Современный литературный процесс. Ч.2. Учебное пособие
.pdfЗа это время у нее в 8 издательствах вышло 20 книг, у Г. Щербаковой – 8, у Л. Петрушевской – 5 сборников и 5-томное собрание сочинений.
Значимость писателя определяет своеобразие стиля, нестандартный подход к современным проблемам, а не принадлежность автора к «прекрасной половине» человечества или «женская тематика».
Видимо, нет смысла рассматривать «женскую прозу» как жанровое единство, что закономерно по отношению к «женскому» роману, или иное целостное направление в современной литературе. Более плодотворным представляется в творчестве каждой из писательниц выделить наиболее характерные принципы и приемы. Из их совокупности должно сложиться общее представление и о проблематике, и о героях, и о своеобразии конфликтных ситуаций и путях их разрешения в «женской прозе».
Начнем разговор с В. Токаревой, как с наиболее издаваемого автора. Печатается Токарева с 60-х годов. Ею выпущено много книг, созданы сценарии фильмов. В 90-е гг. вышли сборники ее новых повестей и рассказов и переизданы ранние вещи. Все они рассчитаны на «массового» читателя. Сюжеты взяты из повседневной жизни обыкновенных людей, что и обеспечивает узнаваемость. Писательница рассказывает о знакомом, занимательно, с юмором. Но автор и ее многочисленные персонажи как-то остаются на поверхности жизни, проникая, как сказано в одной из рецензий, в лучшем случае «на полвершка вглубь»: «Рассказы точно исчерпываются в конце своей фабулой… Их всегда можно пересказать в нескольких простейших фразах». В результате получается имитация правды жизни. Вроде бы все знакомо: любовные связи и разрывы, выпивки, драки, объяснения. Но все это на уровне байки и анекдота.
Писательница утверждает, что она исповедует чеховскую школу: зачем что-то выдумывать, жизнь сама предлагает сюжеты. Но чеховскую традицию Токарева толкует слишком поверхностно. Свою тему она определила как тоску по идеалу, но под ним подразумевается, видимо, идеальный мужчина – «любовь и вокруг», как говорит она сама.
Уже ранние вещи Токаревой показали умение автора строить диалог, динамично вести повествование. Однако нельзя не согласиться с высказанной в критике оценкой, что описанные драмы возникают на пустом месте, действующие лица заменены на бездействующих. Женское сознание обытовлено. Маленькие и случайные радости героинь нельзя назвать счастьем, а их огорчения подлинным горем.
Своему читателю Токарева желает здоровья, богатства, любви и путешествий. Но, удовлетворяя потребности в легком и приятном чтении,
51
автор, видимо, не очень уважает читателя, позволяя себе явную небрежность и в характеристиках своих персонажей, и в языке.
Думается, что в лице Токаревой мы видим создателя массовой литературы. И не только потому, что широк круг ее читателей. Главная причина – в установке на легкое чтение, развлечение и отдых. Делясь житейским опытом, автор не снисходит до жизненного, остается сама
иоставляет читателя на уровне быта. (Подробнее этот вопрос рассматривается в главе о массовой литературе).
По кругу тем близка Токаревой и Г. Щербакова. Все ее произведения объединяет атмосфера любовных отношений. Не случайно название одной из давних рецензий на ее книгу – «266 страниц про любовь». Однако при общности темы очевидно явное различие Щербаковой
иТокаревой прежде всего в авторской задаче.
Хорошо зная женскую психологию, Токарева позволяет себе проигрывать самые разные варианты сюжетов – встречи и разлуки, разрывы и объединения, внезапно вспыхнувшие эмоции и воспоминания об утраченных возможностях. Занимательность предполагается именно в неожиданности сюжетных ситуаций.
