Философия античности люди и тексты. Ч.1. Ранняя греческая философия. Учебное пособие

физическая проблема погони Ахиллеса за черепахой у Зенона оказывается не чем иным, как способом понять закономерности духовного пути личности, – а именно, что нельзя постепенно оказаться в бытии: так же как Зенон, двигаясь так, что он совершает всё более мелкие шаги, несмотря на то, что он оказывается всё ближе и ближе к черепахе, никогда не сможет её догнать, – так же и человек, который хочет, к примеру, стать добрым, не сможет им стать, если будет всё время только стремиться к добру, будет только хотеть стать добрым. Как писал в своё время Козьма Прутков, «если хочешь быть счастливым, то будь им!». Аналогично и Фалес, к примеру, постигая единство мира из его первоначала, которое он находит в «воде», в действительности решает проблему, как ему, конкретной человеческой личности, стать человеком, т.е. цельным существом. Но и обратное тоже верно: только цельный, гармоничный человек может увидеть мир в его гармонии и красоте. Именно в этом и состояла античная идея «космоса» как гармонично устроенного порядка реальности.

Современная философия также может многое почерпнуть в учениях античных мыслителей. Например, одна из новейших идей – философа Т. Нагеля – заключается в утверждении, что новый этап эволюции мира никак не вытекает из предшествующего, и в этом смысле принцип новизны заложен во вселенную с самого начал10. К этой идее подбирался уже спекулятивный реализм К. Мейясу с его принципом контингентности (неустранимой случайности) явлений в мире. Но уже у Фалеса мы видим, что вода как первоначало обладает лишь энергией созидания, но не направленностью её будущей реализации. И в этом смысле у него, во-первых, сразу отвергается идея полной случайности, а с другой – отрицается классический детерминизм. Как разрешает аналогичную проблему, связанную уже с человеком, Августин, «люби – и тогда делай, что хочешь», – в том смысле, что духовная энергия истинной любви сама подскажет человеку правильное решение в конкретной ситуации, – которая, конечно, никак не может быть полностью предопределённой.

Кроме того, любая мыслительная конструкция реальности никогда не достигает истины, поскольку представление о реальности в принципе не может быть тождественным реальности. И тогда оказывается, что смысл теорий, и научных в том числе – не в том, чтобы дать нам в руки истину, поскольку так думать

– лишь удобный способ обмануть себя. Это не значит, что истина человеку вообще недоступна. Она доступна, но только в особом состоянии «полноты чувств» (И. Кант). И потому истина всегда неожиданна (противное означает, что мы заслонили реальность нашим представлением о ней). У Аристотеля эта идея выражается в утверждении, согласно которому именно «удивление побудило людей философствовать». Но философ удивляется не просто чему-то необычному, он видит необычайное в том, что все остальные считают совершенно обыденным и неинтересным (пример такого подхода раскрывается в параграфе о Гераклите).

10 См.: Нагель Т. Ум и космос. Каково это – быть летучей мышью? М., 2024.

11

И даже самая обыденная реальность оказывается при внимательном взгляде лишь верхушкой айсберга, под которой разверзается бездна неизведанного. Предугадать устройство реальности или как-то контролировать его всё равно невозможно, поэтому важнее быть готовым принять реальность такой, какова она есть. Мир сам по себе уже есть нечто удивительное и неожиданное, а любая, даже самая изощрённая фантазия, всё равно будет в этом ему уступать. Собственно, истинная цель фантазии – лишь как-то подготовить нас к восприятию реального мира. Но, по сути, фантастические концепции реальности, так же, как и научные – лишь суррогаты полной тайн реальности, благодаря которым мы создаём иллюзию контроля над миром.

Так что все «теории реальности» на деле говорят не о том, как устроена реальность, а как устроено наше собственное сознание. Их цель – не описать действительный мир, а выступить средством установления непосредственной связи с ним, гармонизировать отношения человека и мира. Потому и получается, что, например, квантовомеханические концепции в физике больше говорят нам о сознании, чем о мире. И тогда установка Аристотеля на «удивление миру» как раз и может быть выражена в своего рода аналоге принципа неопределённости Гейзенберга, согласно которому реальность не может быть схвачена в сети наших мыслительных конструкций, – и стоит нам её «зафиксировать» в какой-нибудь теории, как она тут же из неё ускользает. Парадоксы Зенона относительно движения также иллюстрируют эту особенность состояний сознания. А теория «атомов» Демокрита говорит нам не то, что «тела состоят из атомов», а указывает прежде всего на дискретный характер нашего сознания, – т.е. что мы не находимся в состоянии сознания непрерывно, то «впадая в истину», то «выпадая» из неё (об этом же говорил и Гераклит в своём высказывании «в жизни есть смерть, а в смерти есть жизнь», смысл которого в том, что мы не всегда реализуем в себе человеческое начало, и иногда выпадаем из состояния «человека как человека», т.е. как духовного существа).

