Философия античности люди и тексты. Ч.1. Ранняя греческая философия. Учебное пособие

понимать, что он не придумал что-то, а потом стал думать, в какой форме его выразить и как его в эксперименте подтвердить. У него всё наоборот: он испытал определённый опыт, опыт единства или опыт порядка, и уже по факту испытанного выражает своё состояние, и создаёт этот афоризм, и афоризм этот есть уже момент рефлексии, осознания, понимания того содержания, которое получило выражение в самой форме афоризма. Можно сказать как поэт, кто, испытав переживание, пишет стихи, что чувствует, – а можно сделать следующий шаг и понятийно выразить, что же он испытал – чувство любви, к примеру, или уныния. Он прежде всего не какое-то содержание выражает, а высказывает своё состояние, которое он реально испытал в ходе осуществления какого-то поступка мысли. А содержание афоризма фактически есть объяснение того, что он испытал. И содержание заслоняет форму, которая здесь первична. Сначала опыт мысли, который был им испытан, затем он получил соответствующую форму выражения. Так, поэт, к примеру, почему пишет стихами? Потому что у него в душе

–какое-то сильное и гармоничное переживание, которое и получает наиболее адекватную форму именно благодаря использованию рифм. И художник не хаос эмоций выплёскивает на картину, иначе она не выражала бы тогда красоту. И эта своего рода «внутренняя форма» уже выражена в афоризме. Исток появления афоризмов – не в желании выразить определённое мыслительное содержание, а в том, что сам афоризм есть завершающий момент состояния, в котором оказался Гераклит. У него нет выбора между высказыванием или умолчанием; он не может молчать по той же причине, по которой поэт не может сдержать рвущиеся из его сердца стихи. И если это опыт единства, то и афоризм у него един, опыт гармонии – и афоризм тоже гармоничен, поскольку он не просто выражает соответствующее состояние, но и сам афоризм есть момент этого состояния. И следующий шаг – это уже отрефлексированное выражение содержания этого опыта в соответствующей идее – к примеру, единства или гармонии. Его фразы задевают нашу душу, поскольку непосредственно выражают бытие человека, и мы это чувствуем, даже если не очень вдумываемся в содержание афоризма. Почему, аналогичным образом, нас задевает то, что говорят пророки? Потому что они реально пережили тот опыт общения с Богом, о котором говорят.

Там, где речь идёт о бытии, всегда оказывается задействовано человеческое бытие. Ведь для философа нет просто сущего, он видит сущее как символ специфически человеческого способа бытия. Даже если речь идёт о бытии предметов, то они обретает своё бытие только в качестве символов бытия человека (согласно тезису Парменида о том, что «одно и то же – мыслить и быть»). И если говорится у него о пути, то это не просто геометрический или физический отрезок, а символическое выражение духовного пути человека. Кроме того, он всегда не просто противопоставляет сущее и бытие, но и направляет нас от сущего к бытию. Как у Парменида – что-то захватило всё его существо и потащило – куда?

–вот к этой бытийной самореализации, к истине о нём самом. Парменид просто описывает этот путь, а Гераклит использует специальные средства воздействия, чтобы толкнуть нас на этот путь, потащить по нему. Но ведь это дело – дело самой божественной Истины (или софии-мудрости). Тогда получается, что сама

61

Истина через эти афоризмы Гераклита к нам обращается, – так что не Гераклит

– их автор, он лишь рупор голоса Истины, лишь проводник её в мир. Отсюда и метафоричность, символичность используемого им языка – потому что это воздействует на душу, помогает ей испытать впечатление, которое уже побудит к дальнейшему движению. Афоризм представляет собой очень мощное, концентрированное средство воздействия. Так что даже если речь идёт о двух путях, они у него в любом случае неравноправны. У него всегда резкое противопоставление сущего и бытия. Нет мира, существующего самого по себе, это так только в абстракции.

Форма афоризмов Гераклита весьма специфическая: любой из его афоризмов уже содержит в себе обоснование той идеи, которая в нём высказана. Само существование афоризма как словесной конструкции есть уже доказательство истинности того мыслительного содержания, той идеи, которая в нём высказана. Афоризм – не просто «о чём», он сам есть поступок, являющий воочию и непосредственно предмет, который выступает его содержанием, тем предметом, о котором он что-то высказывает.

