Философия античности люди и тексты. Ч.1. Ранняя греческая философия. Учебное пособие

человеческой сущности, подобного рода истина фактически указывает направление развития, задавая некий идеал человеческого существования. Философская истина – не просто описание действительности, это требование, императив – «Ты должен!». Если же говорить об императиве Фалеса, то он таков: «Ты должен стать цельным, ты не должен быть двуличным, если хочешь носить высокое звание человека!».

Анаксимандр

(611 – 546 гг. до н.э.)

Анаксимандр считается учеником Фалеса. Он углубляет проблематику первоначала, открытую Фалесом. В лице Анаксимандра мысль милетцев обратилась к поискам такого начала всего существующего, которое так же, как и у Фалеса, само по себе не имеет начала.

В качестве «фюсиса» у Анаксимандра выступает апейрон. Буквальный перевод этого слова – неопределённое, бесконечное. Апейрон – это то, что остаётся, если мысленно отвлечься от всех качественных и количественных определений вещи. Но апейрон у Анаксимандра вовсе не безграничен: будучи бесконечным, он завершён, – так же, как завершён Космос, обладающий смысловым совершенством, – поскольку выступает символом, «телом понимания» для всех существующих в нём вещей. Апейрон есть всепроникающее начало для пространства и времени, само не имеющее пространственного и временного характера.

Περας означает нечто замкнутое и ограниченное. Таким образом, апейрон есть «незамкнутое» как «конечное, открывающееся в сторону бесконечного». Или, по-другому, – «конечное, выступающее символическим выражением бесконечного». Анаксимандр с помощью данного понятия просто выделяет тот аспект Космоса, который делает его бесконечно сложным. Именно благодаря этому аспекту Космос, будучи конечным, может быть соразмерным всему миру в целом. А это и есть не что иное, как идея символа, – которую в явном виде впервые концептуализирует именно Анаксимандр. Другими словами, Анаксимандр выражает идею, что часть реальности, будучи конечной, может быть столь же сложно устроенной, что и весь мир в целом (эта идея получила затем подробную разработку в учении Анаксагора о «гомеомериях»). В частности, человек по сложности своего внутреннего устройства равновелик миру в целом. Именно поэтому человек может воспроизвести в себе самую глубокую и тонкую гармонию мироздания и тем самым постичь её.

А. Ф. Лосев указывает: «Путь от Фалеса к Анаксимандру, от воды к апейрону, есть путь истории диалектики от чувственных характеристик её заданий и натуралистических её исполнений – к неразборчивой смеси чувственнонатуралистического и конкретно-спекулятивного. Ещё далеко до того времени, когда диалектический метод будет осознан во всей спекулятивной чистоте. Но тем не менее и у Анаксимандра – несомненный прогресс. Для Фалеса это всё ещё только мифически-чувственный путь. Для Анаксимандра же здесь уже начало

21

некоторой неясности: он ещё сам хорошо не знает, о каком бытии он хочет говорить; и в своём новом, весьма плодотворном термине захватывает два разных понятия бытия, одно – как полноту качеств и процессов конкретного мира (онтологическое понятие), другое – как исходный пункт диалектической спекуляции (диалектическое понятие)»25.

Можно сказать, что понятие первоначала Анаксимандр конкретизирует с помощью термина «апейрон». В каком же смысле апейрон бесконечен? Под бесконечностью здесь имеется в виду бесконечное многообразие проявлений Единого, что указывает на бесконечную сложность существования. В каком смысле апейрон неопределён? Неопределённому свойственно определяться, но никакая актуализация не исчерпывает исходную потенцию полностью. Тем самым в акте определения удерживается момент неопределённости как живой источник, как основа для новой актуализации, и так до бесконечности.

От Анаксимандра дошло до нас только одно изречение:

«Откуда вещи берут свой происхождение, туда же должны они сойти по необходимости; ибо должны они платить пени и быть осуждены за свою несправедливость сообразно порядку времени»26.

Идея «несправедливости» вещей становится ясна, если вдуматься в выделенные Анаксимандром свойства апейрона.

