Школа адвокатуры. Руководство к ведению гражданских и уголовных дел

он показывает, что конюшня оказалась отпертой, лошади нет. «Никому он коня не выводил, а глядит, конь идет весь в мыле, ровно запаленный».

«Складная душа» не столько озабочен служением истине, сколько желанием угодить всем и каждому кругом; он «понимает обхождение» и не желает делать неприятностей никому; а более всего опасается, чтобы его как-нибудь не прогнали с места. Он сунулся было раз помирить Ивана Иванова с женой, так теперь знает; и в чужие дела носа не сует; кабы не повестка, разве он пошел бы на суд? Вы спрашиваете:

В. Вы говорили, была хорошая погода? О. Точно так.

В.Не так, чтобы очень сыро? О. Да, не слишком сыро.

В.Сыровато, так сказать; пожалуй, и парило? О. Именно, что парило.

В.При такой погоде у лошади может быть сильная испа-

рина?

О. Чего-с?

В.Испарина. Вспотеет лошадь.

О.Вспотеет! О, это обязательно; как не вспотеть. В. Лошадь стриженая или нет?

О.Никак нет.

В. Могла вспотеть.

О. Маленько могла закуриться.

В.Могла закуриться. Вы, кажется, тоже иногда не прочь закурить?

Складная душа так смущен вашей шутливой любезностью, что все лицо его расплывается в тумане; видно только, что он улыбается самым почтительным образом.

В.Кажется, курите; или, может быть, я ошибаюсь? – как можно больше любезности; он щедро заплатит за нее.

В.Не курили ли вы трубку, когда пришел хозяин?

О. Как будто курил.

111

В.А не говорил ли он, что жалеет, что позволил ответчику брать лошадь, потому что ответчик шалая голова и туда заедет, что его и не сыщешь. Посади нищего на коня, он поскачет...1. Ну, мы нехороших слов повторять не будем. Говорил это хозяин?

Складная душа все еще улыбается в тумане; он начинает щипать себе подбородок.

В.Говорил или не говорил?

О.Как будто, что-то такое сказал. В. То самое, что я говорю, или нет?

О.Что говорил, а чего и не говорил. Судья. Чего же собственно он не говорил? Складная душа забыл вопрос.

Поверенный ответчика: Про шалую голову говорил?

О.Это говорил.

В.И что очень жалеет?...

О. Да как же не жалеть...

В.А решились ли бы вы утверждать, что он не говорил, что напрасно разрешил ему брать лошадь, – может быть, не этими самыми словами, но в этом смысле? Можете вы утверждать, что он ничего подобного не говорил?

«Уж не знаю, как сказать, говорил или не говорил. Нам тоже лгать не приходится», отвечает Складная душа.

В.Вы, пожалуйста, не думайте, свидетель, что я требую от вас его подлинных слов; я только спрашиваю, высказывался он

вэтом смысле или нет?

Прирожденная вежливость Складной души не в силах устоять перед столь любезным допросом; он нежно поглаживает себя по подбородку и произносит:

О. Может быть, и говорил.

Это далеко не исключительный образец показаний типа «Складная душа». Но подобный допрос не достигает цели. Присяжные вернутся к его первоначальному показанию, отбросив

1«Set a beggar ou horseback, he’ll ride to hell» – к черту.

112

ответы, получаемые такими приемами. Мне часто приходилось убеждаться в этом на суде при допросе робких и глупых свидетелей. Задача заключается не в том, чтобы заставить такого свидетеля наговорить всяких пустяков, противоречащих его первоначальным словам. С умным человеком такие ответы действительно свели бы на нет все показание. Не то с глупцом.

– Показание Складной души слабо в самой своей сути; оно, как вьющееся растение, не в силах держаться без внешней помощи, и, если вы были внимательны, вы заметили, с какой заботливостью пришлось выгонять его отпрыски вашему противнику; стебелек очень нежный и тщательно подвязан к палочке. Вам надо убрать палочку. Не надо вырывать растение с корнем. Это показание не есть то, чем кажется. Дайте присяжным понять это, и вы сделаете все, что нужно1.

Поговорите со свидетелем, как добрый приятель, спросите о том, о сем в разъяснение разных частей его показания; разговор будет самый приятный; вы оба очень довольны друг другом. Пора разойтись; вы прощаетесь с приятным собеседником, чтобы опуститься на свое место, и в эту минуту вам нечаянно приходит в голову вопрос:

В. Конь-то теперь – ничего, ходит?