И тогда получается, что настоящая цель всех этих конструкций – в том, что они играют роль лишь «строительных лесов» для мыслительных и духовных состояний человека, в которых мы способны увидеть истинную сущность вещей воочию, в прямом непосредственном опыте. Они есть лишь инструменты, органы: подобно тому как природа создаёт в животном органы, организующие его взаимодействие с окружающей средой, культура создаёт «органы», использование которых позволяет человеку быть человеком, – т.е. оказываться в духовных состояниях. Благодаря этим «человекообразующим органам» (картинам художников, трактатам учёных, поступкам добра и т.д.) мы воспринимаем не просто «явления», но «феномены», видим вещи не такими, как они даны, а такими, какие они есть как таковые, «сами по себе», если воспользоваться терминологией И. Канта. Тексты древних мыслителей есть, скорее, «машины для мысли», конструктивные машины для порождения смысла. Они представляют собой инструменты для преобразования состояния собственного ума, превращение его из «всего лишь человеческого» (Ф. Ницше) в «сверхчеловеческий». Явно это настоящее предназначение произведений культуры предстаёт пред нами, если мы

12

обратимся к мифологической эпохе. Смысл первых – мифологических – представлений явно ведь не в том, чтобы выступить мыслительной копией реальности. «Они не изображают, а через свои элементы изображения чего-то призрачного, невидимого, сказочного конструируют»11. Что конструируют? Да вот как раз эти первичные состояния человека как духовного существа.

Но тогда и смысл теоретических построений философа не может состоять

вдавании нам истины. Они открыты, вообще конкретного смысла не содержат (который, конечно, в их текстах имеется, но не это в них главное), и представляют собой описание пути мысли. Поэтому и можно говорить, что в семени, в зародыше там «уже всё есть»: как пишет М. Мамардашвили, «если кто-то когдато выполнил акт философского мышления, то в нём есть всё, что вообще бывает

вфилософском мышлении»12, – т.е. все основные проблемы, пути мысли и способы философской аргументации. Г. Гадамер в этом плане говорил о «предвосхищении совершенства», – когда связь с истиной или красотой уже установлена, хотя и не прояснена ещё в полной мере.

Философским произведением является на деле не отдельно взятый текст, а некоторый синтез текста как конструкции, создающей условия возможности мыслительного акта и живого состояния мысли читателя. Текст Гераклита, как существующий «сам по себе», есть фикция, – последнее представление есть продукт позиции как раз современного научного мировоззрения, отягощённого предрассудком идеи относительно «самих по себе», независимо от нас существующих вещей мира, – так что и культурные предметы начинают восприниматься с таких же позиций. Но произведения культуры не замкнутые образования, их смысл – становящийся (текст в процессе культурной истории обрастает снежным комом интерпретаций, выступающих в определённом смысле аспектом данного текста как произведения культуры: В. Беньямин говорил об «ауре», обволакивающей текст), они уже имеют интенцию, обращённую к читателю. Ложна исходная дилемма – либо текст, имеющий какое-то абсолютно аутентичное прочтение (смысл), либо живое состояние мысли читателя, для которого текст – лишь необязательное средство для порождения собственной мысли.

Вантичных философских текстах нет готового смысла – который можно было бы понять и оттуда извлечь, поскольку их цель – побудить своего читателя философствовать, породить собственную мысль. Они лишь набрасывают путь для нашей мысли. Кроме того, поскольку мыслит цельный человек, путь мысли оказывается лишь аспектом личностного, духовного пути человека. Мыслители всех времён это понимали: поэтому Пушкин пишет, что «гений и злодейство – вещи несовместные», Парменид указывает, что «одно и то же – мыслить и быть», а Сократ в своей «майевтике» прямо говорит, что только сам человек может прийти к истине, её нельзя просто передать или, как писал уже в XX веке Л. Витгенштейн, «прислать по почте».

11Мамардашвили М.К. Классический и неклассический идеалы рациональности. СПб., 2010. С. 94.