Анаксимен

(586 – 525 гг. до н.э.)

Анаксимен – ученик Анаксимандра (но возможно, что и Фалеса). Он раскрывает свойства первоначала на примере воздуха. «Анаксимен… в отличие от Фалеса и Анаксимандра пытается заговорить и о способе происхождения конечного из бесконечного. Это и есть его знаменитое учение о сгущении и разрежении, лежащих в основе всякого движения и изменения»27. Предметом его осмысления выступило проблема относительно того, как происходят превращения вещей в их всеобщем круговороте. Внимание Анаксимена останавливается на таком свойстве воздуха, как способность сгущаться и разрежаться. Именно это свойство воздуха лежит в основе многообразия вещественного мира. Вещи различны потому, что различна степень сгущения Воздуха. Идею Анаксимена можно схематично изобразить следующим образом: сгущение – разрежение – новое сгущение другой степени.

Фактически, Анаксимен развивает мысль Анаксимандра о взаимосвязи определённого и неопределённого, а тот в свою очередь – идею «единства мира» Фалеса. Бестелесность воздуха символически указывает на идеальный характер первоначала.

Фалес первый из известных нам философов озадачивается вопросом – есть ли в основе многого единое? Анаксимандр задумался над тем, как происходит

25Лосев А.Ф. Очерки античного символизма и мифологии. М., 1993. С. 112-113.

26Цит. по: Хайдеггер М. Разговор на просёлочной дороге: Сборник. М., 1991. С. 28.

27Лосев А.Ф. Очерки античного символизма и мифологии. М., 1993. С. 120.

22

многое из единого? Он подчёркивает момент неопределённости единого и бесконечность его определений. Отсюда и многообразие чувственно воспринимаемого мира. Анаксимен, рисуя процесс динамичной взаимосвязи единого и многого,

отвечает фактически на вопрос: удерживается ли единое во многом? Как подоб-

ное оказывается возможным? Согласно идеям Анаксимена, сгущение воздуха есть постигаемое чувствами проявление «единого», разрежение же воздуха – есть не данное чувствам присутствие единого как основы для дальнейшего сгущения.

Таким образом, траектория мысли, проложенная милетцами, и развивающая идею «единого», подчинена строгим логическим принципам (последовательности, непротиворечивости и т.п.). И необходимо не просто машинально повторить путь мысли милетцев, но и помыслить самостоятельно, т.е. проложить в пределах, очерченных ими, новые траектории (создавая, возможно, при этом собственные символы).

Вопросы:

1.Объясните, каким образом «вода» у Фалеса выступает и в роли первоистока мира, и в качестве исходного начала познания?

2.В чём отличие «воды» Фалеса от Мирового океана в мифах? 3. Что символизирует и что обозначает «вода» у Фалеса?

1.В каком смысле апейрон у Анаксимандра бесконечен и неопределён? 2.Как вы понимает «бесконечность, но завершённость апейрона»?

3.Как вы понимаете смысл изречения Анаксимандра? В чём состоит «несправедливость» вещей, на которую он указывает?

Пифагор

(570 – 497 гг. до н.э.)

и пифагорейцы

Пифагор – сын богатого торговца с острова Самос. Будучи достаточно молодым, он по политическим и духовным причинам решил отправиться к египетским мудрецам, у которых обучался около двадцати лет. Затем он поселился в Италии, где занимался научными и философскими исследованиями, а также основал свой собственный религиозный орден со строгими этическими правилами жизни. К числу последователей Пифагора принадлежало достаточно большое число мыслителей – в частности, это Филолай, Гиппон и др. Наиболее великим пифагорейцем являлся Платон.

Ключевое положение пифагорейцев – «Всё есть число». Однако античное понимание «числа» весьма сильно отличается от современного. С точки зрения современной математики, число есть абстрактное представление дискретного или непрерывного множества элементов. Поэтому различия между числами имеют исключительно количественный характер, так что все одинаковые числа неразличимы. В противовес этому, для Пифагора число, будучи в определённой

23

степени формальным принципом бытия вещи, в то же время неразрывно с источником своего происхождения – конкретными объектами окружающего мира, – а потому, строго говоря, могут существовать, к примеру, разные «четвёрки» – связанные с разной структурой и способами связи элементов в этом «числе»: . . . . ,

: : , : . . и т.д.