Книги Щербаковой выделяются на фоне многочисленных произведений, в которых герои страдают от «безлюбья», тоски, одиночества. Ее персонажи жаждут любви и способны любить. Все бытовые неурядицы
инесчастья проходят как бы на втором плане. На первом же – эмоциональная жизнь героев. Присутствие в сюжетах Щербаковой повествователя – автобиографического или автопсихологического персонажа – позволяет читателю уловить главное намерение писательницы, которая пытается осмыслить происходящее, оценивает, сравнивает с собой, «взвешивает» силу чувств центральной героини.
Не всегда автору удается интересно выстроить сюжет, чтение порой затрудняется «накручиванием» ненужных «расследований». Однако огрехи сюжетостроения искупаются тем, что о взаимоотношениях героев написано без смакования интимных подробностей и сексуальных отклонений.
Видимо, произведения Щербаковой, мелодраматичные и по стилю,
ипо изобилию роковых тайн, скорее всего можно отнести тоже к литературе «массовой». Однако уровень их несколько выше, чем ироничночувствительное бытописание Токаревой.
Л.Улицкая пришла в литературу в конце 80-х (сборник «Бедные родственники»). В 90-е вышло две книги и состоялся ряд публикаций в «Новом мире» («Медея и ее дети», «Сонечка»,. «Зверь», «Веселые
52
похороны»).В2000году почтиодновременноопубликованжурнальныйи книжный вариант нового произведения (первое название «Путешествие в седьмую страну света», окончательное – «Казус Кукоцкого»).
На первый взгляд, во всех произведениях читателю предлагается чисто бытовой уровень отношений. Однако за ним обнаруживается достаточно серьезная и глубокая постановка вопросов – об ответственности за тех, кто живет рядом, о «бедных родственниках» и вовсе «чужих» людях, оказавшихся соседями, знакомыми, друзьями.
Правомерно ли, как это делают некоторые критики, по мотивам, характеру авторской интонации произведения Улицкой отнести к сентиментальному направлению в современной литературе? Читатель не может не почувствовать искренние интонации, внимание к любым проявлениям человечности, признание важной роли жалости в отношениях между людьми.
Сюжеты, связанные с семейными отношениями, занимают важное место и в произведениях Н. Горлановой («Роман воспитания», «Вся Пермь»). Семья по Горлановой – не столько единство по крови, сколько по духу. Круг близких людей – своя семья и друзья – стали персонажами повествования. Это создает впечатление достоверности, документальности, автобиографизма, способствует возникновению особой доверительности между автором и читателем.
Жизнь современной русской интеллигенции предстает перед читателем в эпизодах и диалогах – реакция на происходящее вокруг, умение не ныть по поводу материальных трудностей, интерес к работе, дружеские отношения с детьми, чувство юмора, скрепляющее семейные связи, – характерные черты книг Горлановой.
«Роман воспитания» привлекает и необычностью манеры повествования, и нетрадиционностью центральной коллизии. Автор противопоставляет и конфликт, и его разрешение «морали» советской прозы о воспитанниках и воспитателях. В книге рассказывается о том, как в семью взята на воспитание семилетняя девочка и что из этого получилось. Перед нами сложные уроки «педагогики», испытание выдержки. Девочка оказалась талантливой, но нечестной. Теплая заботливая атмосфера семьи не смогла справиться с задатками, полученными, видимо, от матери-алкоголички. И если брать результат, то книга о неудаче, поражении семьи Ивановых. Однако написано о жизни детей и взрослых, их взаимоотношениях, конфликтах очень живо, с явной самоиронией, без всякого стремления поучать.
53
Автобиографическая проза Марины Палей привлекла читателя ясностью,легкостьюстиля, сочетаниемжесткогоанализа илиризма,своеобразной философией жизни. Ее первая книга («Отделение пропащих») вышла
в1991 году. Затем после журнальных публикаций издательство «Лимбус Пресс»всерии«Мастер»выпустилосборник«Месторождениеветра»(1998),
вкоторый вошли и «Кабирия с Обводного канала», и «Евгеша и Аннушка», и ряд рассказов, уже признанных читателями и отмеченных критикой.
