Школа адвокатуры. Руководство к ведению гражданских и уголовных дел

вкниге; в высшей степени замечательное совпадение, милорд». – Это говорится под углом в сорок пять градусов.

«Далее, милорд, имеется прописное I; я обращаю ваше особое внимание на перпендикулярность этого I; или, вернее сказать, если выражаться с более научной точностью, на недостаточную перпендикулярность этого I».

(I действительно имеет такой вид, как будто бражничало целую ночь.)

«Этот недостаток перпендикулярности повторяется три раза в несомненном почерке подсудимого, и не менее двух раз

воспариваемой записке».

«Далее, милорд, на пятой странице, семнадцатая строка снизу, имеется правоокружное О».

«Как-с?» «Правоокружное О, милорд. Я, может быть, выражусь по-

нятнее, если скажу, что это опрокинутое О. Затем, милорд, здесь есть очень замечательная и резко выраженная особенность в букве у; вы изволите усмотреть, что петля или конволюция этой буквы представляется удлиненной. Это на стр. 6, строка 2, сверху, милорд; эта особенность встречается два раза в записке и один раз в несомненном почерке подсудимого».

«Следующая буква, на которую я обращаю внимание суда, милорд, это W, на странице 7, строка 8, в книге; она встречается три раза в записке. Милорд изволит усмотреть, что ее черты представляются зазубренными (обращаясь в другую сторону) на подобие пилы, г.г. присяжные заседатели. Они зазубрены, милорд. И такие же зазубренные черты замечаются в букве М в несомненной рукописи подсудимого, милорд».

И это продолжается через весь алфавит: крючки, петли, перекладины, конволюции, лево- и правоокружности, горбы, искажения, искривления и т. д.; буквы делаются похожими на убийц, громил и тому подобных негодяев с палачом во главе.

Но стоит вам обратиться к здравому рассудку, и с его помощью перекрестный допрос низведет все эти чрезвычайные

161

особенности к естественной склонности людей подражать чужо-

му почерку. Подражание так свойственно нам, что мы подражаем другим людям бессознательно и часто даже наперекор своему желанию.

«Я нахожу», – продолжает этот фельдмаршал крючков и петель, – «совершенно необъяснимое сходство...»

Остановите его, дорогой друг! «Одну минуту, г. Непогрешимый!»

«Виноват?» восклицает Буквовед, встряхивая стеклышками на самонадеянного адвоката.

«Я очень извиняюсь», – умоляет тот, – «но позвольте узнать, куда вы изволите смотреть?».

«Я смотрю в книгу, сэр!» «А где именно, сэр?»

«Я прошу меня извинить, сэр. Если меня будут перебивать на каждом шагу, я не могу продолжать, милорд».

Но милорд вовсе не склонен помогать обвинению или

г. Непогрешимому.

«Вы сравниваете с запиской те записи в книге, которые указаны вам судом, как несомненно сделанные подсудимым, или нет?»

«Я сравниваю, сэр, записи в книге, которые я сравнил с не-

сомненными записями подсудимого, и нахожу»...

«В таком случае будьте любезны закрыть эту книгу», «Но позвольте, сэр, – если мне не дают говорить так, как

того требует... Я тогда ничего сказать не могу, милорд...». Председатель. Если вы сравниваете записи, сделан-

ные неизвестной рукой, с записями, сделанными подсудимым, и находите таким путем сходство с особенностями почерка в записке убийцы, я не могу допустить такой экспертизы».

«Тогда мне нечего говорить, милорд». Он шумно захлопывает книгу. – Это все, что требуется.

162

Его заключение устраняется из числа улик, и все его хитроумные теории, построенные на воображаемом сходстве, разлетаются, как дым.

Покажите присяжным, что жизнь подсудимого зависит от нажима в букве «D» или наклона в букве «С» или в черте буквы «F» или в точке над «I», и он уйдет от петли. Люди не только умеют писать, но и подделывать чужие особенности почерка. Почерку редко можно верить, даже в тех случаях, когда он говорит правду.