О. Что ему делается? Ходит, как раньше ходил.

В этом примере предполагается, что только последние слова свидетеля соответствуют действительности: всякий без труда догадается, что в делах этого рода так же просто изготовить у лошади запал, как в известных отраслях торговли изготовляется старинный фарфор».

которыми приемами игры в крикет. Отрывок этот не поддается переводу.

Привожу его словами подлинника: «If I may take a cricketing figure I would say: Sprouts is not a hard wicket to take. You know there are batsmen with whom a twisting ball or a shorter will be effective. Sprouts generally comes out leg before wicket; he never blocks, never hits to leg. You need not trouble about length balls with him; just straight to the wicket, and you will be sure to take him presently».

113

Искусство заключается в том, чтобы задержать вопрос, на который вам нужен прямой ответ, до того времени, когда свидетель будет в подходящем для этого ответа настроении. Приятели всегда бывают любезны друг с другом при прощании.

12. Полупрофессиональное лицо

Человек полупрофессиональных занятий есть также тип свидетеля, заслуживающий внимания. В сущности, это во всем половинчатый человек. Это полубогомолец и полуразвратник, полутрезвенник и полупьяница, он полуправдив и полулжец; слова его положительны, добродетели относительны.

Мне рисуется маленький, худой старичок с высоким, узким лбом и отвисшей губой; его рот искривлен в надменную гримасу; он не терпит возражения. Он носит pince-nez и внушительно помахивает им в воздухе, отвечая на вопросы сторон; когда он хочет уклониться от прямого ответа, он снимает его и надевает одной рукой, прикрывая этим от вас свое лидо. Перед этим господином как будто всегда висит какой-нибудь чертеж или план; он называет себя землемером, хотя на самом деле держит контору похоронных процессий.

Это большой знаток по части брандмауэров, пограничных знаков, старых каналов и заброшенных сточных ям. Ни одно дело о сносе построек не может обойтись без него, как в немецком оркестре не может быть гармонии, если нет ее первого условия – тромбона. Можно даже сказать, что, не будь этого почтенного господина, вероятно, не было бы и самого иска; в его лице слились воедино жадный ябедник и назойливый смутьян.

В объяснениях этого господина так и пестрят всевозможные архитравы, контр-форсы и т. п. технические термины. Своим pince-nez и грозными словами он мог бы доказать все, что угодно, в любом процессе, если бы не перекрестный допрос. Он представляет из себя сочетание всех тех свойств, из

114

которых образуется лжесвидетель, – он говорит правду и лжет, он непреклонен в своих суждениях, он резонер, он умен, хитер и вежлив. Вам никогда не удастся настолько вывести его из себя, чтобы он солгал, или убедить его сказать правду. Его достоинство несокрушимо; его честные намерения никто никогда не отнимет у него.

Как же быть с перекрестным допросом человека, вооруженного всеми несравненными добродетелями лицемера-хан- жи и всей притязательностью ученого?

Его слабость – упрямство в суждениях. Ему легче пожертвовать истиной, чем отказаться от своего мнения. Заведите его в эту сеть, и он в вашей власти.

Если вы станете доказывать, что его мнение не заслуживает уважения, потому что он не имеет официального звания землемера, вы ничего решительно не достигнете. Упрек, брошенный человеку только на том основании, что на его знаниях нет казенного ярлыка, всегда вызывает неудовольствие у присяжных: в их собственной среде почти наверное есть и самоучки и «selfmaid men»1. Поэтому, если вы начнете с вопроса вроде такого: «Скажите, свидетель, вы ведь, собственно, не землемер?» – им будет казаться, что вы оскорбляете его. Вопрос и на самом деле нелепый во всех отношениях: если он понимает дело, присяжные не станут рассуждать о том, где и как он ему научился. Пусть мистер X. не землемер в глазах людей патентованных; его объяснения от этого не пострадают, если только они верны; а если они неверны или нелепы, они ничего не выиграют, будь он ученейшим из всех ученых землемеров.

