Ночная фиалка. Рассказы и повести

Впоследствии Симонов много раз возвращался памя­тью к этому странному времени жениховства и первона­чального замужества и никогда не находил в них ни логи­ки, ни оправдания, ни надобности: было холодное наваж-

Однако обязанность доставать деньги осталась за ним и с каждым годом настоятельно увеличивалась. За деть­ми Лидия никогда не ходила. Не любила и не умела это­го. Около девочек были всегда кормилицы, няньки и бон­ны. Сама же мать только наряжала их, как кукол, и игра­ла с ними, как с куклами, в течение десяти минут в сутки. Переводы с иностранных языков оказались милым вздо­ром заневестившейся барышни. Знала она, правда, – и то с грехом пополам, – слов по сто на каждом из трех главных европейских языков, но для профессии перевод­чицы этот багаж был и скуден и легковесен. А главное, к занятию этому у Лидии не было ни призвания, ни терпе­ния. Занимала ее больше всего легкая, суетливая, под­вижная общественная благотворительность, устройство литературных и студенческих вечеров, лотереи и базары и прочие веселые пустяки, с приглашением знаменито­стей, с продажей шампанского и цветов и с постоянны­ми предлогами заказывать новые модные костюмы, Больше всего имела Лидия успех в только что народив­шихся, бесшабашных кружках новой литературы, поэ­зии и живописи, – у всей этой молодежи, носившей ди­ковинные девизы кубистов, футуристов, акмеистов и даже ничевоков. Они в ней находили порочную прелесть верленовских изломов и манящую жуть сладострастия Пикассо. Впрочем, все эти божественно дерзкие переу­страиватели мирового искусства никогда не задумыва­лись над смыслом и значением тех умопомрачительных слов, которые они походя роняли, веско, гулко, бездонно­глубоко и абсолютно непонятно для непосвященных буржуев. Ничего! Им все благоговейно сходило с рук. Та­кое уж сверхчеловеческое поветрие носилось тогда, неза-

сотнях журналов, которые ежедневно возрождались под самыми драконистыми заглавиями, чтобы через два-три дня тихо и бесследно опочить. Лидия, со всегдашней сво­ей страстью к шумливым, безвкусным и дешевым безде­лушкам, одной из первых записалась в горячие поклон­ницы всех этих «истов», в их верного друга, в их деятель­ную помощницу и пропагандистку. Они же называли ее своей мамой, своей музой, своим икс-лучом и аккуратно, целыми стаями посещали по пятницам ее несколько скучноватый, но услужливый и гостеприимный салон, где подавались очень вкусные сандвичи и отличное кавказ­ское красное вино «Мукузань».

Симонов вначале не без интереса и любопытства по­сещал декадентские вечера своей жены. Как-никак, а, по словам Лидии, на них созревало и выковывалось то но­вое, могучее и гордое искусство, которому надлежало, растоптав в прах все жалкие, скучные и нудные потуги предшественников, засиять над миром неугасимой ог­ненной звездою.

Смущенный Амфитрион невольно повел глазами по

«Горе жена блудливая и необузданная. Ноги ея не жи-

лой мысли брошенного человека, уже свыкшегося со сво­им одиночеством:

Настало время, когда в маленькой, когда-то мило уют­ной комнате на Песках с утра до вечера только и стало слышаться одно это желтое, ужасное, проклятое, ядови­тое и такое всемогущее слово – деньги. Вы, как кажется, позабыли о деньгах? Где же деньги? Вы, по-видимому, все мечтаете о рае в шалаше, а не о деньгах. Вы, кажется, со­всем забыли, что у нас завтра – гости и, чтобы принять их, надобны деньги? Оленьке нужны деньги на башмач­ки, Юленьке нужны деньги на шубку. Кухарке нужны деньги на базар, мне нужны деньги на замшевые перчат­ки и на билет на Вагнера.

Вкус ржавого железа появлялся во рту Симонова, ког­да звучали эти металлические слова, требующие денег.