Пифагорейское «число» в его арифметическом аспекте неотрывно от геометрического и физического аспектов. В силу этого, каждое число приобретает свой уникальный и неповторимый лик. Если в современности мы различаем числа по количеству, выделяя такие классы чисел, как чётные и нечётные числа, а среди нечётных – простые, то для Пифагора любое «число» имеет своё особое фигурное строение – так что, например, одному и тому же числу может соответствовать несколько структурных расположений элементов этого числа. Поэтому и появляются у Филолая «треугольные», «прямоугольные», «пятиугольные» и т.п. «числа».

«Геометричность» числа – это число, взятое в аспекте его внутреннего устроения. Внутреннее строение числа определяется, с одной стороны, разложением его на множители, а с другой, представлением его в виде суммы чисел. Элементарным числом будет тогда простое число – которое делится только на себя и единицу, и в этом смысле неразложимо, представляя собой своеобразный «атом». Согласно теореме Гольдбаха, любое чётное число может быть рассмотрено как сумма двух простых чисел. Допустим, что теорема верна28, т.е. что для

n простые числа pk и pl такие, что 2n=pk+pl . Тогда pk+1=2t= pr+ps, pl-1= pm+pt , 2n= pr+ps+ pm+pt и т.д. Нечётное же число получается добавлением к чётному единицы.

Выявление сущностной структуры вещи есть переход от общих характеристик бытия этой вещи как единой (в смысле Парменида) к уникальному бытию данной индивидуальной вещи. Если каждой вещи соответствует своё индивидуальное число, то оно разбивается при этом на простейшие, далее неделимые элементы, обладающие уникальностью – простые числа, в которых можно усмотреть сходство с демокритовскими «атомами». Эти параллели не случайны,

– так как «число» у пифагорейцев внутренне связано с его физическим воплощением в конкретной вещи, как тем исходным символом, который явился истоком интуиции этого числа. В качестве этой интуиции выступает данность связи между сущностным устройством вещи и её внешне воспринятой формой. Форма вещи оказывается в пифагорейском «числе» полностью «прозрачной» для устроения её сущности, – в отличие от фалесовой «воды», которая прозрачна лишь частично. Тогда строение элементов данного числа отражает структурное устройство бытия вещи, т.е. структуру её сущности, а не внешне наблюдаемую нами её форму. Фигурное строение числа, выявленное пифагорейцами, выражает поэтому не связь отдельных частей той вещи, к которой относится данное

28В настоящий момент эта теорема проверена для достаточно больших чисел и многих частных случаев,

–в частности, доказано, что любое чётное число, начиная с 4, может быть представлено в виде суммы четырёх простых чисел, а также что любое нечётное число, начиная с 7, можно представить в виде суммы трёх простых чисел.

24

число, а связь его наиболее важных, существенных качеств. Это структура бытия вещи, а не структура видимого облика вещи. Идея разделения целого на части, каждая из которых выражает, в свою очередь, цельное качество, выражается принципом золотого сечения: целое так относится к своей большей части, как эта большая часть относится к меньшей части: x/a=a/(x-a). В этом смысле наибольшая часть оказывается подобной целому и в силу этого подобия свойство цельности переносится и на неё. Здесь мы видим различные типы пропорционального отношения, т.е. гармонии. Простейший случай – когда целое делится на две равные части. Более сложный – когда это целое делится по принципу «золотого сечения». Ещё более тонким видом гармонии выступает разделение целого на два простых числа. В последнем случае мы имеем в полной мере целостности – неделимые и уникальные единства, – которые вместе составляют исходное целое и характеризуют в то же время его единственность.