Например, у него есть афоризм, который в переводе А. Лебедева выглядит так: «век: дитя играющее, дитя на престоле». Мы видим здесь сразу, что как-то сложно этот афоризм представить в виде фразы, в форме некоторого утверждения – которое выразило бы мысль этого афоризма. Но даже там, где сложно этот смысл увидеть, интуитивное чутьё А. Лебедева позволяет ему как-то приблизиться к выражению этого смысла. Если же без филологически-художественной приглаженности, то в самом тексте буквально мы видим следующее: «век [человека]: ребёнок: ребячащийся: играющий: ребёнка царство»65. Собственно, это последовательное выражение разных жизненных возрастов человека – хотя по- чему-то через призму отношения к качествам ребёнка. Описанный путь выстраивается в линию жизненного пути человека – от рождения до завершения этого пути. Идея, присутствующая в афоризме – это идея духовного пути – прихождения человека к духовному состоянию. Это как раз путь от сущего к бытию. Вначале – дитя играющее, а потом – дитя на престоле – значит, здесь уже речь идёт о другом состоянии взрослого. Причём переход этот происходит скачком, а не постепенно. Мы не можем постепенно оказаться в бытии, – только в результате предельного усилия мы вдруг в нём можем очутиться. «Век» здесь – указание на некую завершённость: век как цельный промежуток времени есть символ цельности и завершённости бытия человека как поступка. Что значит, что человек достиг духовного состояния в конце этого пути? Это перепадание из плана существования в план духовного бытия. То состояние, к которому в итоге мы приходим – это завершённое, цельное существование, что и даёт ему автономию и независимость, а через это – и свободу как реализацию существа человека. Итак, афоризм выражает идею единства и цельности бытия человека. Но он не просто утверждает эту идею. Он показывает, как человек приходит к этому единству. В конце пути – это не старик, вначале – не дитя. Вспомним Парменида – который

65 Цит. по: Ахутин А. В. Античные начала философии. СПб., 2007. С. 474.

62

оказался юношей перед богиней. По отношению к Истине человек – дитя. Когда он перепадает в бытие – он уже не просто дитя играющее, он – дитя на престоле. Это уже другое состояние. Перед Истиной он как был, так и остался ребёнком. Но он – не тот же, он уже другой, – он занял своё место в бытии – реализовав своё предназначение и обретя себя как то, что драгоценнее всего остального в мире (всех царств), тот трон, который только для него и был предназначен. О том же повествует и Ф. Кафка в своей притче о Замке. Согласно этой притче, некий человек стремился попасть в замок. Но, подойдя к замку, он увидел, что те, кто пытался туда попасть, останавливались грозного вида стражами. И так происходило со всеми. Он испугался и решил подождать и посмотреть, кто же всё-таки сможет проникнуть в замок. Но никто не смог этого сделать. Так проходили годы, один за другим, и в конце жизни он всё-таки решился и, подойдя к воротам, спросил стражников: вы никого не пропустили в замок, – для кого же эти ворота предназначены? И они ответили: «для тебя». Здесь проводится резкая граница между тем, кто только пытается стать человеком или делает вид, и тем, кто, совершив предельное усилие, оказался в бытии. И мы видим, что этот афоризм, выражающий идею цельности и завершённости человеческого бытия, сам по своей словесной форме – завершён.

У Гераклита – не просто словесное выражение некоторого опыта, это момент самого опыта. Хорошо передаёт эта история, которую о нём рассказывают. Как-то к Гераклиту приехали какие-то важные гости из другой страны – посмотреть на мудреца и приобщиться к его мудрости, – а увидели его занятым вполне будничным делом – что он копается в очаге. И Гераклит, видя такое разочарование, сказал: «Боги и здесь тоже живут». Он хотел сказать, что важно не то, что человек делает, важнее, что за этим стоит: сами по себе занятия искусством, например, ещё не делают человека высокодуховным; само по себе подметание двора не делает его бездуховным. Человек, делая какое-то дело, может вкладывать туда всю душу, а может делать своего рода отписку, – лишь бы отсидеть время, отведённое кем-то на его работу. Важно то, чем человек заполняет это время действия, каким смыслом его наполняет, то, что он делает или говорит. Если речь идёт о философе, то его дело – это произнесённые или написанные им слова. Любое физическое действие у философа имеет измерение смысла, и иногда, как это мы видим в случае Гераклита или Сократа, измерение словесного выражения тоже. И мысль, и слово – это моменты самого поступка, моменты самого действия, которое совершается человеком. Без слова как бы и нет этого опыта, – так как чего-то, и мы это интуитивно чувствуем, не хватает – до целого, до завершённости. Без слова, которое выражает эту цельность, нет и самого целого. Он не просто испытывает какие-то переживания, сами эти переживания не достигают нужной степени силы и интенсивности, не будучи выраженными. Так плакальщицы на похоронах, театрализованно закатывая глаза и причитая, переводят чисто психические состояния боли от утраты близкого человека в режим горя как духовного состояния, выступающего пространством работы с душой, как режим действия, очищающего душу.