Необыкновенная сексуальность Раймонды-Моньки – Кабирии с Обводного канала – очевидно оттолкнет любителей читать о «красивой» любви. Вместе с тем, эта повесть – богатый материал для раздумья об относительности «рая» и «ада», об умении чувствовать и необходимости платить за все наслаждения.
Мир ленинградских коммуналок в произведениях М. Палей открывается не привычными для «чернушной» прозы рубежа 80–90-х гг. бытовыми безобразиями. Сегодня он интересен как почва и атмосфера,
вкоторой воспитывались характеры, формировались различные типы жизненного поведения. Там проходила школу жизни и сама Марина Палей. Училась терпению и сопротивлению, сочувствию и сопереживанию. Медицина (ее первое образование) помогала трезво и аналитично видеть и оценивать изнанку жизни. Может быть, не менее чем обучение
влитинституте, рождению писателя способствовало общение с людьми из дома детства («Поминовение»), с обитателями той квартиры, в которой она обнаружила замечательных и таких разных Евгешу и Аннушку.
Достаточно серьезно заявила себя в литературе Ирина Полянская. Первая ее книга повестей и рассказов («Предлагаемые обстоятельства») появилась в Москве в 1988 году. В 90-е гг. было несколько журнальных публикаций, самая заметная из которых – роман «Прохождение тени» («Новый мир». 1998. № 1–2). Как говорит сама Полянская, в литературе для нее «не так важны внешние события, как их отражение в душе частного человека, процесс накопления их сверхчувственного опыта, расширение сознания и память сердца».
Вромане органически сочетаются две сюжетные линии. Одна связана с духовным взрослением автобиографической героини, другая – с постепенно открывающейся ей жизнью родителей, их сложной судьбой (Полянская выросла в семье репрессированных), их непростыми отношениями между собой, состоявшейся и не состоявшейся любовью.
Встановлении героини решающее значение имеет музыка. Роман и начинается с ее поступления в музыкальное училище, где она оказывается
54
водной группе со слепыми мальчиками. Лишенные зрения юноши обладают абсолютным музыкальным слухом. Обделенные судьбой, они при этом сказочно богаты талантом. Но и данный от Бога талант не гарантирует высоту чувств, хотя, как утверждает Полянская, слепые не могут быть людьми дурными в силу «абсолютного доверия к жизни».
Склонность к самоанализу помогает молодой героине понять соучеников по музыкальному училищу, себя, родителей, почувствовать сердцем и обрести силу для принятия решений.
Особое место среди современных писателей-женщин занимает Светлана Алексиевич. Все ее книги («У войны не женское лицо», «Цинковые мальчики», «Зачарованные смертью», «Чернобльская молитва») построены на «человеческих документах» – записях исповедей, рассказов, воспоминаний участников событий. Предмет ее исследования – не события, но отношение к ним тех, кто оказался вольными или невольными участниками, – история души, а не самого факта.
Свою задачу автор формулирует на первой странице каждой книги, а затем как бы устраняется, передает слово своим героям. Алексиевич
водном из интервью поделилась соображениями о роли автора в подобных произведениях, где слово предоставлено только персонажам. Прямые высказывания героев текста, их «голоса» даются без всякого авторского вмешательства, но в них с обязательностью отражается и ее видение мира. Чтобы все это расслышать, раствориться во всем этом, надо обладать особым слухом и – обязательно – оставаться собой: «Моя концепция как бы спрятана в этом отборе и монтаже».
По убеждению писателя, ее тексты приобретают характер «документа» благодаря отсутствию комментария. Она не уточняет, не дополняет рассказы, но помогает выговориться времени, людям. Эти предельно искренние, дышащие болью, страданием, кровью страницы исповедей, чтобы стать фактом искусства, должны были войти в связь друг с другом, зазвучать рядом и в определенной последовательности.
Алексиевич в своих беседах с читателями не раз размышляла о тонкой грани между литературой и публицистикой. Она убеждена, что главная задача публициста – найти фокус, нужную концентрацию материала, чтобы написанное отделилось, вышло из потока жизни.