Пифагорейская идея фигурного устроения числа реализуется в современной математике в теории матриц и определителей. В свою очередь, теория матриц составляет часть теории групп, которая выступает в математике способом концептуализации идеи симметрии. В применении к физике элементарных частиц данная проблема рассматривается как проблема получения нелинейного волнового уравнения для операторов поля. Это волновое уравнение эквивалентно системе интегральных уравнений. Собственные решения этих уравнений как раз и представляют собой элементарные частицы. «Следовательно, они суть математические формы, которые заменяют правильные тела пифагорейцев»29. Интересно и то, что собственные решения дифференциального уравнения натянутой струны приводят к числам, выражающим гармонические колебания струны у пифагорейцев. В действительности, уравнение поля есть математическое представление целого класса типов симметрии. В современной физике выявляются симметрии, связанные с пространством и временем и выражающиеся в теоретико-групповых свойствах основного уравнения. В частности, это группа Лоренца, играющая важную роль в теории относительности. Имеются и другие группы, представляющие, например, квантовые числа элементарных частиц. При этом различные аспекты симметрии, которые выражаются в групповой структуре уравнения поля, очень точно соответствуют экспериментально наблюдаемым свойствам элементарных частиц.

Как указывает в связи с этим В. Гейзенберг, «современная физика идёт вперёд по тому же пути, по которому шли Платон и пифагорейцы. Это развитие физики выглядит так, словно в конце его будет установлена очень простая формулировка закона природы, такая простая, какой её надеялся увидеть ещё Платон»30. Единица как пра-число (Аристотель, например, не считал единицу числом, а только основанием натурального ряда чисел) есть Космос в целом, а множественность чисел выражают иерархичность его строения, вплоть до отдельных вещей и их частей. Основание бытия Космоса – первоначало для всех

29Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое. М., 1990. С. 37.

30Там же.

25

существующих вещей. Число характеризует не просто видимый облик вещей, это гармонии, которые пронизывают собой весь Космос и каждую отдельную вещь в нём.

Число есть соединение предела и беспредельного. Т.е. вещь как бы вырезает себя на фоне бесконечности, образуя тем самым особенную и неповторимую совокупность качеств. Идея числа изначально предполагает представление о замкнутом в себе цельном качестве. Каждое число есть своего рода преодолённая

ипреобразованная бесконечность, – схваченная и удержанная в конечной форме. Принцип количественного изменения выражает лишь один, самый схематичный

иабстрактный вид различия. Отличие одного качества от другого – следующий вид различия. Каждый новый вид различия является более тонким, чем предыдущий. Например, если добро и зло с точки зрения логики – равноправные противоположности, то с позиций этики мы имеем здесь асимметрию.

Аналогично этому в физике мы открываем всё более сложные и тонкие виды симметрии. Теория групп есть чисто математический способ определения инвариантов – величин, остающимися постоянными при различного рода преобразованиях группы. А это значит, что такой объект в какой-то мере оказывается независимым от выбора соответствующей теоретической схемы или способа описания (например, от выбора системы координат). Таким образом, внутри самой математики возникают способы определения истинности её утверждений, принципы отбора среди возможных решений тех, которые соответствуют действительности.

В. Гейзенберг считает, в связи с этим, что современная теоретическая физика фактически стоит на идеях своеобразного платонизма. «Платон, – говорил В. Гейзенберг, – воспринял существенные элементы учения об атомах. Четырём элементам – земле, воде, воздуху и огню – у него соответствовали четыре вида мельчайших частиц. Эти элементарные частицы являлись, по Платону, основными математическими структурами высшей симметрии. Мельчайшие частицы элемента земли изображались у него кубами, элемента воды – икосаэдрами, элемента воздуха – октаэдрами и, наконец, мельчайшие частицы элементы огня представлялись в форме тетраэдров. <…> Последней основой явлений была не материя, а математический закон, симметрия, математическая форма»31.

Иесли с позиций одного типа симметрии мы имеем тождественность и неразличимость, то с позиций симметрии более тонкой и глубокой мы получаем неравноправие – и тем самым в наших руках оказывается искомый принцип отбора: правильными, т.е. соответствующими действительности, выступают решения, отвечающие симметрии более фундаментального типа. Математика оказывается не просто языком описания реальности или методом, используемым для её познания, который безразличен к характеру познаваемых объектов. Она имеет онтологическое содержание, поскольку выступает конструкцией, которая связывает человека с миром. Поэтому число – не только характеристика определённых

31 Там же. С. 371.