Надо думать, что всякий обыкновенный человек мог бы сделать то, для чего вызван мистер X. Всякий сумел бы сказать, скольких черепиц не хватает на крыше, сколько выбито окон, сколько в доме дверей без петель. Но, при каких бы условиях ни появился этот свидетель, спрашивайте его о фактах, и вы скоро увидите, знает он свое дело, или нет. Если вы сами не по-

1Люди, пробившие себе путь к успеху без чужой помощи.

115

нимаете того, о чем спрашиваете, он будет бить вас нещадно на каждом шагу; если у вас есть немного знания, вы очень скоро сумеете измерить глубину его невежества.

Вы ничего не потеряете, подкрепив решительность его мнения разумным, но не слишком сильным возражением. Этот худенький старичок с белым галстуком и туго накрахмаленным воротничком и упрямым лбом умеет защищаться. Он сорок лет ведет борьбу в местных общественных собраниях. Он напоминает Веллингтона на границе Torres Vedras. Его невозможно разбить, ибо если последнее слово и не останется за ним, неправым будет все-таки не он, а вы.

Он стоит перед судом со своим pince-nez в одной руке и компасом в другой, со своим вечным планом перед глазами, и толкует о границах владения какого-нибудь учреждения, якобы захватившего часть земельного участка истца. Он говорит об уклоне здания, о том, что уклон этот вызван негодным фундаментом, который никогда и не мог быть прочным, что в самое недавнее время несомненно должно было произойти оседание, вызвавшее новый уклон, и т. д.

Если вы предложите этому ученому человеку какой-ни- будь вопрос об убытках, понесенных истцом в настоящем случае, один взмах циркуля ясно выразит вам его полное беспристрастие: он нимало не заинтересован исходом процесса. Он ничего не знает об убытках; его клиент садовник, а он, полуученый, не имеет ни малейшего представления о том, что стоит капуста. Он мог бы сказать вам, во сколько обошелся бы мост через английский канал, но говорить о капусте! .... И пока этот старичок стоит перед судом за своей решеткой и твердит, что фундамент был недостаточно углублен и непрочен, он с вашей помощью расскажет присяжным, что в его глазах взгляды всех современных ученых не стоят медного гроша; ему нет дела до того, что стена простояла по крайней мере сто лет в том самом виде, в котором находится и теперь. Он будет настаивать на том, что надземные части сооружения (не скупитесь с ним

116

на длинные слова) были прочны, иначе они не могли бы простоять так долго. И хотя он соглашается с заявлением других о том, что в стене нет ни одной трещины, он все-таки будет отстаивать свое мнение с еще большим упрямством, чем прежде, потому что так должно было быть, коль скоро стена, как он утверждает, имеет уклон в несколько вершков; и когда его заставят признать, что эта стена замыкается в круг без единой трещины, он скорее готов поверить, что кирпичи растягиваются или гнутся, чем допустить, что его показание может произвести такие же свойства ради интереса его клиента. В конце концов из его показания явствует одно из двух: или стена была первоначально возведена в том виде, в каком находится в настоящее время, или каждый отдельный кирпич каким-то непостижимым образом вытянулся и выгнулся. Таково было показание, данное таким полуученым свидетелем в одном недавнем процессе.

В представлении свидетелей этого типа, лучшее правило, как для некоторых людей в политической деятельности, состоит в том, чтобы смело утверждать то, что отрицают другие.

13. Представитель правительственной власти (полицейский надзиратель N)

Далеко не редкий свидетель на суде – это представитель власти. Он занимает разные должности, является в разных видах, но это виды одного типа, не похожие на других.

Это может быть младший чиновник какого-нибудь гражданского ведомства; возможно, что он служит в военном министерстве, в морском управлении или, как в настоящем случае, – это может быть полицейский чиновник. Он состоит на действительной службе и службе государственной. Какой-ни- будь железнодорожный служащий никогда не мог бы усвоить той внушительной наружности, которая, наряду с невежеством, бывает свойственна «правительствующему чину». Дирек-

117

тора английского банка не более как простые смертные перед этим «чином», и единственный человек, приближающийся к его достоинству и важности это знаменитый и бессмертный мистер Бёмбль1. Предположим, что в числе свидетелей вашего противника находится старший надзиратель полицейского околотка; он непременно должен быть важным свидетелем. Он вызван, чтобы удостоверить то, что было сказано подсудимым «в его присутствии», это присутствие шести с половиной футов вышины и соответственных размеров в ширину. Разбирается дело о краже из банка; подсудимый – человек с видным общественным положением и большой семьей. При таких условиях важность правительственного чина возрастает до чрезвычайности. Вам приходится считаться не только с правительственной властью, но и с чиновной наглостью, подкрепленной чиновным невежеством.