63

Когда это делает философ, он всегда вкладывает туда смысл. Какой? Вспомним, что у Гераклита в начале всего – огонь. Огонь – это энергийное начало. Огонь обжигает форму. Почему огонь? Он говорит: «Космос был и есть

ибудет вечно живой огонь, мерами возгорающийся и мерами угасающий». Это очень наполненное состояние, подобно вдохновению. Огонь обжигает вещи и придаёт им форму. И получаем упорядоченный, определённый и организованный мир. Нужно понимать, что за статично данной структурой космоса стоит животворящее начало. Например, та же книга жива тогда, когда мы её понимаем. Этот огонь – какой-то вселенский закон. Огонь эти вещи создаёт и потом уходит,

иследы действия этого огня – рассыпавшаяся зола. Но ведь огонь не уходит бесследно. Огонь – это источник бытия. А бытие – это, прежде всего, бытие человека. И тогда получается, что когда боги уходят, на их место встаёт человек. И уже он поддерживает их жизнь. В каком смысле? У него есть следующий афоризм: «смертные – бессмертны, бессмертные – смертны, первые живут жизнью тех, а вторые – смертью этих». Главная цель существования этих богов – не в том, чтобы создать вещи, – а в том, чтобы пробудить в человеке человеческое. Как в христианстве говорится, что душа – божественна. И в человеке пробуждается этот огонь, который имеет истоком огонь божественный. И он поддерживает теперь жизнь космоса через поддерживание этого прометеевского огня, который боги ему передали. И через это сами боги возрождаются. Каждый раз, например, когда кто-то прочитал Библию и уверовал, через это возрождается Бог. Как пишет Б. Паскаль, «Иисус будет терпеть крестную муку до конца мира. Нельзя спать в это время»66. Получается, что именно в человеке теперь их жизнь продолжается и поддерживается. И когда Гераклит выгребает угли из очага, он выполняет своё предназначение, которое возложено на него богами, он через это прозаическое действие включается в действие мировых зависимостей, он – орудие в руках сил, его превосходящих. Он и себя реализует в качестве человека, поддерживая жизнь вещей этого космоса, и реализует то предназначение, которое возложено на вещи. Поэтому он и говорит – боги и здесь – тоже: через это его действие, осмысленное действие продолжается жизнь этих богов, поддерживается горение этого мирового огня. Он чувствовал и осознавал свою приобщённость к действию мировых сил и законов в этом простом прозаическом действии. Для него это не просто физическое действие. У него чисто физическое явление – символ происходящего на другом уровне порядка бытия.

Здесь у Гераклита снимается противопоставление мира духовного и обыденного. Погружение в мир искусства и вообще «высокой культуры» опасно тем, что человек начинает вращаться в сфере «воображаемых миров», существующих по законам, созданным нами и потому для нас удобным. В том случае, когда он начинает «жить» в этих виртуальных мирах, он начинает считать реальный мир «неправильным», а потому старается от него максимально отдалиться. Это и приводит к своеобразной зависимости от таких «миров», подобной наркоманической. О такой опасности предупреждал ещё Г. Гессе в своём романе «Игра в

66 Паскаль Б. Мысли. М., 1999. С. 331.