26

вещей, но и внутренняя характеристика подобным же образом устроенной человеческой души.

Это внутреннее устроение душа приобретает под воздействием гармоний, пронизывающих собою весь мир. Как говорит Платон, «поскольку же день и ночь, круговороты месяцев и годов, равноденствия и солнцестояния зримы, глаза открыли нам число, дали понятие о времени и побудили исследовать природу вселенной, чтобы мы, наблюдая круговращение ума в небе, извлекли пользу для круговращения нашего мышления»32. Именно в силу единства человека и мира основания бытия и основания познания оказываются нераздельны. Исходная пифагорейская идея симметрии как критерия истины оказывается конкретизацией принципа взаимосвязи всех явлений мира и существования единых универсальных принципов, связывающих эти явления в гармоничный Космос. Принципы симметрии возникают в качестве продукта прояснения исходных чувственных интуиций истины. Истина оказывается конструктивным способом разрешения чувства дискомфорта, связанного с неустроенностью и хаотичностью мира, посредством преобразования отношений с миром в такие, когда человек уже имеет дело с гармонией космоса. И потому одно лишь прояснение используемых нами математических идей позволяет получить описание действительного, а не только возможного мира.

Итак, с одной стороны, мы видим идею различных степеней и способов выражения самой идеи Различия (выражающего принцип хаотической непредопределённости как принцип новизны), а с другой – идею Тождества как синтеза разнородного (выражающего неразрывную связь внешней явленности и внутреннего существа вещи). Сложение – это простейший вид соединения, синтез двух целостностей – в пределах одного измерения, одного качества. Умножение выражает уже идею синтеза отдельных качеств. Можно говорить также и о соединении духовного и материального вообще – как в бытии человека, так и в бытии мира. Наконец, идея единства человека и мира выражает идею синтеза максимально разнородного.

В современной физике это единство выражается в наличии асимметрии в начальных условиях существования вселенной, – и, в то же время, в следовании законов природы принципам симметрии33. По этой же причине существующая вселенная состоит из частиц (например, протонов), а не из античастиц (антипротонов, антинейтронов и т.д.). Если начальное состояние выражает принцип материального существования, а законы – действие оформляющей силы, то из концепции пифагорейцев вытекает, что исходно данная материя – не есть нечто совершенно неопределённое, в ней уже есть момент предоформленности, своего рода «внутренняя форма». Позднее у Аристотеля эта идея получила выражение в представлении о том, что творец-скульптор не придумывает форму статуи, он её прозревает в глыбе мрамора и затем оттуда её извлекает, выводя на свет.

32Мамардашвили М.К. Лекции по античной философии. М., 1997. С. 242.

33Райдер Л. Элементарные частицы и симметрии. М., 1983. С.57.

27

Наиболее интересна здесь проблема определения той уникальной струк- туры-формы, которая точно соответствует реальности. Один путь её выявления

