторую стратегическую линию. Отметим, что
дело здесь не в какой-то близорукости: городская буржуазия сознает, что в будущем ей придется изменить свой выбор. Демократия служит оптимальным
переходным решением.
3. Структура конфликтов такова, что если бы были введены отдельные
демократические институты, они могли бы сохраниться, однако соперничающие политические силы борются за установление диктатуры.
Подобная ситуация может возникнуть, когда предпочтения политических
сил различны в отношении конкретных институциональных структур; например, в отношении унитарной или же федеративной системы. Одна часть населения какой-либо страны выступает за унитарную систему, другая – за федеративную. Что произойдет при таких об обстоятельствах, неясно. Возможно,
58
что если какая-то институциональная структура будет временно принята, это
обретет силу договора и утвердится. Однако весьма вероятным является и открытый конфликт, дегенерирующий до состояния гражданской войны и диктатуры.
4. Структура конфликтов такова, что в случае введения некоторых демо-
кратических институтов они могли бы выжить, однако соперничающие политические силы соглашаются на нежизнеспособную институциональную
структуру.
Но разве это не какое-то извращение? Тем не менее, существуют ситуации,
при которых следует ожидать именно этого исхода. Что же дальше? Предположим, что некий военный режим ведет переговоры о передаче власти. Силы,
представляемые этим режимом, предпочитают демократию с гарантиями их
диктаторских интересов, но боятся демократии без гарантий больше, чем status quo. И они в состоянии поддерживать диктаторский режим, если демократическая оппозиция не соглашается на институты, которые бы обеспечивали
им такую гарантию. Оппозиция, со своей стороны, понимает, что если она не
согласится на эти институты, военные вновь закрутят гайки. В результате на
свет появляется демократия «с гарантиями». Если же вновь созданные демократические институты начинают подрывать власть военных, долго им не продержаться. В подобных ситуациях проявляется и политическая близорукость,
и отсутствие знаний. Парадигмальный пример – события в Польше.
5. Наконец, структура конфликтов (дай-то бог) такова, что некоторые
демократические институты могли бы сохраниться, и когда их вводят, они
действительно оказываются прочными.
Условия, при которых появляются эти результаты, и пути, ведущие к ним,
и составляют тему настоящей работы. Прологом к ней служит рассмотрение
процесса либерализации авторитарных режимов. Затем рассматривается ход
развития конфликтов, касающихся выбора институтов. Это происходит в двух
различных контекстах: когда старый режим передает власть в результате переговоров и когда он распадается и проблема создания новых демократических институтов полностью переходит в руки прото-демократических сил.
Последний раздел посвящен взаимодействию институтов и идеологий.
Гипотезы, выдвигаемые при таком подходе, указывают на последствия конфликтов между сторонами, которые имеют свои особые интересы и ценности
и действуют в не зависящих от их воли условиях. Эти гипотезы должны быть
проверены с помощью фактов, наблюдаемых в различных странах. Таким образом, гипотезы и факты носят сравнительный характер. И по мере развития
событий в Восточной Европе в нашем распоряжении впервые оказывается достаточное количество конкретных свидетельств, позволяющих проверить гипотезы систематически и даже статистически. В настоящей работе я только
выдвигаю такие гипотезы и не занимаюсь их проверкой.
Либерализация
Всем диктатурам, каким бы ни были в них пропорции «кнута и пряника»,
свойственна одна общая черта: они терпеть не могут и не терпят независимых
59
организаций. Дело в том, что когда нет «коллективных» альтернатив, отношение отдельных лиц к существующему режиму мало сказывается на его стабильности. Уже Вебер отмечал, что «люди смиряются при отсутствии приемлемой альтернативы, в этом случае отдельная личность чувствует себя слабой
и беспомощной». Авторитарным режимам угрожает не подрыв их легитимности, а организация контргегемонии: коллективные проекты альтернативного
будущего. Только наличие коллективных альтернатив дает отдельной личности возможность политического выбора. Поэтому авторитарные режимы испытывают ненависть к независимым организациям и стараются или подчинить
их централизованному контролю, или же подавить с помощью силы. Поэтому
они так боятся слов, даже если слова передают то, что всем известно; не содержание, а сам факт произнесения может нести в себе мобилизующий потенциал.
Почему же в какой-то момент группа, принадлежащая к авторитарному истеблишменту, вдруг начинает проявлять терпимость к какой-нибудь независимой организации гражданского общества? Испанский режим на определенном
этапе прекратил преследования «рабочих комиссий» («comissiones obreras»);
генерал Пиночет допустил возрождение политических партий; в июле 1986 г.