64

бисер», – где духовная Касталия, организованная согласно закону разума и логоса, противопоставлялась остальному миру, полному смятений и страданий. Да и сейчас многие считают какую-нибудь науку или философию пустой «игрой в бисер», далёкой от реальной жизни людей. Тогда как изначальный смысл этих сконструированных человеческим воображением миров искусства, философии, религии, науки в том, чтобы не просто такие гармонично устроенные миры созерцать и использовать, а в том, чтобы обрести энергию творения этих миров самим, претворяя обыденную реальность, хаотичную и «отягощенную злом», в нечто гораздо более гармонично устроенное. Картина, например, не просто показывает нам красоту, она учит нас её усматривать и создавать, – поскольку в ней запечатлён не только некий прекрасный образ, но и путь к достижению такого состояния, в котором творец-художник смог её усмотреть и изобразить. Ведь сама картина и есть продукт пройденного автором такого духовного пути.

Что есть афоризм? – это момент самого действия, поступка, и без этого момента – словесного, действие не до конца завершено. Как, например, подарок, который мы дарим, не сопровождая это действие словами поздравления. Или – представим, что мужчина делает женщине предложение… молча, – например, просто показывая коробочку с обручальными кольцами. Человек, по Аристотелю, – это «логос зоон». То есть – словесное существо, существо, одарённое речью – в том смысле, что это не просто способность произносить слова, а быть прозрачным для истины, позволять истине непосредственно явить себя в этом словесном выражении. Не зря у древних греков люди необразованные звались «варвары», т.е. буквально – «безъязыкие», не имеющие языка. А тем самым – как бы и не совсем люди. Поэтому у него и такое соответствие. Ведь если афоризм – это само действие, то этот поступок и выражается в афоризме. Поступок – это завершённое действие. И если и мысль, и словесная конструкция – выражение одного и того же поступка, то они и соответствуют поэтому друг другу. И слова эти он не придумывает. Он почему этот поступок может совершить? Потому что он опирается на действие превосходящих его сил, и он – просто рупор этих сил, инструмент в их руках. Потому Гераклит и говорит – «слушайте не меня, а Логос».

Итак, «Путь вверх и путь вниз – един». Верх ассоциируется у нас с чем-то идеализированным: мы говорим – возвышенные чувства; низ – с материальным, животным и прагматическим: мы говорим – низменные страсти. Но почему это

– одно? Дело в том, что духовное бытие человека не просто голая абстрактная идея или желание, к примеру, добра. Добр тот, кто совершает добрые дела, т.е. поступки. А поступок уже предполагает действие в материальном мире. Если у человека ориентация только на прагматическое, он, конечно, не является духовным, но не является духовным и тот, кто хоть и испытывает возвышенные устремления, однако они не получают своей реализации и завершения в нравственных поступках. Не зря в Библии сказано: «благими намерениями вымощена дорога в ад». Не важно, чем человек занимается, важно, что за этим стоит. Одни только занятия возвышенными предметами (искусством, к примеру) сами по себе не сделают человеком высокодуховным. И мы одновременно делаем шаг и

65

вверх — в сторону духа, и вниз — в сторону материального осуществления. И только в единстве этих аспектов достигается духовность. «Тайная гармония сильнее явной». Тайная – значит внутренняя, скрытая? Но у Гераклита не идет речи о противопоставлении наших душевных состояний физическим состояниям. Духовное бытие человека – это не то, что «внутри». Тайное – то, что является источником целостного бытия в единстве внутреннего (идеального) и внешнего (материального). Тайное – это таинственное, непостижимое, т.е. относящееся к божественному. И если человек имеет связь с этим божественным истоком своего бытия, это и приводит к тому, что в душе человека возникает гармония. Человек – существо совершенно особое, так как исток его бытия не в нем самом, и источник гармонии в душе человека – не в самой этой душе. Существо человека – это свобода, поскольку без неё невозможны никакие человеческие действия – такие, как нравственные поступки, создание произведений искусства, акты постижения истины и т.п. Но человек не имеет в себе самом основания для своей свободы – в силу своей конечности и ограниченности. Как это выразил М. Мамардашвили, «человек – гражданин неизвестной родины»67. Если мир подчинён природной необходимости, то свобода не может в таком мире родиться, потому что из законов не может вытекать их преодоление. И у Парменида сама божественная Истина должна была обратиться к человеку, сорвать его с привязи к вещам. Основания бытия человека не в нём самом. И потому только тогда, когда человек живёт не ради себя самого, он находится в гармонии с самим собой. Например, когда человек жертвует своей жизнью ради другого, или когда учёный готов пренебречь всем ради истины и т.п. И это единство с самим собой даёт ему силу реализовывать своё внутреннее устремление и во внешнем мире. Здесь нужно расцепить слова «тайное» и «гармония»: т.е. не сама гармония – тайная, тайное – на уровне над-человеческого истока бытия человека, гармония же – в бытии человека. Гераклит лишь проводник божественной истины – и сам он говорит: «Слушайте не меня, а Логос». Его цель — привести в то место, где он сам стоит, т.е. в непосредственной близости от истины.