– найти способ максимальной варьируемости искомой конструкции – т.е. сделать её настолько гибкой, чтобы из неё можно получить в максимальной степени разнообразную структуру, представляющую реальность. Например, это переход от структур с заданной метрикой к топологическим структурам (для топологии, например, шар, куб и икосаэдр – один и тот же объект). И далее – поиск цепи последовательных ограничений на эту структуру, приводящий в конце концов к той структуре, которая единственно удовлетворяет всем ограничениям. Более тонкий путь – «нырнуть в нору и идти вслед за кроликом» (из сказки Л. Кэрролла «Алиса в стране чудес»), – авось что-нибудь интересное на этом пути встретится. Это принцип лабиринта – когда кажется, что мы отдаляемся от цели, – хотя на деле это единственно возможный путь к ней прийти. Такой вариант мы видим, к примеру, у Данте в «Божественной комедии» – когда для того, чтобы попасть в Рай, который, как кажется, совсем рядом, нужно сначала спуститься в Ад. Путь познания оказывается, таким образом, цепью озарений, – когда вспышки света предчувствуемой истины (с которой уже установлена интуитивная связь) освещают следующий участок пути, позволяя нам осуществить следующий шаг. Как подмечает Гераклит, огонь вспыхивает для нас по мере обретения нами готовности его усмотреть34. Другими словами, мы сами должны изменяться на этом пути, чтобы нам открылся следующий этап. В то же время, изначальное состояние уже в свёрнутом, символическом виде, получается, искомую нами форму устройства реальности уже содержит. В качестве такого ключа как раз и может выступить устройство человеческого сознания: именно человек есть ключ к тайнам устройства мироздания. Потому и пишет Демокрит, когда его спрашивают о том, как устроен мир, вселенная, – что мы же знаем себя, а больше ничего знать и не нужно, этого достаточно. Но это верно только для человека, который достиг состояния мудреца. Мудрец не читает книг, он живёт в единстве и гармонии с миром. Нечто подобное мы видим в состоянии любви: мы ведь знаем о том, как себя чувствует любимый человек, по изменению собственного состояния.

Строго говоря, действительное произведение не есть, к примеру, просто лежащая на столе книга как физически осязаемый предмет, а есть именно топологическое структурное единство читателя и текста как «орган понимания», как пространство-временное организованное «тело». Это своего рода развёрнутый и эксплицированный акт понимания читателем мысли автора, получившей выражение в данном тексте. И сам читатель как своеобразное личностное бытие, и даже сама книга как некоторый текст есть нечто вторичное. Произведения – особые симбиотические «существа» как «живые формы», – а вот когда мы говорим, например, о книге как пред-данной нам и автономно существующей «вещи», то это уже абстракция от бытия произведения.

34 Точные слова Гераклита: «Этот космос и <…> всегда был, есть и будет вечноживой огонь, мерно вспыхивающий и мерно угасающий» [Лебедев А.В. Логос Гераклита. Реконструкция мысли и слова (с новым критическим изданием фрагментов). СПб., 2014. С. 157].

28

Так что современное представление математической конструкции в качестве существующей «самой по себе» – это абстракция: в произведении уже неявно имеется связь с произведшей данный объект личностью и с реальностью, в которую он в качестве сущего вписывается. Соответственно, то, что мы называем, например, «треугольником» как математическим (геометрическим) объектом, есть в действительности лишь наглядно данная содержательная сторона треугольника как действительного «произведения культуры». Т.е. это уже интерпретация его как «действительно существующего». И в этой интерпретации его содержание заслоняет план его существования (последний «сворачивается в точку»

– в его отрезки-границы как «места интенсивности», сосредоточение на которых

ипозволяет их расцепить и проникнуть внутрь экранированного пространства деятельности сознания; точнее, не само это сознание эксплицировать, а получить новое знание о треугольнике под генеративным воздействием этого свёрнутого

иэкранированного сознания). Математический объект в своём бытии (а не только лишь содержании) «проникает» и в человека, и в мир, – последние уже в нём присутствуют в неявном виде. Собственно, отсюда и «необъяснимая эффективность математики» науке, которая была подмечена Е. Вигнером. И именно выведение на свет этого неявного содержания сознания и приводит к производству нового состояния сознания, в котором мы что-то новое узнаём о мире: мы обретаем понимание и смысл воспринятого треугольника. Т.е., воспринимая математический объект как автономный от мира и человека, мы в действительности расчленяем исходно данное целое, «режем по живому», выстраивая конструкцию, в которой эта связь затемняется, оказывается «свёрнутой в точку».