Алексиевич из числа тех писателей, кто обращается к самым болевым проблемам, связанным с судьбой не отдельных людей, но всей страны, а то и всего человечества: «Чернобыль не просто катастрофа, это грань между одним миром и другим. Чернобылем человек замахнулся на все живое».
55
Автором найдена интересная форма повествования. Перед нами раскрывается не только множество свидетельств, мнений, но сосуществуют самые разные подходы. Своими мыслями, раздумьями делятся учитель и инженер, крестьянин и историк. Все размышления подчинены поиску ответа на главный вопрос: «Так что же такое Чернобыль?». Сама стилистика вещи помогает соединить этот разнородный материал: серию исповедей, монологи, диалоги, варианты «хора» (детский, солдатский, народный).
Публицистическая проза Алексиевич – художественный документ кровавой эпохи. Но автор не запугивает читателя, а развивает в нем сознание сопричастности ко всему происходящему и необходимости осмысления личной ответственности за завтрашний день.
Уровнем мастерства, разнообразием стилистических и жанровых решений, вниманием к онтологической проблематике выделяются Людмила Петрушевская и Татьяна Толстая.
В90-егодывышлонесколькопрозаическихсборниковЛ.Петрушевской, выпущено собрание сочинений. Особенностям ее поэтики посвящены работы А. Барзах, О. Славниковой, С. Бавина, Л. Панн и др.
Разнообразие жанров, к которым обращается Петрушевская в последние годы, сочетается с единством творческой задачи. Петрушевская прослеживает, как происходит деформация личности под влиянием среды, пытается дать «срез внутреннего мира» современного человека, показав его на пороге жизни и смерти; она видит его в самом разном «обличье» – от привычного до невероятного, вплоть до превращения в насекомое. Автор обыгрывает позицию «стороннего наблюдателя», отказывается от писательского «всеведения».
Исследователи творчества Петрушевской справедливо отмечают, что ее интересует не быт обывателя, а его сознание. Частные ситуации в рассказах становятся притчей, приобретают обобщенный смысл. Общее ощущение тревоги за человека от писателя передается читателю. Но даже профессиональные читатели порой оказываются загипнотизированы мрачным восприятием мира. В рецензии О. Славниковай подчеркнуто бесстрашие и беспощадность Петрушевской в художественном изображении всяческих болезней, бедствий, вопиющих несправедливостей: «Произведения Петрушевской выразили распад окружающей действительности и сами заразились этим распадом».
Славникова и сказки Петрушевской воспринимает в том же ключе, хотя на самом деле фантастика помогает снять и трагические интонации, и безысходность смысла самих ситуаций. Думается, что, только
56
преодолев «тупиковость» в восприятии произведений Петрушевской, можно по-настоящему оценить ее место в современной литературе.
Обсуждение творчества Татьяны Толстой в критике и читательской среде значительно оживилось после выхода в свет в 2000 году ее романа «Кысь». Интерес широкой аудитории был поддержан издателями: вслед за романом были выпущены сборники рассказов («Ночь», «Река Оккервиль»), статьи, эссе и фельетоны («День»).
Среди самых разноречивых отзывов на роман часто звучала мысль
освоего рода итоговом произведении в творчестве мастера и в постмодернистской литературе в целом. При этом в одних случаях речь шла
онеоправданных ожиданиях, в других – подтверждалась его значимость, обобщающий смысл образов.
Впостмодернистком произведении главный интерес представляет сам текст, в котором реальность отражается во всем своем алогизме. Не имеет значения степень похожести, – автор играет со словом, с известными и неизвестными цитатами, экспериментирует, смешивая различные стили, лексические пласты. Смешение, сочетание разнопланового можно рассматривать как основной прием. Эта «техника» приоткрывается в восприятии книг Бенедиктом. Вот он на базаре видит рядом «Козу-дерезу», «Вечный зов» и «Основы дифференциального исчисления». Получив доступ в библиотеку тестя, он знакомит нас со своими принципами классификации книг: «Маринина, маринады и соления, художники-маринисты; «Му-му», «Нана», «Шу-Шу» и т. д. Автор позволяет себе вволю поиздеваться над имитацией «духовной пищи».