«Душа есть самовозрастающий логос». Здесь тоже нужно расцепить «самовозрастание» и «логос». У Гераклита текст очень плотный, если подробно, то это выглядело бы так: душа – самовозрастающа, потому что опирается на превосходящий ее логос. Исток бытия и бытие сцепляются. Но у самого Гераклита так и было: он с истоком своего бытия соприкоснулся, и человеческое в нем возникло. И ему очень сложно это расцепить, он ведь высказывает афоризм, находясь в той точке, где он стоит и прямо и непосредственно видит Истину. И у него нет времени всё им испытанное подробно разворачивать – потому что это состояние может в любой момент уйти, он торопится успеть его выразить предельно точно, и потому у него – афоризмы, а в афоризме – сцеплённость бытия и истока бытия.

67 Мамардашвили М.К. Как я понимаю философию. М., 1992. С. 42.

66

Вопросы:

1.Что выступает обоснованием истинности идеи, выраженной в каком-нибудь афоризме?

2.Почему в афоризмах Гераклита оказываются сцеплены бытие и исток этого бытия?

3.В чём смысл афоризма Гераклита об «играющем ребёнке»?

4.Что в афоризме Гераклита «тайная гармония сильнее явной» относится к уровню сущего, что – к бытию, а что – к истоку бытия?

5.Каким образом и в каких терминах осмысляется Гераклитом структурность всего сущего?

6.Что есть для Гераклита Логос? Как соотносятся «логос» и «материя»?

7.Противоречат ли друг другу следующие высказывания» а) «бытие неподвижно» (Парменид) и б) «всё течёт, всё изменяется» (Гераклит).

8.Что символизирует у Гераклита возгорание и затухание огня в афоризме: «Этот порядок, один и тот же для всех вещей, не сотворён никем из богов, и никем из людей, но всегда был, есть и будет вечным живым огнём, мерами возгорающим и мерами затухающим».

9.Раскройте смысл выражений Гераклита: «путь вверх и путь вниз – один и тот же», «День и ночь суть одно», «Бессмертные смертны, смертные бессмертны».

Демокрит

(460 – 370 гг. до н.э.)

В качестве фюсиса у Демокрита выступает атом. «Атом» в буквальном переводе с древнегреческого означает – «неделимый». Когда это понятие используется современным человеком, то он понимает его обычно в двух различных смыслах: во-первых, как вполне конкретный физический объект, определяющий тип вещества, и, во-вторых, как идею существования фундаментальных элементарных составляющих вещи, далее которых вещь уже не делится. В этом смысле и говорят, что именно современные элементарные частицы играют роль демокритовских фундаментальных «кирпичиков материи».

Однако понятие атома у Демокрита гораздо более глубокое. Философское понятие чаще всего содержит целый спектр возможных смыслов, и история мысли обычно выбирает лишь один или несколько значений из исходного смыслового богатства этого понятия. Научное понимание атома, в частности, пользуется весьма урезанным и обеднённым смыслом исходной философской идеи, высказанной Демокритом. Атом есть фюсис, а фюсис есть исток происхождения космоса. Космос же в античности – это всегда целое. Фюсис и есть выражение принципа целостности и единства как мира в целом, так и каждой отдельной вещи. Поэтому атом в любом случае не может иметь значение чего-то частичного. Действительно, что выступило тем исходным символом, который послужил истоком создания данной концепции? Это непрозрачная граница вещи. При этом в исходной данности вещи, с одной стороны, существо вещи скрыто от нас,

67

–но с другой, по внешнему виду вещи мы непосредственно постигаем и её внутреннюю сущность. Так, например, даже чисто внешняя видимость грецкого ореха говорит о том, что внутри него должно быть ядрышко (в частности, прочность его скорлупы, выступающей в роли защитной оболочки, её рельефность и т.д.). Аналогично, даже при первом контакте с другим человеком мы воспринимаем не только внешне данную нам его явленность, но и его настроение, добрый он или злой, умный или глупый – всё то, что относится традиционно к так называемым «внутренним» качествам. Вот эта цельность индивидуальной вещи в её данности и была концептуализирована Демокритом в понятии «атома».