генерал Ярузельский издал указ об амнистии всех лиц, осужденных за политическую деятельность, не содержавший пункта о рецидивах, и это послужило
сигналом к легализации оппозиции; Эгон Кренц не препятствовал появлению
первых ростков «Нового Форума». Все это – свидетельства об образовании
трещин в монолитном блоке авторитарной власти, они дают знать гражданскому обществу, что, по крайней мере, некоторые формы независимых организаций не будут подавляться. Это – признаки начинающейся либерализации.
Объяснять такие решения можно двояким образом: «сверху» или «снизу».
В какой-то степени эти типы объяснения отражают реальность. Венгрия,
например, обычно рассматривается как почти чистый случай раскола в авторитарной власти. По словам К. Гроса, «не оппоненты разрушили партию, а –
как это ни парадоксально – само руководство». В Восточной Германии мы
наблюдали другую крайность: во властных структурах не было и намека на
раскол до тех пор, пока сотни тысяч людей не заполнили улицы Лейпцига. И
все же в литературе, посвященной исследованию конкретных событий (casestudy), для объяснения одного и того же события зачастую приводятся совершенно различные причины. Кардозо видел причины бразильского distensao,
смягчения напряженности, в давних разногласиях среди военных, а Ламонье
считал это результатом массового движения. Так что модели этих двух типов,
«сверху-вниз» и «снизу-вверх», часто соперничают при объяснении процесса
либерализации.
Аналитические трудности возникают потому, что модель, в которой различаются только два направления, слишком груба. Не являясь подлинной революцией, массовым восстанием, ведущим к полному уничтожению репрессивного аппарата, решения о либерализации принимаются и сверху, и снизу. Ибо
даже в тех случаях, когда раскол авторитарного режима становился очевидным еще до всякого массового движения, остается неясным, почему режим
60
дал трещину именно в данный конкретный момент. Отчасти ответ всегда состоит в том, что либерализаторы увидели возможность альянса с теми силами,
которые до этого времени оставались неорганизованными. Таким образом, в
гражданском обществе уже есть сила, с которой можно объединиться. И,
наоборот, в тех случаях, когда массовое движение предшествовало расколу
режима, остается неясным, почему режим решил не подавлять его силовыми
методами. Отчасти ответ состоит в том, что режим был поделен между либерализаторами и сторонниками твердой линии (hardliners). Либерализация – результат взаимодействия разногласий внутри авторитарного режима и независимой организации гражданского общества. Массовое движение служит для
потенциальных либерализаторов сигналом о том, что возможен альянс, который мог бы изменить соотношение сил в руководстве; и наоборот, разногласия
в руководстве указывают гражданскому обществу, что политическое пространство открыто для вхождения в него независимых организаций. Поэтому
массовое движение и разногласия внутри руководства взаимно подпитывают
друг друга.
Независимо от того, что проявит себя первым – раскол в руководстве или
массовое движение, – либерализация следует одной и той же логике. Различны
лишь темпы. Массовое движение диктует темп преобразований, вынуждая режим решать: применить ли репрессии, или – кооптацию, или – передать
власть. И сколько бы ни продолжалась либерализация, годы, месяцы или дни,
режим и оппозиция всегда имеют дело с одним и тем же набором возможностей.
Проекты либерализации, выдвигаемые силами, принадлежащими к авторитарному истеблишменту, неизменно предполагают контролируемую «открытость» политического пространства. Обычно они возникают в результате разногласий в авторитарном блоке, порождаемых разного рода сигналами, которые возвещают о назревающем кризисе, скажем, о массовых волнениях. Проект либерализаторов обычно нацелен на снижение социальной напряженности
и укрепление собственных позиций в руководстве путем расширения социальной базы режима. Он состоит в том, чтобы разрешить самостоятельную организацию гражданского общества и инкорпорировать новые группы в существующие авторитарные институты. Таким образом, либерализация оказывается зависимой от того, насколько ее результаты совместимы с интересами или
ценностями авторитарного блока. Так, либерализацию называют открытостью
(apertura), смягчением напряженности (distensao), обновлением (odnowa) или
перестройкой (perestroika – т. е. реконструкция дома). Эти термины недвусмысленно указывают на границы реформ.
Либерализации присуща нестабильность. Обычно происходит то, что Илья
Эренбург в 1954 г. назвал оттепелью: таяние айсберга гражданского общества,
приводящее к затоплению дамб авторитарного режима. Как только репрессии
ослабевают, первая реакция – бурный рост независимых организаций в гражданском обществе. За короткое время возникают студенческие ассоциации,
профессиональные союзы, протопартии. В Бразилии первыми организовались
юристы, журналисты и студенты; за ними последовали comunidades de base,
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]