Ипотому, когда мы утверждаем, что треугольник есть данность, то это неверно: треугольник не задан, он есть не факт, а проблема. О том же говорит и А. Н. Уайтхед, утверждая, что первично событие – к примеру, египетская пирамида есть не объект, а событие. Ж. Делёз так поясняет мысль Уайтхеда: событием является не процесс построения пирамиды и не воздействие, которое данный факт оказал на судьбы египетской цивилизации, – событием является сама пирамида, ибо она вообще, строго говоря, не есть изолированно данный объект, а есть длящийся акт воспроизводства смысла данного строения в его устойчивости. В культурном предмете мы имеем открытость, незавершённость его бытия, энергию воздействия на человека с целью пробуждения в нём специфически личностного начала. Воспринимая математическую конструкцию как предмет, имеющий статичную структуру, мы воспринимаем её неадекватно, так как она есть процесс, становящаяся структура. Фактически её структура – это структура деятельности по её созданию, отложение её форме данной конструкции. И так как такое действие является свободным, математическая конструкция как произведение есть не завершённый продукт данного акта, а лишь момент в его саморазвёртывании. Видимость же его завершённости создаётся потому, что такое произведение как «живая форма» есть становящаяся целостность, что означает предельную степень связности всех его элементов. Последнее и делает данную структуру уникальной и в этом смысле идентичной произведению искусства с его способностью воздействия на человеческую душу. Выражается это в том числе в том, что

29

творец, строго говоря, в новом акте восприятия того же математического объекта не имеет дела с тем же самым объектом как произведением культуры, поскольку

внего входит и состояние наблюдающего, а оно каждый раз новое: он ведь не остаётся тем же самым, а потому объект предстаёт для него в новом свете. Это и будет наполнением личностным смыслом данного математического образования.

Но это смысловое наполнение воспринимаемого объекта меняет и сам объект. Соответствующие предметные различия, связанные с небольшим, еле уловимым смещением, хотя и существуют, для внешнего взгляда ненаблюдаемы, – как, например, ненаблюдаемо различие гениального оригинала и посредственной копии для человека, не обладающего развитым духовным зрением. Так же и Фаворский свет могли наблюдать – причём вполне видимым образом – только просветлённые и святые, а другие его не видели. Это не значит, что физические приборы могли бы его зафиксировать: проблема здесь не в присутствии или отсутствии самих различий, а в том, что отсутствует та позиция, с точки зрения которой эти различия могли бы оказаться выделенными. Например, оттенок цвета, с точки зрения теории электромагнетизма несущественный и который не может быть ухвачен иногда даже самыми совершенными приборами (ввиду того, что это различие есть бесконечно малая величина), может иметь весьма существенное значение для нашей души, – ибо в одном случае она «отзывается» соответствующим сильным и глубоким чувством, а в другом – остаётся равнодушной. И даже просто движение руки мастера, как показал Н. А. Бернштейн в исследовании повторяющихся движений, при микроструктурном анализе обнаруживает неповторимый характер своей биодинамической ткани.

Всостоянии бытия, в котором реализовано истинно человеческое, духовное начало (вдохновении художника, акте мужества, любви) человек абсолютно точен, никакой, самый совершенный компьютер никогда не сможет даже приблизиться к этой степени совершенства, в силу его уникальности и неповторимости. Поскольку «самого по себе» мира нет, истина – не в мире, – которого нет до акта его познания. Конечно, познавательное действие не создаёт мир, – но у мира нет готового устройства, которое следовало бы познать, он есть лишь материал, из которого в этом акте конструируется нечто новое. А потому важнее постичь не то, как устроен мир, а то, как прийти к такому состоянию, в котором познаётся истина. Как писал Августин, «люби – и тогда делай, что хочешь». В «совершенном» состоянии человек осуществляет только совершенные действия. М. Пруст приводит в своей эпопее « В поисках утраченного времени» историю,

вкоторой Сен-Лу, офицер, получивший аристократическое воспитание, мастерски владеющий шпагой и с натренированным чисто физически телом, когда ему нужно было пройти с одного конца зала в другой (а он был заставлен столиками, за которыми сидели люди), просто вскочил на спинку ближайшей скамейки и так, переходя с одной скамейки на другую, прошёл через весь зал. И Пруст пишет, объясняя немыслимое совершенство его эквилибристики, что у него тело было, в отличие от обычных людей, «мыслящее и прозрачное, как проступают в

30