Каждый состоявшийся писатель хочет дать свою картину времени. Она получилась у Толстой, может быть, чрезмерно сгущенной, прячущей за стилизацией авторское лицо. Однако роман «Кысь» действительно подвел итог в использовании приемов изображения мнимой духовности, кажущихся идеалов, мотивов и способов борьбы с инакомыслием.
Рассмотренные примеры убеждают, что само понятие «женская проза» весьма условно. Естественно, что чаще всего в основе сюжетов всех авторов – любовь. Любовь как смысл жизни – и трагедия отсутствия любви; любовь духовная, самоотверженная – и любовь плотская; любовь вне зависимости от брака – и проблемы семейных отношений.
Различие наблюдается не столько в тематике, сколько в принципах авторского подхода, в решаемых задачах. Книги Токаревой созданы для отдыха, в них очевидна установка писателя-беллетриста. Произведения Щербаковой и Улицкой – пример современного сентиментализма,
57
они дают пищу уму и сердцу читателя. Повести Палей, Горлановой, Полянской привлекают психологическим анализом, ироничностью повествования. Произведения Петрушевской читаются с напряжением и болью. Даже ее «веселые» сказки представляют собой острый анализ деградации человека. Художественно-документальные книги Алексиевич бьют тревогу, будят нашу совесть.
Творчество большого писателя нельзя ограничивать рамками какого бы то ни было направления или течения. Такие авторы, как Л. Петрушевская, Т. Толстая, сами представляют литературное явление.
Литература
Алексиевич С. В поисках вечного человека // Дружба народов. 1998. № 5. С. 213–274.
Алексиевич С. Моя единственная жизнь // Вопросы литературы. 1996. № 1. С. 205–222.
Василенко С. «Новые амазонки». Об истории первой женской писательской группы. Постперестроечное время // Меценат и мир. Рязань, 2000. № 11–12. С. 120–123.
Васильева М. Так сложилось // Дружба народов. 1998. № 4. С. 208–217. Вейли Р. Мир, где состарились сказки: Социокультурный генезис
прозы В. Токаревой // Литературное обозрение. 1993. № 2. С. 24–29. Вишневецкая М. «Проза – это когда…» // Вопросы литературы.
2000. № 5. С. 286–313.
Габриэлян Н. Фантомные пространства, требующие человеческих жертв (О современной руссккой женской прозе) // Общественные науки и современность. 1993. № 3. С. 173–182.
Галина М. Деструктивное начало в женской прозе // Общественные науки и современность. 2001. № 5. С. 173–181.
Гощило Е. Художественная оптика Петрушевской: Ни одного «луча света в темном царстве» // Русская литература ХХ века: Направления и течения. Екатеринбург, 1996. Вып 3. С. 190–210.
Иванова Н. И. Птицу паулин изрубить на каклеты // Знамя. 2001. № 3. С. 219–221.
Катаев Ф. Людмила Петрушевская в садах других возможностей. Восемь лет спустя // Вопросы литературы. 2012. № 3. С. 131–146.
Кутлемина И. Опыт прочтения сказок Л. Петрушевской в контексте ее творчества // Классика и современность. Архангельск, 1999. С. 150–165.
58
Лебедушкина О. Книга царств и возможностей // Дружба народов. 1998. № 4. С. 199–207.
Останкова О. Чистая зона Ирины Полянской // Лит. газета. 1998. № 13. С. 10.
Савкина И. Женская проза – без кавычек // Литературная учеба. 1998. № 3. С. 71–75.
Славникова О. Петрушевская и пустота // Вопросы литературы. 2000. № 2. С. 47–61.
Саксена Р. Русская женская проза ХХ1 века. Мир глазами русской женщины // Миры литературного перевода. М., 2015. С. 233–240.