12Мамардашвили М.К. Картезианские размышления. М., 1999. С. 80.

13

При этом, переходя на последующие этапы познания, мы в ходе углубления исследования сталкиваемся со всё большей степенью необеспеченности средств для его осуществления. Воспринимая физику или математику только на уровне учебника, можно подумать, что для любого явления физики можно подобрать соответствующий закон. Однако реально действие известных законов физики определено лишь для самых простейших ситуаций, близких к идеальным, – а последнее условие в реальном исследовании практически никогда не выполняется. Поэтому возникает очень сложная задача выбрать элементы исследуемого реального явления, могущие выступить в качестве элементов соответствующей теоретической модели реального явления, ввести необходимые допущения, найти или изобрести методы, работающие при условии принятия этих допущений, и т.д. То, что для человека непосвящённого выступает как законченная картина, для специалиста является предварительным приближением первого порядка, первой, поверхностной моделью, лишь начальным этапом исследования. Не случайно И. Ньютон писал: «себе я кажусь только мальчиком, играющим на морском берегу, развлекающимся тем, что от поры до времени отыскиваю камешек более цветистый, чем обыкновенно, или красивую раковину, в то время как великий океан истины расстилается передо мной неисследованным»13.

По словам нашего замечательного исследователя античности философа А. Лосев, античная философия – «море мысли», – и нужно просто войти в это море, в этот океан мысли. Нельзя научиться плавать, не пытаясь это делать – но только при этом не создавая лишь видимость мысли, а пытаясь мыслить по-настоящему: только осуществив максимальное усилие собственной мысли, можно понять мысль древних, которые только так и мыслили, – на пределе возможного, пропуская всё через себя, и ставя при этом «на карту» не только свою мысль, но даже и свою жизнь.

Основные философские идеи античности в их развитии и взаимосвязи

Основная идея античной философии – это идея Космоса. «Космос» выражает идею целостной, гармоничной структуры, которая пронизывает собою весь мир. Поскольку же Космос един, достижение человеком духовного состояния оказывалось необходимым условием возможности человека правильно видеть и понимать мир. В этом смысле в античности духовное и телесное не противопоставлялись друг другу и не считались чем-то совершенно разнородным. Душа – определённый аспект или качество всех или только некоторых материальных тел. Например, душа – это тело, но просто особым образом организованное (Демокрит). Или: душа и тело – составлены из одних и тех же элементов-чисел, но по-разному соединённых (пифагорейцы). Фалес указывал: «всё полно богов». Аристотель так прямо и говорил: «душа – не тело, но душа не может существовать вне тела». Аналогичную идею высказывает и А. Эйнштейн: «Тело и душа не являются двумя разнородными вещами, а, скорее, двумя различными

13 Вавилов С. И. Исаак Ньютон: 1643-1727. М., 1989. С. 209.

14

способами восприятия одной и той же вещи»14. Таким образом, утверждается, что душа и тело не разделены непроходимой пропастью, что есть способ рассмотреть их во взаимосвязи, – хотя обычные концептуальные средства и не годятся для этого. Фактически, речь идёт о соединении в единой теоретической схеме физических и сознательных явлений, – что до сих пор является нерешённой проблемой.

Древнегреческая философия имела два основных начала – неопределённое, хаотическое, что позднее получило название «материи», – и структурное, упорядоченное, что, получило название «идеи». Материальный аспект мира рассматривается и в виде отдельных элементов (милетцы), и учение о становлении цельных вещей (Гераклит), и учение об органически жизненном становлении (Эмпедокл), и учение о понятийном становлении материи (Диоген Аполлонийский). Основное свойство материи выражается здесь в идее континуума (проблемы которого рассмотрели элейцы). Но внешнее, материальное бытие предполагает также и внутренне, как способ придания материальному началу определённой формы. Числовая структура – и есть выражение идеи этого внутреннего. Учение о конечных числовых структурах было разработано у Пифагора и пифагорейцев. Учение о бесконечных числовых структурах дал Анаксагор. Синтез континуальной и числовой сторон Космоса мы находим у «греческих атомистов, которые пользуются как самими структурами вещей, так и их вечным движением, чтобы из обеих этих сторон бытия конструировать пластический космоc»15 .

В античности всё понималось чрез призму одушевлённости. «Живое, или организм, возможно только там, где целость присутствует в части настолько глубоко и принципиально, что удаление такой части равносильно разрушению всего целого»16. Таким образом, всё, что является живой органической целостностью, обязательно имеет в себе такую часть, которая представляет это целое.