Атом у Демокрита – есть вещь, взятая именно как целое, в одном из своих качественных проявлений как целого. Неделимость же атома – просто указание на предел, до которого можно делить вещь без изменения соответствующего качества. Например, человека как биологическое существо, т.е. в качестве животного, можно разделить на клетки, при сохранении свойства жизни. Если же речь идёт о способности человека быть разумным существом, или о способности читать, или написать картину, т.е. о специфически человеческих способностях – то в этом случае данная способность относится ко всему человеку (например, в чтении участвует не только зрительное восприятие, но и память, и мышление и т.д.). Разные части вещи при этом по-разному относятся к рассматриваемому качеству. Например, при потере руки можно остаться живым. Без сердца же нет и жизни.

Существуют, следовательно, такие аспекты, элементы вещи, которые наиболее явно выражают данное качество вещи как целого. Атом и есть такая часть, структурный элемент вещи, который является представителем, заместителем вещи в её целом. Атомы характеризуют специфику структурно-числовой организованности целого. Идея атома есть способ раскрытия внутренней структуры вещи как мини-космоса. В устройстве мира существуют особого рода вещи

–символы – которые являются представителем всего космоса, поскольку в своей внутренне гармоничной организации отражают ту гармонию, которой обладает весь мир. Именно в этом смысле данная вещь выражает принцип понимания всех остальных вещей. Атом тогда есть такой аспект или элемент вещи, через который осуществляется доступ к бытию всей вещи, своего рода такой явленный аспект вещи, который непосредственно выражает её сущность. То есть атом есть указание на символический аспект вещи, который является основанием постижения существа вещи с учётом специфики её бытия.

Атомы – основание целостности данной конкретной вещи. Если Парменид выделил общие характеристики бытия любой вещи, то Демокрит раскрывает вещь в индивидуальной специфике её бытия. Другими словами, Демокрит выдвигает идею уникального и неповторимого характера любого бытия. При обращении к бытию человека характеристика уникальности бытия проступает в более явном виде, но в принципе этой особенностью обладает любая существующая вещь. Поэтому, скажем, физика, которая принимает положение о неразличимости объектов относительно действия данного закона, в действительности урезает исходную полноту свойств, которыми обладает данная вещь. Идея научного закона есть абстракция от идеи судьбы, а идея судьбы есть обезличенное

68

выражение идеи Божественной Необходимости, являющейся силой надличностного характера.

Первоначало у досократиков – не только основание бытия вещей, но и условие правильности их познания. Парменид выделил лишь общие условия постижения истины любых явлений – в виде указания характеристик такого состояния человека, находясь в котором, он способен непосредственно воспринять сущность исследуемых им явлений. Демокрит же в своей идее атома открыл способ постигать сущность явлений не через внешний им символ, а через них самих

– посредством выделения их собственного символического аспекта.

Каждая вещь в себе самой носит основание своего бытия, определяя для себя тот внутренний закон, которому подчиняется её поведение. Наложение внешних условий на её поведение приводит лишь к более или менее полному совпадению внешнего и внутреннего законов. Однако это совпадение будет иметь случайный характер до тех пор, пока в деле построения соответствующей теоретической научной модели мы будем опираться на собственные измышления и случайные догадки, а не будем опираться на то, что нам вещи говорят о себе сами, показывая свою сущность в неприкрытом и обнажённом виде.