Встречаются, конечно, свидетели и сведущие люди с другими особенностями душевного склада и характера; читатель без труда подметит их отличия по своим собственным наблюдениям; но, мне кажется, при внимательном разборе он убедится, что большинство их подходит под тот или другой из указанных выше общих типов.

Впрочем, к какому бы типу они ни относились и как бы ни отличались между собой, у всех без исключения есть одна общая слабость, – тщеславие. Нет человека свободного от нее; и один человек отличается в этом отношении от другого только предметом своего тщеславия и мерой влияния его на другие свойства его характера. У одного тщеславие стремится к короне английского пера, у другого ограничивается тем, что он носит шляпу набекрень и держит большие пальцы в проймах своего жилета.

163

Глава V

Ложное alibi

Ложным alibi называется такое объяснение, в котором верны все факты, кроме даты. Некоторые думают, что такого рода alibi несокрушимы. Я полагаю, что это ошибочный взгляд, и, хотя это трудная задача, мне кажется, что в большинстве случаев она может быть с успехом исполнена. Возьмем пример ложного alibi. Предположим, что А совершил кражу со взломом в определенную ночь, между одиннадцатью и двенадцатью часами. В, С и D согласились добиться его оправдания и берутся доказать, что в указанное время подсудимый был вместе с ними в расстоянии десяти миль от места совершения преступления. Если им удастся доказать это и устоять перед перекрестным допросом, они достигнут цели.

Они знают, что на перекрестном допросе их будут спрашивать порознь как о главных обстоятельствах их встречи, так и о менее значительных подробностях: о времени выхода их из дому, о дороге, по которой они шли, о том, где останавливались, что ели и пили, как проводили время, и даже о том, в каком положении каждый из них находился по отношению к его спутникам. Если самая встреча вымышленная, нет ничего проще, чем опровергнуть весь рассказ. Но, если бы А, В, С и D пошли вместе в определенное место с тем, чтобы впоследствии рассказывать о том, что делали, каждый из них будет с успехом отвечать в судебном заседании на самые хитроумные вопросы о подробностях их встречи. Им нужно будет только условиться между собой и твердо помнить, что все это происходило в ту ночь, когда было совершено преступление. Это

164

был несомненно остроумный способ борьбы с правосудием, и надо думать, что он не раз достигал цели. Но способ этот был очевидно раскрыт, как только случилось, что на суде было установлено, что все факты были верны, а подсудимый все-таки виновен. Такое совпадение не допускало иного объяснения. Теперь является вопрос: «как опровергнуть такое alibi? Избитые вопросы вроде: где вы были накануне? на следующий день?» и т. д. и слишком просты и слишком неловки, чтобы что-нибудь сделать. Не может быть сомнения в том, что должно существовать средство разбить это alibi; до сих пор никто по-видимо- му не выработал для этого каких-либо научных приемов; но лучшие из наших адвокатов дали нам определенные отрывки такой системы. Я попытался собрать их воедино.

Прежде всего следует выяснить, представляет ли вообще alibi правду или ложь (это далеко не то же, что доказать его лживость или достоверность); искусный адвокат сумеет сделать это тремя, четырьмя вопросами, ибо, как поддельный металл выдает себя при пробе, так вымышленный рассказ обнаружит свою лживость перед опытным судебным борцом.

Коль скоро вы уяснили себе это, остается только один вопрос: как изобличить ложь свидетелей о дате? Так как все удостоверяемые ими события взяты из действительности, то всякие вопросы о них не только будут тратой времени, но, как уже сказано, будут подтверждать правдивость их объяснений. Надо поэтому искать точек опоры в таких обстоятельствах, которые лежат вне рассказа свидетелей.

Предположим, что кража совершена в четверг на страстной неделе, в деревне, и что встреча, устроенная для доказательства alibi, происходила в страстную пятницу. Свидетели будут подготовлены к рассказу об обстоятельствах этой встречи. Они заранее знают почти неизбежные, ненужные вопросы: «Где вы были накануне? Когда вы перед тем в последний раз виделись с подсудимым?» Эти вопросы и другие, им подобные, столь же привычны для тех людей, о которых идет речь,

165

как и для адвоката, их допрашивающего. «Я уж раньше знал, о чем он будет спрашивать, говорит после суда бывалый человек; они, умные, без того не могут, чтобы не спросить, где, мол, вчера шатался». Это наивные, стереотипные, ежедневно повторяющиеся вопросы, и свидетели являются в суд с заранее готовыми на них ответами.