Космос в античности всегда конечен – как в пространстве, так и во времени. Космос понимался телесно и одушевлённо. Поэтому, «будучи телом, такой космос в пространственном отношении обязательно конечен, как и всякое тело. Даже Аристотель отрицает бесконечность космоса на том основании, что человек вообще не мог бы воспринимать никакого бесконечного тела, поскольку всякое реально воспринимаемое человеком тело всегда конечно»17. Космос понимался как нечто зрительно и чувственно ощутимое, т.е. просто-напросто как звёздное небо над нашей головой, – которое являет нам пример постоянства, порядка и устойчивости существования. Сложнее вопрос о конечности или бесконечности космоса во времени. «В смысле времени своего существования античный космос тоже конечен. Правда, космос может разрушаться и вновь создаваться. Однако создание нового космоса есть не что иное, трактовалось в те времена, как воспроизведение прежнего космоса. Поэтому вечное существование

14Цит. по: Дюкас Э., Хофман Б. Альберт Эйнштейн как человек // Вопросы философии. 1991. №1. С. 72.

15Лосев А.Ф. История античной эстетики. Ранняя классика. М., 2000. С. 283.

16Там же. С. 536.

17Лосев А.Ф. История античной эстетики. Итоги тысячелетнего развития. М., 1994. С. 304.

15

солнечное затмение в 585 г. до н.э. В математике известна теорема Фалеса о пропорциональных отрезках, с помощью которой он вычислил высоту пирамиды Хеопса.

«Греческая философия – писал Ф. Ницше, – начинается с нескладного на первый взгляд положения, что вода есть первоначало всех вещей»22 . Ницше, правда, тут же указывает, что не следует снисходительно относиться к этому утверждению, поскольку оно свидетельствует о шаге вперёд в сравнении с мифологией и является уже чисто философским, в силу следующих обстоятельств: 1) это положение высказывает нечто о происхождении вещей, 2) оно делает это без иносказаний и притч и 3) в ней, хотя и в зачаточном состоянии, заключена мысль: «всё – едино». Наш русский философ А. Ф. Лосев, в свою очередь, указывает также на «целых три великих идеи, которые стоят за утверждением Фалеса «всё – из воды»: 1) идея единства всего, 2) идея неуничтожимости всего, и 3) идея антитезы индивидуальных вещей и безликих стихий. «Нескладным» же оно может показаться лишь человеку, стоящему на современной естественнонаучной точке зрения. Правда, непосредственно в таком виде утверждения Фалеса отсутствует, он говорил лишь, что «Земля плавает как дерево на воде»23.

Действительно, при первом взгляде на доставшееся нам философское наследие досократовских мыслителей поражает хаотичность и, с наших современных научных позиций, какая-то «несерьёзность» их представлений. Например, по Фалесу, мир – это большая тарелка, плавающая вверх дном по воде. А Анаксимандр учил, что в небе существуют своего рода шины, наполненные огнём, и этот огонь прорывается из них в виде наблюдаемых нами небесных светил. Согласно учению Анаксимена, Земля есть плоский диск, плавающий по воздуху, и небесные светила тоже плывут по воздуху вроде древесных листьев. И т.д., и т.п. Возникает тогда вполне правомерный вопрос – почему же такие смехотворные, «игрушечные» представления считаются высочайшими достижениями культуры?

Но нам важнее понять не то, что они говорили, а что и как они мыслили. Только в этом случае знание истории философии будет не элементом книжной учёности, а соприкосновением с живыми мыслями, выражающими ту глубину понимания и то возвышенное умонастроение, до которых нам со всем нашим багажом научно-технических и культурных достижений ещё нужно суметь подняться. Настоящая история философии – это не история слов, а «море мыслей», имеющих непреходящее значение и актуальных даже для нашего весьма эрудированного по сравнению с людьми прошлых эпох современника.

Мы часто обманываемся в понимании, принимая во внимание прежде всего форму выражения мысли, – например, стремимся буквально понять то, что философ выразил посредством символического языка. В действительности же существует некое мыслительное содержание учение Фалеса или, например, Демокрита, независимое от той конкретной исторической формулировки, в которой

22Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни. М., 1999. С. 157.

23Фрагменты ранних греческих философов. Часть 1. М., 1989. С. 111.