Совокупность атомов – это и есть совокупность свойств, характеризующих сущность данной вещи, т.е. данную вещь в специфике её бытия. По Демокриту, не существующая, наблюдаемая нами вещь состоит из атомов, а бытие вещи. Качество как таковое имеет целостный характер. Оно не является результатом простого сложения, суммы отдельных элементов, но имеет особую внутреннюю организацию. Качество обычно понимается как некое нерасчленённое, содержательно определённое целое. Но нерасчленённость качества не имеет бытийного характера, это просто степень нашего незнания внутреннего устройства данного качества. Структура качества, выражающего результат чувственного схватывания отдельного аспекта целостной вещи, имеющего, в свою очередь, целостный

инеделимый характер, всегда в принципе может быть выявлена и прояснена светом разума. Познание, собственно, и есть не что иное, как последовательное прояснение нашей интуиции, чувства истины. От целостного бытия данной вещи мы последовательно переходим к целостностям низших порядков, с сохранением и удержанием интуиции, относящейся к целому.

Структура сочленения атомов между собой – есть структура не отдельных материальных элементов вещи, а структура её сущности. Но сущностная структура вещи и внешне наблюдаемая поверхностная её структура необходимым образом взаимосвязаны друг с другом. Поэтому то, что мы называем сущностью данной вещи, которую выражаем в её понятии, всегда в самой вещи выражено её чисто предметной организацией, в принципе доступной внешнему наблюдению

ивыявлению. В этом смысле близость идеи «атома» у Демокрита современной теории элементарных частиц проявляется и в том, что он упоминал о так называемых «амерах», находящихся на «субатомном» уровне существования68. В современной физике этому уровню соответствуют «кварки», которые находятся в

68 См.: Асмус В.Ф. Античная философия. М., 1976. С. 66.

69

элементарной частице всегда в связанном состоянии и потому принципиально «внутренние», недоступны внешнему наблюдению. Тем не менее, в силу неразрывной связи внешнего и внутреннего, сущностная организация любой «вещи» косвенно всё равно может быть выявлена, – как это и произошло в случае кварков, идея существования которых считается уже доказанной.

Более того, в любой вещи всегда присутствует такая её часть, которая по своей предметной организации идентична сущностной структуре этой вещи. Демокрит, таким образом, принципиально не различает дух и материю. Дух для него – та же самая материя, только особым образом организованная. Идеальное и есть, собственно, структура – но не всякая, а та, которая выражает соотношение рассматриваемого предмета со всем остальным миром и именно по этой причине могущая выступить в качестве критерия правильности выделения нами сущности данной вещи. Любая вещь, таким образом, обладает свойством открытости по отношению ко всему остальному миру. Относительно любой вещи можно найти тот единый принцип, который определяет отдельные аспекты вещи и который, по сути, представляет собой отношение бытия данной вещи к бытию всего остального мира, мира в его целом.

Впереносе на произведение искусства – это та главная идея, в свете которой раскрывается необходимость и смысл каждой отдельной детали в этом произведения. Тогда с позиций теории атомов Демокрита любое истинное произведение искусства в себе самом содержит ключ к правильному его пониманию. В любом литературном произведении, например, есть такой отдельный кусок, часть этого произведения, который собирает отдельные элементы повествования

вцельность и единство, явно указывая на взаимосвязь кусков текста, – иногда даже весьма далеко отстоящих друг от друга в самом тексте. Это своего рода пуанта, ключевой момент, кульминация всего произведения, иногда называемая «моментом истины».

В«Гамлете» В. Шекспира, например, таким кульминационным моментом выступает сцена в 4-м акте, которая называется «Мышеловка». В этой сцене Гамлет заставляет нанятых им актёров проиграть пьесу, которая в своих основных моментах является воспроизведением самого «Гамлета». Именно благодаря этому он раскрывает истину о смерти короля-отца, – что его убил родной дядя Гамлета Клавдий, подсыпав ему яд в ухо. В этой своего рода «пьесе в пьесе» раскрывается причина того, что Гамлет медлит с местью за смерть отца – хотя ещё в самом начале пьесы он узнаёт истину от Призрака – духа умершего отца.

Атомисты вовсе не отрицают идею парменидовского Единого Бытия: «они, попросту говоря, разбили Единое на бесконечное количество неделимых частиц, но оставили за ними все те свойства неделимости, неразрушимости, бескачественности и внутренней неподвижности, которые Парменид приписывал своему Единому»69. Атом – это конкретное единство, не просто целостность как таковая, а именно данный определённый вид целого. Своей идеей Единого Парме-

нид фактически выдвинул условие необходимости организации нашего

69 Там же. С. 495.

70