Ржевская Е. У войны – лицо войны // Вопросы литературы. 1996. № 2. С. 182–221.
Щеглова Е. Несбывшаяся мечта: О прозе Людмилы Улицкой // Звезда. 2012. № 3. С. 216–229.
Задание
Характеризовать творчество одной из современных писательниц.
ПРИМЕРЫ АНАЛИЗА:
«УРОВНИ» ИНТЕРПРЕТАЦИИ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТЕКСТА («НАСТОЯЩИЕ СКАЗКИ» Л. ПЕТРУШЕВСКОЙ)
Говоря об интерпретации текста, мы имеем в виду не всесторонний анализ произведения по одному из выбранных параметров (мотивный, образный, контекстный и др.), а выяснение принципов подхода к истолкованию авторского замысла.
Выделение понятия «уровни» связано с возможностью по-разному интерпретировать одно и то же произведение, раскрывая тайны творческой лаборатории писателя в его работе со словом, в игре с читателями, в моделировании образов.
Как правило, к интерпретации текста мы подходим с конкретной задачей – выяснить особенности образной системы, обнаружить авторское «присутствие» и т. д. Важна при этом четкость в постановке задачи, чему и способствует определение уровня (аспекта) интерпретации: стилистический, интертекстуальный, жанровый, читательский.
Для рассмотрения вопроса об уровнях интерпретации жанр литературной сказки выбран не случайно. Именно в условном, театральном мире сказки с очевидностью приоткрывается своеобразие авторского
59
стиля, умение писателя «спрятаться» за героями, специфика соотношения элементов фантастики с узнаваемыми реалиями обычной жизни.
Втворчестве Петрушевской сказки занимают одно из центральных мест. Не будем их распределять по тематике (волшебные, животные, лингвистические и т. д.), а возьмем один из вариантов авторского объединения сказок в сборник – книгу «Настоящие сказки» (М. : Вагриус, 1997).
Сегодня можно констатировать устойчивый интерес критиков и литературоведов к творчеству Петрушевской. Высказанное в статье
И.В. Кутлеминой замечание о невнимании исследователей к сказкам Петрушевской (1, с. 153) уже не актуально. Работы, посвященные этому аспекту творчества писательницы, опубликованы в сборниках, вышедших в Москве, Екатеринбурге, Кургане, Петрозаводске. На некоторые из них в дальнейшем будем ссылаться.
Выделим как наиболее значимый в процессе интерпретации текста стилистический уровень. Об особенностях стилистики сказок Петрушевской убедительно писала Т. Н. Маркова (2, 3). Она отмечала игровые элементы, своеобразие обращения с традицией, лексические коллажи,использование«черного»юмора,двойнуюиронию.Подчеркнем в аспекте нашей темы значимость выявления не просто стилистического своеобразия, а тех возможностей, которые оно автору открывает.
Обилие разговорных оборотов, обращений, утверждений помогает автору создать особую атмосферу общения с читателем-слушателем. Приведем несколько примеров. В начале сказки о девочках-близнецах («Крапива и Малина») в их доме все благополучно и весело, предсказание злой соседки пока не сбылось. В скобках автор замечает: «а кто, собственно, сказал, что она была колдунья? Сплетни и все» (6, с. 89).
Всказке «Королева Лир» подобных замечаний, оговорок, уточнений много: «Чему только учат королей?» (6, с. 122); пожизненное заключение сочетается с лишением водительских прав и права, «сидя в тюрьме, смотреть по телевизору на королевскую семью» (6, с. 133).
Каким бы серьезным ни было содержание сказки, мы постоянно чувствуем авторское лукавство, легкую или горькую насмешку. Вспомним слова о волшебнике, который не помог во время пожара: «Волшебник – не благотворительная организация и не Красный Крест, чтобы немедленно приходить на помощь. Он не занимается мелочами» («Новые приключения Елены Прекрасной») (6, с. 10). Вспомним ехидное замечание о принцессе, нашедшей черную икру: «…она вообще-то терпеть
60