Предположим, однако, что вы отведете свидетеля совсем в сторону от его рассказа и зададите ему вопрос, которого он не ожидал. Прежде всего, он будет бояться ответить, думая, что может попасть в западню, и, чем меньше будет связи между вашим вопросом и обстоятельствами дела, тем больше будет его страх. За первым вопросом предложите ему второй и третий, столь же непонятный для его озадаченного соображения,

апотом спросите, где он был утром. Это время чересчур отдаленное от того, о котором он говорил в своем рассказе, и он в недоумении, какое может это иметь отношение к одиннадцати часам вечера. Не зная цели вашего вопроса, он не знает и как ответить; ему будет казаться рискованным пуститься без оглядки в новый вымысел, а может быть, не хватит для этого и находчивости, и он, по всем вероятиям, ответит правду. Если так, вы уже можете идти дальше, опираясь на факт. Таким же путем вы можете добыть еще факт, и еще. Ему волей-неволей приходится говорить о действительных фактах, потому что он не знает, что могут показать его сообщники. Он отлично понимает, что вы будете предлагать им те же вопросы. В счастливую минуту вам, может быть, удастся, при умении и осторожности, узнать от него, с кем он встречался в это утро, где и в какое именно время, – что они делали, куда ходили. Он никак не мог предусмотреть, что ему придется удостоверять не одно alibi,

ацелую дюжину – и для себя, и для своих знакомых; он неизбежно будет сбит с толку, будет вперемешку говорить правду и лгать, и таким образом окажется в вашей власти. Возможно, что ему пришлось встретиться со многими знакомыми в это утро, и, если ваши вопросы будут уже не тревожить, а, на-

166

против, ласкать и ободрять его, он может признать, что видел их одновременно, и притом в таком множестве, что вы смело можете спросить: «Не выходили ли эти люди из церкви?» Мошенник снисходительно улыбнется и скажет: «Нет; ведь это был четверг». И этим ответом он уничтожит всю хитроумную историю. Присяжные, не задумываясь, согласятся с вашим объяснением, которое, впрочем, может быть подтверждено и показаниями добросовестных свидетелей, а именно, что по

признанным им самим фактам тот день, о котором он говорил был

страстная пятница, а не четверг.

Но вы не ограничитесь этим: вы ушли еще очень недалеко. Следующий свидетель сделает ту же ошибку и, может быть, прибавит частицу к отрывкам улик. Предположим, что в четверг светило солнце, а в пятницу шел дождь. Вот простор для упражнения и радости вашего остроумия; не бросайте оружия, пока не заставите свидетеля признать, что встреча его с товарищами произошла под дождем. Вам, конечно, не добиться этого прямыми вопросами и в прямых ответах; но ответы не всегда заключаются в словах; они иногда проскальзывают против воли свидетеля в его манерах и обращении; он отвечает, не желая отвечать, и даже вовсе не подозревая своих ответов. И впечатление от таких ответов будет то же, как и от ответов словами, если допрос ведется умело. Вы не будете настолько просты, чтобы дать ему догадаться, что вопросы наводят его на упоминание о дожде; это значило бы отказаться от цели; вы дойдете до нее только при условии, что она не будет видна допрашиваемому. Во все время допроса его мозг будет занят напряженной работой, старанием догадаться, к чему клонятся задаваемые вами вопросы; вы должны столь же старательно скрывать это от него. Один полисмен сказал мне однажды на выездной сессии в Мидленде. «Он умеет допрашивать, сэр: у него никогда не разберешь, куда он гнет».