17

оно было выражено. Форма выражения мысли зависит от психических особенностей мыслителя и той культурной ситуации, в которой оно было выражено. Но философский смысл его утверждений – всегда поверх и над этой ситуацией, – ведь в акте философствования человек преодолевает свою ограниченность и культурные зависимости, прозревая истинную суть вещей и выходит к тому общечеловеческому и даже общемировому началу, которое лежит в основании всего существующего. Философ – это человек, обладающий искусством мыслить. И именно труд мысли находит отражение в философских текстах. Степенью этого усилия и определяется глубина мысли данного философа.

Что послужило источником утверждения Фалеса «Всё – из воды»? Попробуем восстановить ход его мыслей. Фалес, прежде всего, обратил внимание на разнообразие окружающих его вещей: в мире есть горы, реки, облака, звёзды, солнце, ветер, деревья, мысли и т.д. Гениальность прозрения Фалеса состояла в том, что за всей изменчивостью и многообразием окружающих нас явлений он увидел единое скрепляющее начало. Поскольку если бы его не было, мир давно бы уже пришёл в полный хаос. Мир должен быть един! – к такому выводу, по всей видимости, пришёл Фалес. Что же собой представляет это объединяющее все явления мира первоначало?

По Фалесу, в качестве первоначала выступает именно вода. Фалес увидел за всеми проявлениями воды нечто единое. Вода в реке, океане или дождь – это ведь одна и та же вода. Он рассуждал по аналогии: если за всеми многообразными проявлениями воды и формами, которые она принимает, стоит единая сущность – вода, то не стоит ли и за внешним разнообразием окружающих нас вещей также единое универсальное первоначало? Такое первоначало он и назвал водой

– поскольку именно вода в наибольшей степени среди окружающих нас вещей указывает нам на эту единую сущность и потому выступает источником появления у человека идея единства мироздания. При этом он подошёл к решению проблематики первоначала совершенно отлично от того, как к ней подходили космогонические мифы. В древних космогониях рассматривалась цепочка рождений особых духовных существ (обычно в виде генеалогии богов), – но в них всегда возникает проблема относительно того, что представляет собой первый член этого ряда. Кто, например, создал бога Океана? Фалес же пытался найти такое начало, которое само не возникает из чего-то более изначального, и притом идея которого не противоречит нашему обычному опыту. Он исходил из наблюдения, что одни вещи возникают из других вещей. И тогда всеобщим является процесс взаимопревращений вещей. Как пишет Д. Панченко, «Ряд рождений он заменил кругом превращений»24. Вода на роль такого первоначала подходит именно потому, что во всех переходах из одного состояния в другое (пар-жидкость-лёд) мы видим, что это разные состояния всё той же воды.

При этом воду Фалес понимал в качестве «фюсиса». Строго говоря, понятие фюсиса отличается от понятия первоначала, в качестве которого стало

24 Панченко Д. В. Фалес: рождение философии и науки // Некоторые проблемы истории античной науки.

Л., 1989. С. 21.

18

позднее использоваться понятие «архэ». Вода – это именно «фюсис», а не «архэ». «Фюсис» – не только сущность вещи, но и источник тех вещей, которые обладают этой сущностью. Фюсис есть как то, из чего и благодаря чему вещи происходят, так и то, посредством чего сущность оказывается нами познаваемой. В этом смысле «фюсис» – начало как бытия, так и познания. У Аристотеля же «архэ» есть первопричина бытия вещи. В этом смысле Аристотель схватывает в этом термине лишь аспект необходимости, – но в изначальном понятии «фюсиса» как «первоистока» присутствует и аспект свободы как спонтанной способности порождать всё сущее.

Мы должны суметь как-то приподняться над обыденностью, освободиться от привязанности к отдельным вещам, чтобы нам открылось совершенно новое, духовное измерение жизни в котором мир раскрывается как единый и гармоничный космос. Вода у Фалеса есть первоисток как бытия мира, так и основание его познания. Следует более подробно остановиться на том, каким же образом начала бытия и познания оказываются тождественными. Для этого вернёмся к определению философии. Философия, по Мамардашвили, есть конструирование понятий и их определение в процессе создания философского текста. Первые греческие философы ломали голову над проблемой различения и взаимосвязи единого и многого, чувственного и умопостигаемого. Изобретаемые ими понятия (первоначало, апейрон, атом и т.д.) – это символы такого состояния сознания, в котором человеку открываются тайны мироздания или истина (не случайно в дословном переводе с греческого истина звучит как «непотаённое»; открытая тайна и есть истина).