Неопытный адвокат естественно кажется ничтожеством перед столь значительной особой; и, каковы бы ни были приемы его нападения, эта крепость в человеческом образе уже испытала на себе не одну подобную атаку и готова выдержать осаду вопросов хотя бы от старейшего ветерана судебного боя.

Прием, усвоенный служебным чином для того, чтобы с успехом отразить перекрестный допрос молодого адвоката, заключается в том, чтобы обрушиться на него со всею тяжестью своей чиновной наглости. На вопросы испытанного адвоката он отвечает резко и громко, тоном унтер-офицера, обучающего неуклюжих новобранцев; пуская в ход свою сокрушительную силу, эта исполинская куча власти заносит голову над казенным галстуком и застывает с явно выраженными на лице словами: «угодно получить еще?»

Если допрос ведется сведущим и опытным адвокатом, особенно, если это Segreant at Law2, «чин» держится с снисходительной любезностью, как человек, готовый устроить вам

118

аудиенцию у короля, если только это возможно, т. е., если Его Величество в настоящую минуту у себя дома. Я скажу для ясности, что эти должностные лица признают, что Sergeants занимает положение не ниже полицейского инспектора1.

Послушаем объяснения «чина» при первоначальном допросе. Многие из моих товарищей узнают в нем старого знакомого.

В. Вы старший надзиратель околотка О? О. Я!

В. Вы арестовали подсудимого? О. Я!

В. Где это было?

О. На пароходе «Андалузия», перед отходом его в Америку.

В. Вы узнали его тотчас, как только заметили? О. Моментально.

В. Что вы сказали ему?

О.Я сказал: О! вот вы где! Я не помню наверное, сказал ли я, вот вы где, или: А! вы вот где, мистер Бригс; но, если милорд разрешит мне заглянуть в мои заметки ... (при слове: милорд свидетель поворачивается в сторону председателя и несколько смягчает свой тон).

Малоопытный Джонс (защита). Позвольте, позвольте! Какие заметки?

О.Мои заметки (свидетель бросает на защитника уничтожающий взгляд).

Джонс. Они сделаны вами на месте?

О.Моментально, сэр (с иронической усмешкой; – свидетель смотрит в свою записную книжку). Вот оно. – Виноват, милорд; я выразился не совсем точно. Я сказал: О! так вот вы где, а не: вот вы где, как я сейчас доложил суду.

Джонс. Я очень прошу вас быть внимательным, мистер W.

почетное; по общественному положению выше их стоят только Knights.

119

О. Я очень внимателен, сэр.

Судья. Кажется, да (в зале раздается смех; смеются все, кроме чина, который вытягивается во весь рост и по-прежнему поражает убийственными взглядами покрасневшего молодого защитника).

В. Расскажите, что было дальше?

О. Разрешите заглянуть в мои заметки? (Он отлично знает, что никакого разрешения не требуется, если только его показание допустимо вообще; но он обращает этот вопрос к председателю таким тоном, как будто Джонс целый час притеснял его самым непозволительным образом, не давая говорить).

Обвинитель: Конечно.

Пылкий и малоопытный Джонс: Позвольте! Вы сделали ему предостережение?

Свидетель (с кротостью). Разумеется. Джонс. Вы хотите сказать...

Обвинитель (с нетерпением). Доложите суду, в каких словах сделали вы предостережение подсудимому?

Краснеющий Джонс умолкает, покрытый позором! Воплощенная наглость искоса бросает на него озлобленный взгляд: «На этот раз, голубчик, мы, кажется, тебя прикончили! Вперед не сунешься».

Свидетель. Я сказал (свидетель следит за пером судьи): все, что вы скажете, будет мной записано и будет оглашено на суде.

Председатель одобрительно кивает головой, чин перекидывает кивок защите с утроенной силой, сопровождая его презрительной усмешкой.

После этого свидетель читает вслух свои заметки, и обвинитель спрашивает: «Сколько времени были вы с ним?» Чин отвечает:

«Около часа».

Как вести перекрестный допрос такого господина? Мой ответ: как ни велик шар, он все-таки лопнет, если накачать в

120