Если вы заставите этих двух свидетелей признать хотя бы незначительное обстоятельство, сколько-нибудь подтвержда-

167

ющее предположение, что встреча была в пятницу, alibi уже почти уничтожено. Но вот за решеткой является С. Благодаря некоторому усилию памяти он оказывается в состоянии припомнить, по чьему заказу и какой работой был он занят; могло быть, что в это самое утро у него где-нибудь сломался станок. Самое ничтожное, постороннее на вид обстоятельство имеет свою ценность, если может осветить хотя бы одну точку дела. Если он отвечает быстро, он легко попадется на двух, трех вопросах. Если будет слишком осторожен, он сам выдаст себя; вы можете идти за ним, отпустив ему лесу, как щуке, проглотившей крючок. Возможно, что и работы у него не было, к станок не ломался, и вы все-таки можете установить его привычки, образ жизни, обстановку, его окружающую, и трудно допустить, чтобы среди всего этого вам не пришлось уловить какой-ни- будь факт, который в связи с другим каким-либо фактом мог быть только в пятницу, а не в четверг.

Самый незначительный факт может быть связан с другим более крупным, таким, точное время наступления коего общеизвестно, или который заведомо для всех мог произойти только в тот, а не в другой день недели. Таким же образом можно вести допрос и прочих лжесвидетелей, помня притом, что допрос каждого из них должен искать новых фактов, касаясь

предыдущих лишь в той мере, насколько это нужно, чтобы изобличить свидетелей в противоречии; эти новые факты, как бы малы они ни были, могут в своей совокупности обратить все alibi в пыль.

Здесь уже сказано больше, чем я думал сказать о перекрестном допросе. Целесообразность указанных мной приемов может быть доказана только применением их на практике, а не отвлеченными рассуждениями. Многие из этих замечаний могут показаться общими местами; тем не менее они составляют коренные основы адвокатского искусства, а знание этих основ часто приходит к нам лишь после долгого опыта или благодаря дружеским советам тех, кто знает больше, чем мы. Иной раз

168

оно приходит лишь после горьких разочарований или тяжелых нравственных ударов. Я привел эти указания в надежде избавить некоторых от тех тягостных, напряженных усилий, которых столь многим не пришлось миновать.

Я ни разу не позволил себе такого указания, которое могло бы помочь адвокату сбить с толку или толкнуть в капкан свидетеля добросовестного и правдивого; такой свидетель должен быть всячески ограждаем на суде; я хотел только указать те приемы, с помощью которых можно бороться против людей лукавых и бесчестных, чтобы наказать наглость и изобличить обман.

Мне остается прибавить еще одно замечание. Когда вы сделаете все то, что в ваших силах, чтобы изощриться в искусстве перекрестного допроса, следующая ваша задача будет заключаться в том, чтобы как можно реже этим искусством пользоваться; никогда не прибегайте к перекрестному допросу, если нет в этом прямой необходимости, а если начали допрос, спрашивайте как можно меньше и не задавайте вопросов без определенной цели. Искусный допрос почти всегда бывает краток.

169

Глава VI

О передопросе

Этот отдел не требует подробного разбора.

Не следует думать, что передопрос свидетелей не имеет значения для дела; напротив того, и этот момент в процессе заслуживает старательного изучения: в нем есть свои опасности, как и свои выгоды. Его главная задача заключается в том, чтобы исправить разрушения, причиненные обвинению перекрестным допросом.

Если вы следили за перекрестным допросом с тем непрерывно настороженным вниманием, с которым это должно делать, вы заметили и запомнили нанесенные вам удары. Некоторые из ваших доказательств совсем сметены из дела; другие так расшатаны, что утратили всю свою стройность и имеют самый непрочный вид; третьи оказываются покрытыми, если можно так выразиться, облицовкой толкований, которую необходимо снять; на земле в беспорядочных кучах валяются всякие обломки; надо выбрать их оттуда, если вы хотите восстановить обвинение во всей его крепости. Словно ураган пронесся над вашей усадьбой, опрокинув несколько служебных построек на дворе, грозя гибелью и главному дому. В таком положении вещей вам будет немало работы. Первый вопрос – с чего начинать. Начинайте там, где сделан первый пролом. Свидетель, быть может, одним из своих ответов сказал не то, что хотел сказать: эта злосчастная ошибка могла быть основанием всей последующей разрушительной работы. В таком случае, устранив эту ошибку и идя дальше в том же направлении, вы постепенно, без труда можете починить и все другие разрушения,

170