В этом смысле то, что считается первоначалом у досократовских философов, выступает в такой же мере средством познания, как и выражением универсального принципа, лежащего в основании мира. Например, атомы у Демокрита, или числа у Пифагора – это, скорее, не то, что мы понимаем (говоря, например, что вещи состоят из атомов), а то, посредством чего мы достигаем понимания всех окружающих нас вещей и явлений мироздания; то, в силу чего они предстают для нас в виде целостного и гармоничным образом упорядоченного Космоса. Все эти понятия – символы, отражающие упорядоченное состояние души мыслящего человека.

Символ – это вещь (включая сюда и знаки), которая является конечным представителем бесконечного мира, мира в целом. Символ идентичен по своей структурной организации устройству всего мироздания. В этом смысле символ есть своего рода модель реальности, – но такая модель, которую человек берёт из самой реальности, и которая поэтому не несёт с собой субъективного произвола нашей фантазии и домыслов.

Пример символа – это произведение искусства, философский текст, зафиксированное в знаково-предметной форме научное открытие, нравственный, да и вообще всё, что создано в результате свободных творческих актов человека, – поскольку именно в такого рода поступках человек преодолевает свою ограниченность и соприкасается с глубинными основаниями мира в целом. Результат этих действий внутренне содержит в себе уловленную человеком гармонию

19

мироздания, которую он выражает в прекрасных и совершенных формах. Поэтому, только преобразуя себя, человек, будучи конечным существом, ограниченным своей эпохой, своим временем и культурой, субъективными пристрастиями и антипатиями, оказывается способен постигать объективную истину, имеющую вневременной характер. Эти преобразования в человеке всегда связаны с поиском и созданием такой формы (тела), которая бы отразила, т.е. символизировала, нашу духовную трансформацию (как в случае с «водой»: вода должна обрести «свою» форму).

Однако у Фалеса понятие первоначала ассоциируется с водой как природной стихией. Особое отличие тех философов, у которых в качестве первоначала выступает так называемое «первовещество» – земля, вода, воздух, огонь – или, «стихии», в том, что эти символы созданы самой природой. Но всё равно тот же Фалес, например, должен был совершить определённое усилие мысли, чтобы увидеть обычную воду в качестве символа идеи единства мира. И это действие состояло в том, что он от личного имени мифического бога Океана перешёл к понятию воды как природной стихии. Понятие же есть способ прояснить чувственно данную нам интуицию истины, выраженную в образно-символическом виде. Вода как необходимое начало есть нечто простое, далее неделимое, по отношению к которому понятия происхождения и изменчивости не имеют смысла,

икоторое поэтому нельзя считать возникшим из чего-то другого. Выражение Фалеса «Всё – из воды» не следует понимать как несовершенное выражение идеи единства мира. Скорее, сама эта идея лишь один из вариантов смыслового прочтения данной фразы, – но само по себе её содержание неизмеримо глубже столь схематичной и абстрактной идеи.

Здесь мы видим и идею происхождения, свободного творческого рождения (т.е. идею «фюсиса»), и идею о том, что не человек познаёт мир, а сам мир, определённым образом воздействуя на человека, преобразует его состояние в такое, когда перед ним непосредственно открыта сущность вещей (т.е. идею символа),

имножество других идей. «Вода» у Фалеса – не абстрактное понятие новоевропейской метафизики, это живое понятие-символ, выражающее полноту и цельность мировосприятия, интуицию гармонии мира и, в то же время, схватывание исходных оснований человеческого существования, того, что неявно предположено в любом высказывании человека об окружающем мире.

Человек тогда является человеком в полном смысле этого слова, когда он есть цельная личность. Увидеть единство в преходящем и изменяющемся мире можно только тогда, когда сам человек внутри себя целен, и наоборот: через постижение единства в мире душа человека организуется и приобретает качества упорядоченности и цельности. Человек един тогда, когда он присутствует в полноте своего существа в том, что он в данный момент делает. В этом случае человек не просто нечто «принимает к сведению», фиксируя своим сознанием, что «это – есть». Выдвигая какое-то первоначало, философ фактически постулирует своё жизненное кредо, которое универсально именно в том смысле, что оно, выражая некоторое представление об устройстве мира, в то же время является и глубокой истиной об основаниях человеческого бытия. Но, будучи выражением

20